вилами писано, судьбой предписано

— Отстань от меня со своей меткой! — верещит Хан, уходя быстрым шагом от преследующего его Минхо. — Я не твоя собственность! — Ханни, — пытается мягко убедить его тот. — Почему ты противишься? Я должен буду это сделать рано или поздно... — Вот. Ещё рано, — грозно припечатывает Хан, резко останавливаясь и едва не снося с ног уткнувшегося в его спину Минхо. — Ханни, мне невыносимо думать, что кто-то ещё может касаться тебя... — тихо говорит Минхо, осторожно кладёт ладонь на его плечо, но тот сбрасывает её. — Да? — раздаётся в ответ с горечью. — А мне было очень приятно, когда ты заявлялся в дом с чужими запахами на себе... — Я же не мог свои мании проводить рядом с тобой... Ты ещё не определился, вот мне и приходилось уходить, чтобы переживать их хотя бы не в одиночку. Ханни! Это ничего не значило! — Мерзость! Хан выплёвывает последнее слово и снова бежит вдоль берега, не желая слушать какие-либо оправдания в свой затылок. Чонин, ставший невольным свидетелем этого разговора, еле заметно хмурит брови. Очевидно, что у этих двоих что-то происходит; но ему, как самому младшему в семье, об этом знать не положено. Он садится на холодную землю, смотря на спокойную гладь Озера. В кои-то веки отец великодушно разрешил провести это полнолуние с папой, не забирая его на свои сношения. Впрочем, русалки в полнолуния не могут оборачиваться людьми; Чонин знает это не понаслышке. Его собственный хвост, такой же огненно-рыжий, как его волосы, являет себя миру только в дни великих праздников. Но несмотря на это, он научился нырять и плавать так глубоко, как могут только русалки; и отцу знать об этом точно не нужно. На замену удалившихся голосов дяди Хана и Минхо приходит истошный испуганный визг. Чонин лениво оборачивается и не сдерживает злорадный смех. Чертила со всех ног бежит к Озеру, подгоняемый громко гогочущим гусем. Чонин мимолётом размышляет, чем же он так разозлил грозу их двора, что тот решил пуститься в погоню. Происходящее мешается с внезапно наползающими воспоминаниями, и Чонин упирается взглядом в бескрайнюю даль воды, мысленно погружаясь в события такой далёкой давности... ...Хан понимает, что начинает понемногу уставать. Тётя Бёль нагружает его домашними делами так, словно от этого зависит вся их дальнейшая судьба. Брат поменял давно установившиеся в таборе традиции, сделав впервые в истории главной по дому альфу, а не омегу. Бёль держит на плечах всё своё хозяйство впридачу с хозяйством Чана вот уже восемь лет, три из которых наставляет самого Хана. Приготовление еды, уборка в доме, включая стирку, копошение в огороде и на скотном дворе... Голова кругом от такого количества работы... Неужели в их таборе десятилетиями не уважали омег и запирали их, как каких-то служанок?.. Пятнадцатилетнему подростку не больно-то хочется торчать у плиты целыми днями, потому он выбирает помощь со стиркой и баней. По крайней мере, это какое-никакое, но живое движение. Он носится к колодцу с вёдрами тяжелее его самого, раскладывает на заднем дворе дома тёти Бёль одежду; верх в одну корзину, низ — в другую. Строгие цыганские заветы: стирать рубашки отдельно от штанов с брюками; довольно кропотливо, но никто не смеет перечить. Хан щедро плещет из ковша ледяной водой, хватает кусок скользкого мыла и широкими движениями растирает его по ткани. Яркое солнце над головой жарит так, что к телу прилипает рубашка, свистнутая у Минхо; почему он и решил заняться стиркой собственных, уже загвазданных вещей. Хан мучится недолго, вскоре сбрасывая её с себя и оставаясь в насквозь промокшей майке. Сквозь весёлые щебетания птиц и перепалку домашнего скота его слух ловит осторожные шаги, а тело машинально сдвигается в сторону. Помяни чёрта... — Как дела? — Минхо искрится от счастливой улыбки, и солнечный свет красиво играет в его волосах. — Помочь? — Уйди, — толкает его бедром Хан, осознавая, что бесстыдно долго пялится на него. — Тётя Бёль же наругает. — Ты же не омега — тихо говорит Минхо, даже и не думая сдвигаться, теперь касаясь плечом оголённой руки распалённого Хана. — Всего лишь помогаешь по дому. — Вот она и пользуется, пока есть возможность, — усмехается тот. — А вдруг я альфой определюсь?.. — Это станет проблемой, Ханни, — полушутя отзывается Минхо. — Нашу пару точно не одобрят... Хан замирает на секунду, а затем брызгает мыльной водой на смеющегося Минхо. Порой его глупые шуточки раздражают до трясучки, но сейчас он слишком занят, чтобы долго размышлять обо всём, что вылетает изо рта этого хитрого кота. — А ты почём знаешь, что станешь альфой? — глумливо спрашивает Хан, полоща в тазу любимую рубашку. — Я так чувствую, — пожимает плечами Минхо, тряхнув головой. Переливы света в его шевелюре снова привлекают внимание Хана, и он вперивается взглядом в лицо напротив. — Да и мама говорит... — Ага-ага, — фыркает Хан, наконец отмирая. — Она же гадалка, она всё-ё-ё-ё знает... Минхо не отвечает, задумчиво уставившись на вспотевшего Хана. Оглядывает прилипшие ко лбу кудряшки и неосознанно тянется убрать их, чтобы не мешали. Хан застывает с раскрытым ртом и бешено забившимся сердцем. Ну, это точно было делать необязательно... — Минхо... Ты что... — Ханни... — каким-то извиняющимся тоном говорит Минхо, отводя взгляд. — Чан... Хан разом мрачнеет, услышав имя брата. Он совсем забыл, что посылал друга узнать кое-что у барона. Судя по всему, ответ и в этот раз пришёл неутешительный. — Чонин ещё маленький, а у него очень много дел... В общем, нужно ещё время. — Не смей его оправдывать, — резко выплёвывает Хан, кидая выжатые вещи в чистый таз. — Отнеси в дом. Я устал. Минхо подчиняется без вопросов, с лёгкостью подхватывая тяжёлые тазы и таща их вслед за прямой спиной Хана. Настроение портится моментально и насовсем. Впервые Хан ощущает острую жажду выпить, забыться и уснуть крепким сном без сновидений и мелькания знакомых лиц перед глазами. Сказываются воспоминания о глушащем боль в спирте отце; Хан горько усмехается. Впрочем, ничто не мешает ему осуществить задуманное. Он крадёт бутылку ореховой настойки из подпола тёти Бёль и забирается в свою комнату, смежную с комнатой Минхо. Тот обычно где-то шляется до полуночи, и Хану совершенно не хочется знать, где. Хочется стереть образ этого наглого кота со своих мыслей навсегда. Его ужасно раздражает его присутствие рядом, когда нужно и не нужно. И от того мучительно больно осознавать, что его влечёт к Минхо. К его мягкому голосу, тёплым объятиям, нелепым шуточкам и запаху. Хоть он ещё не определился в свои шестнадцать, Хан чувствует от него сладость молока, понимая, что это заворачивает его в вихрь чувств всё сильнее. Жгучие слёзы бегут по щекам, а резкая спиртовая гадость стекает по глотке в желудок, вороша кровь. Он не хочет ощущать ничего, но вопреки всему... Вся его сущность просится, тянется к тому, с кем он рос эти пятнадцать лет... Именно поэтому он и хотел вернуться в отчий дом, под опеку брата, чтобы погасить этот невыразимый пожар внутри. Но... Чёртов ребёнок разрушил все его надежды... Хан выглядывает из окна во двор. Его помутневший от алкоголя взгляд натыкается на ярко-рыжую макушку, копошащуюся в песке; ненависть хлещет по позвоночнику, разгоняет злость, клокочет в груди обидой. Братик умудрился заделать ребёнка нечисти!.. Мало им было того, что произошло после смерти отца... Хан заставляет себя подняться с места и плетётся к выходу. Он обречённо понимает, что всё равно не сможет сделать ничего: ни брату, ни племяннику, ни кому-либо ещё. Проще утопиться, чтобы потом гореть в огне Подземья. Он проходит мимо резвящегося мелкого, высоко задрав голову и не обращая внимания на его просящие глаза, и устремляется к Озеру. Водная гладь красиво отражает зеленеющие вдали деревья, клонящееся к закату солнце, и Хан завидует ему. Хотелось бы ему вот так скрыться за горизонтом, чтобы спокойно пережить ночь, забыть всё и вернуться с новыми силами, восхищаться другими и радовать остальных. Он плюхается на поросший травой берег, кидая тоскливый взгляд на стоящий неподалёку дом барона. Как же, эту махину видно за несколько вёрст; чтобы каждому было понятно, кто правит этой деревней. Очередной глоток раздирающей горло жидкости кружит голову. Жуткая жалость к самому себе сменяется гневом, и Хан громко, во весь голос, кричит на воду: — Зачем ты появился?! Всё было прекрасно, пока ты не принёс этого чёртового ребёнка! Шунэса? Вода не отвечает ему, даже не колеблется хоть сколько-нибудь в попытке утешить. Природа готовится ко сну, оставаясь глухой к взываниям бушующего пьяного подростка на берегу. — Я... я мог вернуться к брату... — бормочет под нос Хан, понуро склонив голову. — Мог расти рядом с ним. Не видеть этого красивого лица... Минхо... Чтоб ты провалился... Кар тукэ дрэ бул... Хан ложится на траву, вдыхая запахи цветов, сорняков, слегка влажной земли. Мысли кружит всё сильнее, а в животе отчаянно крутится тревожная печаль. Это точно не похоже на переходный возраст или что-то подобное. Он влюбляется в Минхо всё сильнее, с каждым днём лишь хуже, и не может избежать встреч с ним, чтобы сердце не прыгало в пятки и не горячило кровь внутри. Невыносимо... Обоняние слышит чужой запах, и что-то вновь переворачивается за рёбрами. На берег выходит встревоженный Минхо, ещё издалека почуявший хмельной шлейф от Хана. Он осторожно садится рядом и медленно поднимает поплывшего парня с земли, вжимает в себя, дарит мягкие объятия. — Уходи, — вяло бормочет тот, пихаясь руками и дёргая ногами. Сладкое тепло от чужого тела ложится приятной истомой куда-то в грудь, заставляя хотеть большего. — Минхо, уходи, прошу... — Я никогда не оставлю тебя, Ханни, — серьёзно отзывается Минхо в его макушку. Его жаркое дыхание щекочет шею сзади, и Хан снова дёргается. — Обещаю... — Что? — Хан отстраняется, чтобы посмотреть в его глаза. Лицо перед ним плывёт, опьяневшее сознание отказывается давать чёткую картинку. — Что ты там обещаешь, Минхо? Он несдержанно пищит, вдруг оказываясь на земле с нависающим над ним Минхо. Взгляд на минуту возвращает ясность, и Хан видит расширившиеся зрачки напротив, хватает ртом жаркое дыхание, и ладони машинально упираются в плечи. Минхо смело ложится всем телом сверху на него и шепчет в ухо своим гипнотическим голосом: — Я обещаю, что встречу с тобой твоё первое цветение, Ханни. Или манию. Хан мимолётно ловит мысль, что этот искуситель только и думает, что о сношениях, как его лица касаются тёплые пальцы. Легонько убирают щекочущую травинку, большой палец мягко нажимает на нижнюю губу, вынуждая раскрыть рот. Бесстыдно, призывно, словно... Минхо склоняется ниже и приникает к искусанным губам своими, горячими, напористыми, желанными... Ладонь Хана против его же воли ползёт в густую шевелюру, сжимает волоски, привлекает ещё ближе, до непозволительности. Сладкий аромат молока заполняет все внутренности и приглушает его собственный, пропахший спиртом и еловыми шишками. Кровь медленным тягучим потоком устремляется в пах. Хан с трудом отстраняет от себя взбудораженного Минхо, слегка пихая в грудь. Его щёки так сильно горят, что хоть сейчас бери и разводи костёр. Минхо усмехается, усаживаясь рядом и находя на ощупь дрожащую ладошку Хана. Тот с обречённостью понимает, что они только что всё испортили, перешагнув все грани дозволенного. Прохлада от воды пробирается под кожу, постепенно успокаивая похмельный дурман. Они молча сидят на берегу, держась за руки и не смотря друг на друга. Из-за кустов позади них воровато выглядывает любопытная рыжая макушка восьмилетнего Чонина. Этот маленький непоседа раздразнил гуся на дворе тёти Бёль и стремглав умчался от него к Озеру, невольно став свидетелем первого поцелуя своего дяди и его друга. Первой мыслью стреляет, конечно, что надо рассказать отцу. Так не должно быть. Это дядя Хан, он ещё маленький. Не настолько, как сам Чонин, и всё же... Слушая рассказы взрослых на посиделках у костра, Чонин запоминает, что неопределившимся людям запрещено вступать в какие-либо отношения. Так было всегда, с незапамятных времён, и продолжается до сих пор. Первая мания или цветение становится тем самым моментом, когда дозволено всё. Однако Чонин доверяется чутью. Хан — его родная кровь; пусть и живущая за несколько домов от него, но всё же семья. Он слышал пьяные причитания Хана, смутно подозревая, что тот расстроен из-за чего-то, очень важного для него. Чонин не может понимать некоторых вещей; например, почему родной брат отца не живёт вместе с ними, но одно он знает точно: ему нельзя выдавать чужой секрет. Чонин загадочно молчит всю ночь до следующего утра, отпрашивается у отца к тёте Бёль и бежит сразу в комнату дяди Хана, держа в руке мокрое холодное полотенце. Он всегда так ухаживал за отцом после гулянок и знает, что это может помочь. В нос ударяет застоявшийся похмельный запах. Хан лежит на своей кровати, не шевелясь, на полу стоит тазик и большой стакан с водой. Вероятно, кто-то уже позаботился о страдальце, но Чонин всё равно смело взбирается на постель рядом с дядей. — Ох... — Потревоженный чужой вознёй, Хан издаёт мучительный стон. — Мелочь... Его подбрасывает на кровати в приступе, и он резво склоняется над тазиком, издавая жуткие звуки. Чонин едва морщится, но осторожно тянется вперёд, неуклюже укладывая Хана обратно на подушку. Протирает его лицо мокрой тряпкой, собирая пот и горячку. Точно так же неловко тянется к стакану и медленно подносит ко рту Хана. Ослабевший Хан даже не сопротивляется, лишь тихо мычит и кусает бледные губы. Впервые за всю его недолгую жизнь Чонина охватывает жалость, до тоскливого скрипа в груди, и ему хочется обнять Хана, просто так. Чтобы тот знал, что он не один. — Дядя, — звонко лепечет Чонин, вжавшись костлявым телом в Хана. — Я тебя люблю, дядя! Поправляйся! Хан застывает, окутанный конечностями мелкого, предчувствуя надвигающиеся слёзы. Он ведь... ни в чём не виноват. Он — всего лишь ребёнок, который пришёл его утешить. Несмотря на холодность, отчуждение, нежелание видеть. Хан кряхтит, легонько хлопает ладонью по лопаткам племяша, и грустная улыбка трогает его губы. Кажется, даже дикая головная боль и тошнота отступают на минуту, пока они сидят, сплетённые руками. В комнату с шумом вваливается Чан. Хан видит на его лице строгое намерение отчитать брата за всю херню, но оно исчезает почти сразу же. Чан окидывает взглядом их, обнимающихся и трясущихся от невольных слёз, и в два шага оказывается рядом, присоединяясь к объятиям. Его широкая ладонь гладит мокрый затылок Хана, а он сам шепчет что-то неразборчивое в его макушку. Хан уже не может сдерживать горьких рыданий; он плачет, уткнувшись брату в плечо, а рядом на талии висит Чонин. Тревожащее кишки давление отпускает, погружая всё тело в умиротворение и спокойствие. Словно слёзы вместе с солью вымывают все сомнения и плохие мысли... Хан просыпается спустя несколько часов. Он чувствует, что щёки опухли от рыданий, а лихорадка с остатками алкогольного дурмана испарилась. Он слышит шуршание дождя за окном и чей-то тихий выдох в ногах. Ну, конечно. Минхо снова оправдывает своё звание большого кота. Минхо подползает ближе, заставляя Хана недовольно заворчать от тяжести тела. Он не говорит ни слова, забирается за его спину и обхватывает горячими руками, роняя на себя. Теперь под тёплым одеялом становится невыносимо жарко; кровь ошпаривает лицо, бросается в живот, в пах, нервозно крутит внутренности. Минхо ладонью ловит бешеное сердцебиение Хана, но воспринимает всё по-своему. — Поспи ещё, — мягко журчит в шею сбоку, а к уголкам глаз подбирается влага. Хан упрямо мотает головой, прогоняя её. — Легче станет. Не станет, отрешённо думает Хан, машинально обхватывая руки Минхо и прижимаясь к ним щекой. Шелестящий за окном дождь, разнеживающее тепло Минхо и его размеренное дыхание вновь вгоняют в сонливость, расслабляют тело, и Хан сдаётся. Он обмякает, полностью завалившись назад, на чужую грудную клетку, но Минхо молчаливо терпит, крепко удерживая его в своих руках. Чонин сидит на кухне, изо всех сил вслушиваясь в негромкие перешёптывания взрослых. Тётя Бёль что-то яростно выговаривает отцу, пока тот стоит, уперев взгляд в пол. Вот это да, увидеть, как отца отчитывает другой альфа... Чонину хочется задержать это в памяти навсегда, и он оттопыривает ухо в сторону льющегося разговора. — Бедный мальчик хочет домой, Чанни, кхэр! — шипит тётя Бёль, размахивая руками. — Он и так натерпелся от Кана, Навь ему дом, а ты... Что ты за брат! Чан что-то неслышно бормочет в ответ, складывая руки на груди, но тётю Бёль это не устраивает, и она громко фыркает в возмущении. — Я безмерно уважаю тебя как барона, Чан. — Её голос твердеет. — Но как брат ты с треском облажался. Хан-а страдает. — Неужели ему плохо у тебя?.. — Он вот-вот определится, Чан! А у меня в доме растущий альфа, ты хоть понимаешь... Дальнейшие слова перекрывает оглушительный раскат грома на улице, и Чонин вздрагивает. В голове что-то шевелится, будто пытается пробраться в его мысли, что его безмерно пугает. Он моментально отвлекается от перепалки отца с тётей Бёль и забивается в угол, схватившись за волосы. Его страшит это незнакомое ощущение присутствия мыслей. «Чонин». Чонин осторожно приоткрывает один глаз, мотает головой. Взрослые всё ещё разговаривают, а рядом, кроме резвящегося с клубочком рыжего котёнка, никого. Он сухо сглатывает, вновь погружаясь в сознание. «Это папа, сына. Не бойся, я рядом». — Па... па? — несмело шепчет Чонин, зажмурившись. Он ощущает чужое присутствие где-то за гранью, прямо в его мыслях, в его голове. И... это самое присутствие какое-то мягкое, нежное, как объятия родного человека. «Ты наконец-то услышал меня»... ...Рядом громко фыркает Сынмин, и Чонин разом приходит в себя. Он что, всё это время рассказывал о своих воспоминаниях Чертиле?.. Дурная привычка разговаривать вслух с самим собой... — Так ты у нас мыслекопатель? — Тебя не касается, Чертила, — ровным тоном произносит Чонин. Ему всё ещё обидно за тот случай с раскуроченным окном на чердаке, пиздюли за которое получили почему-то они оба. — Иди отсюда. — Хватит быть таким злым, — притворно дуется Сынмин. Поднявшийся ветер треплет его синий свитер, заставляя цепочку на шее бултыхаться, словно она из бумаги. — Как омега себя ведёшь, право слово... — Сам ты омега, — на автомате отзывается Чонин, вглядываясь в Озеро. Волны, потревоженные порывом, накатывают на берег, с какой-то неохотой отползая обратно. — Что-то странное... — А? — переспрашивает Сынмин и отшатывается от брошенного колючего взгляда. — Что странного? — В прошлом году в это время уже выпал снег, — задумчиво тянет Чонин. — У нас Карачун на носу, а ты глянь. Озеро живое. Словно в подтверждение его слов, Озеро вновь накатывает волну на берег, обнимая мелкие камушки и забирая с собой высохшие травинки. — Что-то с природой происходит, — раздаётся над их головами, и Чонину даже не надо оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот голос. Колдун и правда зачастил в их деревню, отец верно заметил. — Наверное, вы и есть причина всему этому. — Мы? — возмущённо вскидывается Сынмин, но, наткнувшись на непроницаемый взгляд Феликса, усаживается обратно. — Я вообще тут не при чём... — Ты, может, и правда не при чём, — отзывается Феликс, глядя на веселящиеся с ветром волны Озера. — А вот Язва точно как-то на это повлиял. И Чонин не может винить колдуна за такие мысли. Папа говорил ему, что в Озере тоже что-то случилось; ну, помимо того, что он сам заприметил грустного Хёнджина на берегу и положил на него глаз. К счастью, невежда Хван, будучи неспособным замечать нечисть, не распознал мелькнувший в воде синий хвост с розовыми плавниками и решил, что ему показалось. «Да и к лучшему, меньше знает — крепче спит», — думает Чонин, тут же получая мысленный ответ: «А лучше всего спится на глубине...» — Пап... «Я тоже переживаю, сына. Озеро не замёрзло в срок. Это не к добру». — Ага, — фыркает Чонин, не обращая внимания на уставившегося на него с подозрением Сынмина, — самое недоброе будет, когда Батя узнает, что ты в Язву влюбился. Феликс еле заметно дёргается, сжав губы в полоску, и это не укрывается от рассматривающего его украдкой Сынмина. Он хихикает, сделав свои выводы, и снова смотрит на Озеро. Теперь его тоже неясно колет тревога. Всё-таки, не стоило, наверное, трогать тот указатель...