вилами писано, судьбой предписано

Резкая вспышка боли будит Хёнджина, и он со скрипом поднимает тело. Голова кажется раскалённым чугуном, во рту — помойка, не иначе, а промежность горит адским пламенем. Он осторожно отбрасывает одеяло, осматривая и не замечая в паху ничего сверхвыдающегося. Что... случилось накануне?.. Хёнджин прислоняется спиной к стене и пытается залезть в воспоминания, однако головная боль яростно заявляет, что идея, мягко говоря, говно. Он шипит, хватаясь за волосы, и замечает следы от зубов на ладони и запястье. Чего... Отрывок прошлого дня плавает на поверхности мозга. Хёнджин смутно припоминает, что вчера отмечали день рождения бабули Сыльги. Он медленно плетётся на непривычно тихую и пустую кухню, чтобы успокоить жажду и тошноту. Отражение в зеркале пугает: лохматое, с синяками под глазами и бледной кожей нечто жадно глотает ледяную воду, держа стакан в дрожащих пальцах. Вероятно, он снова набухался, как в старые добрые; только он уже давно забыл, что такое похмелье. Организм будто адаптировался к постоянной циркуляции спирта по венам, поэтому даже после самых отвязных тусовок Хван просыпался как огурчик. Что же изменилось сейчас?.. Хёнджин принюхивается, пытаясь понять, кто ещё находится в доме. Жжёное дерево, оплетённое черникой, — мелкие неподалёку, причём вдвоём. Валерьянка — где-то совсем на отдалении, значит, Хан у себя. Чан же не обнаруживается ни по запаху, ни физически. Чонин с Сынмином сопят в четыре дырочки, обнявшись на диване, и Хван хихикает, едва заглянув в гостиную. Ну и милота, честное слово. Он уходит обратно на кухню, но притормаживает рядом с лестницей на второй этаж. Знакомый бутылёк, валяющийся у подножия, одним быстрым, громким и стыдным фрагментом вечера прыгает в сознание... ...Чонин заговорщически прикладывает палец к губам, притаившись за столом. Хёнджин фыркает, а сердце заходится от адреналина: спалят или нет? В комнату врывается чёрт, за мгновение оценивает обстановку и уже раскрывает рот, чтобы позвать кого-нибудь, как Хёнджин набрасывается на него из-за угла и зажимает ему губы. Сынмин брыкается полторы секунды, но быстро сдаётся под натиском усилившихся феромонов альфы. — Вы чё тут? — шепчет он, падая на пол рядом с Чонином, получая в ответ шиканье. — Я в деле! — Нам запретили пить, — огорчённо бормочет Хёнджин. — Вы ещё мелкие, а мне... «Ты и так алкаш, куда тебе. Сиди с Чонином и компот распивай». Жестокие слова колдуна всё ещё обидно ударяют по ушам, и в душе разрастается какое-то детское желание доказать обратное. Каким образом? Правильно, спиздить и напиться самостоятельно. Пока все остальные разводят костёр на заднем дворе дома Минхо, он быстро кооперируется со скучающим Чонином и делает его своим подельником в миссии по поиску алкоголя для дальнейшего его употребления в две — уже три — наглые рожи. Чонин осторожно, прижавшись к полу, ползёт мимо комнаты бабули Сыльги к комоду, где виднеется целый ряд из бутылочек, приготовленных на праздник. Хёнджин нервно кусает губы, вспоминает про свою цель стоять на шухере и нервно выглядывает в окно: никого. Он кивает мелкому, и тот хватает сразу две ближайшие бутылки, одним резким рывком отползая обратно. — Фух, — вытирает он несуществующий пот и передаёт брякнувшие стекляшки Хёнджину. Воровато оглядывается на комнату и кивает головой в сторону выхода. — Пошли к нам. — На чердак, — радостно добавляет Сынмин. — Зря убирались, что ли? Хёнджин в нетерпении подпрыгивает, вышагивая в компании мелких обратно к дому барона. Внутри греется томительное ожидание: он и так больше месяца воздерживался, что теперь, не имеет права хотя бы стаканчик пропустить?.. Это же не наркота, а так, веселящий напиток... На секунду колется совесть: правильно ли он делает, что втягивает в это несовершеннолетних?.. Однако восторженное восхищение на лице одного и ярое любопытство у второго мгновенно уталкивают писки совести туда, откуда та пришла. Он сам попробовал водку в тринадцать, так что... Они взбираются на чердак, плюхаются на всё ещё пыльный пол и потирают руки в предвкушении. Мимолётно в глазах Сынмина проносится сомнение, и он недоверчиво уточняет: — А вы так уверены, что тут алкоголь?.. — Открой и понюхай, — предлагает Чонин, раскручивая крышку на одной из бутылок. Комнату тут же окутывает резкий запах дёгтя напополам с удушливым мускусом. — Буэ! Это чё такое?! Хёнджин с замирающим сердцем тянется ко второй, только сейчас замечая, какие они разные. Та, что отброшена Чонином, — пузатая, зелёная, как дешёвая соджу из его мира, а у него — вытянутая, почти благородная, прозрачная, с бордовой жидкостью внутри. Он осторожно открывает её и с облегчением распознаёт знакомую спиртовую резь. Ещё и с вишней... — Ну?.. — выжидательно пялится на него Чонин, и Хвана внезапно простреливает идея. — На «камень-ножницы-бумага» разыграем? — с хитрой улыбкой предлагает он, грабастая второй бутылёк. — Кто первый проиграет — пьёт эту дрянь. — Ну и ужас, — неуверенно тянет Чонин, но на сторону Хвана неожиданно встаёт Сынмин: — Слабó, Русалка? Чонин кусает губу, щуря глаза, но решительно тянет вперёд кулак, показывая, что готов, и Хёнджин считает до трёх. Мелкие оказываются упорными; ну, или везучими. Три раза подряд выпадает ничья, затем вылетает Сынмин. И ещё через два раза — Чонин. Он ликующе вскрикивает и, зажав нос, снова вскрывает пузырёк с вонючей жидкостью. — Прошу, мистер Язва, — гундосит он под звонкий смех Сынмина. Хёнджин с гордостью принимает поражение и под ехидные хихиканья нечисти, набрав воздуха в лёгкие, делает крупный глоток. На удивление, на вкус эта странная настойка оказывается сладкой, поэтому пролетает по пищеводу, как миленькая, и Хван довольно ухмыляется. — Открывай вторую, пока тут всё не провоняло этой сранью, — торопит он Чонина, отпихивая от себя бутылёк. — Фу, от тебя несёт, как от свиньи, — морщится тот, хватанув запаха, и Хёнджин с мерзкой улыбочкой выдыхает прямо в его лицо. — Да бля! Фу! Уйди! Сынмин в голос ржёт с их перепалки и первый выхватывает бутылку с настойкой, отпивая сразу много и морщась от вдаривших по носу паров спирта. Хёнджин наблюдает за ним, прикусив губу, и улыбается. Они же совсем не умеют пить... — Не налегайте, малышня, — строго говорит он, забирая алкоголь и блаженно вдыхая приятный запах забродившей вишни. Он и не подозревал, как на самом деле истосковался по нему. Пожалуй, даже больше, чем по собственному дому и родным. Интересно, а скучают ли они по нему?.. — Э? — Чонин машет ладонью перед лицом зависшего Хёнджина и тянется забрать бутылку, но тот резко отмирает и припадает к горлышку. — Нихрена ты хлещешь... — Так, как я, делать не надо, — говорит наставительно Хван, оторвавшись от вяжущей сладости. Удивительно, но эта настойка пьётся так странно легко... Лишь бы с утра не накрыло. — По глоточку. Усекли? — Будешь нас ещё учить, ага, — фыркает Чонин, отпивая следом. Судя по сморщившемуся лицу, вкус ему явно не нравится. — Фе. Хёнджин расслабленно смеётся. Тепло, перетёкшее из глотки в желудок, привычно взъерошивает вены, несётся по кровотоку, усиливает пульс. В штанах почему-то становится некомфортно; но он думает, что просто как-то неудачно уселся на груду оставшихся тряпок. Он елозит задом, но мало помогает. Алкоголь потихоньку забирает способность мыслить, кружит голову; лица мелких расплываются. — Ну и га-а-а-адость, — тянет уже набуханный Чонин и валится на всё ещё трезвого Сынмина. — Как вы это пьёте... — Я один тут, Русалка, — хмыкает чёрт, послушно обхватывая тело завалившегося на него парня. — Язву не считаем, он дерево. — Слышь, сам бревно, — икает Хёнджин и падает на пол. Головокружение становится всё сильнее, а щёки горят. И... не только щёки. — Ого, — тянется из Чонина, и на секунду он даже светлеет сознанием. — Я знал, коншн, что ты любишь вишню... но настолько? Язва, ты... Сынмин внимательно осматривает замершего на полу Хёнджину, замечает топорщащиеся на причинном месте штаны и снова ржёт в голос, чуть ли не тыкая пальцем в него. Чонин тоже пофыркивает, пытаясь держаться за доски и сохранять вертикальное положение. — Вас оставить наедине с этой прекрасной бутылочкой? — игриво спрашивает Сынмин, прикусывая ноготь большого пальца, однако его взгляд задерживается на раскрасневшемся Чонине. — Отстаньте... — стонет Хёнджин. Пульс бьётся бешеным зверем в живот, дыхания не хватает: воздух вокруг кажется слишком жарким. Кожа покрывается испариной, рот пересыхает от частых вдохов, а голова грозится лопнуть от бьющей в виски крови. Он бы подумал, что это снова мания, но... Его не тянет так, как это было несколько дней назад. У него просто... стояк. Хёнджин пробует подняться, но тщетно: стены плывут, потолок падает, а мельтешащие цветные макушки перед глазами провоцируют дикую слабость. Он вяло дёргает напряжённой рукой, хватая аж целое нихуя, и глухо стонет. Где-то на периферии сознания он слышит тихие перешёптывания: — Может, позовём кого? — Судя по заплетающемуся языку, это Чонин. — Мало ли тут помрёт... — Этот-то? — хмыкает второй голос. — От самоублажения ещё никто не умирал. По крайней мере, при мне. Пойдём-ка отсюда, мало ли... Под руку ещё попадём, хи-хи... Всего через несколько минут и пару громких раздосадованных вскриков он остаётся в одиночестве с лихорадкой. Кожа горит, жжётся, так и просит раздеться, высвободить возбуждение, и Хёнджин не может с этим бороться. Он стягивает непослушными руками штаны, нечаянно касаясь разгорячённого паха. Вот бы сейчас сюда омегу... На секунду ему кажется, что запах вишнёвой настойки усиливается, перебивается еловыми шишками, и на чердак заглядывает кто-то, принёсший мимолётное облако прохлады. Хван поворачивает голову, замечая в проёме разозлённого Феликса. — Ты что творишь?! — зло шипит он и одним шагом оказывается рядом. — Тебе же было велено сидеть с Чонином в доме! С ума сошёл?! Хёнджин вяло отмахивается от него, устраивая ладони на требующем внимания члене, и Феликс давится возмущением и готовыми сорваться с губ выкриками. Он только сейчас замечает состояние Хвана и плюхается на колени рядом. Оглядев комнату, он натыкается взглядом на пузырёк в углу и обречённо стонет. — Ты что, выпил это? — возмущённо спрашивает Феликс, тыча пальцем в валяющуюся рядом бутылочку. — Идиот... — Дай мне руку, Колдун, — пьяно ухмыляется Хван, тянется влажными горячими ладонями к взбешённому Феликсу и тут же получает по рукам. — Злюка... — Это для потенции, дурила ты кромешная, — выдыхает Феликс, осматривая елозящего Хёнджина. — Ты и так альфа в самом расцвете, тебе оно зачем... — А подписывать бутылки надо, — показывает ему язык Хван, задержав его между губ на секунду дольше положенного. — Ага, так и вижу, стоят на праздничном столе в ряд. «Чтобы член стоял», «Чтобы запах убирал», «Чтобы альфа свой нос куда не надо не совал», — доносится в ответ раздражённое. — Что мне с тобой делать? — Помогай, Колдун, — следует приказным тоном. — Это твоя настойка дурацкая виновата... — Это твоя наглость виновата, Язва, — снова сердится Феликс и одним рывком поднимает не сопротивляющегося Хёнджина на ноги. — Натяни штаны, в баню пошли. Хёнджин подчиняется скорее на автомате, чем действительно осознавая свои действия. Спиртовая вишня на его рецепторах мешается с запахом мокрой листвы и коры дерева, лишь сильнее возбуждая. И... это так странно... Можно ли считать, что его заводит другой альфа?.. Колдун затаскивает его в уже остывшую баню и довольно жёстко кидает на полку, следом сдирая одежду. Приятная прохлада ласкает кожу, щекотя напряжённые вены на руках, и Хёнджин блаженно улыбается. Феликс, секунду разглядывая его раскинутое по доске тело, тоже расплывается в гаденькой улыбке. Тянется к ковшу, зачёрпывает холодную воду из бачка и плещет на живот разнеженного Хвана. — А-а-а! — резко вскрикивает тот, однако его возбуждение не исчезает ни на одну долю секунды. Вода нагревается прямо на коже. — Колдун ебучий... — Ты мне надоел, — цедит Феликс, усаживается рядом и рывком разворачивает Хвана на живот, оттопырив его задницу. — Когда ты перестанешь создавать другим проблемы?! — Когда ты меня трахнешь, — вдруг кидает Хёнджин и дёргает телом. Его ладонь бесстыдно ложится на пах в попытке избавиться от напряжённого возбуждения. Он двигает пальцами хаотично, жадно, быстро; но всё равно этого недостаточно. Феликс следит за этим блядством скорее с любопытством, чем с раздражением; его щёки краснеют от смущения, когда Хёнджин со стоном бросает на него взгляд из-за плеча. Просящий, нет, умоляющий, потемневший, почти безумный. Феликс тянет руку ко всё ещё оттопыренной заднице. — Прикуси ладонь, Язва. Хёнджин послушно подчиняется, вцепляется зубами в запястье второй руки и тут же вскрикивает от неожиданности, почувствовав внутри грубые чужие пальцы. Смазанные лишь слюной, они царапают мимолётной болью, растягивая, массируя, двигаясь так же хаотично и беспорядочно, как и его собственная ладонь. Но всё это так потрясающе и ужасно сочетается, что ему даже нравится. Вторая рука Феликса сжимает его ягодицу, вынуждая практически насаживаться на его пальцы, хрипеть, елозить. Колени разъезжаются в стороны, но Хван упорно дрочит себе, двигает задницей вперёд-назад, стонет, как последняя шлюха, но вожделение никак не хочет покидать его вены. Феликс разворачивает его на спину, и Хёнджин видит его взгляд: жадный, колючий взгляд человека, который изнывает от желания, но ничего не может сделать. Хван маньячно улыбается, но улыбка тотчас же стирается громким выдохом. Пальцы всё ещё массируют его внутри, вынуждая извиваться и впиваться зубами в ладонь всё сильнее. Пульс хреначит бешено, рвано, вторит его пропадающему дыханию. Несмотря на прохладу бани, кожу всё ещё жарит, а касание разгорячённым телом нависшего сверху Феликса мощно шарахает током. — Ты похож на омегу, которого я трахал последним, — дерзко выпаливает Хёнджин прямо в лицо колдуну, ловит злой взгляд, и его пальцы легко выскальзывают, оставляя после себя неуютную пустоту. — За языком следи, Язва, иначе взаправду трахну, — глухо говорит Феликс, и в его тоне нет ни намёка на шутку. — Ты постоянно провоцируешь меня на подобные вещи. Тебе не стыдно? — Стыдно мне было, когда... — пытается сказать Хёнджин, но между ног упирается горячее, твёрдое. — Ах!.. Он изливается на живот, чувствуя толчкообразные приливы удовольствия по всему телу, щекочущие, волнительные, приятные. Он ощущает, насколько потная его кожа и как горит внутри от неаккуратных движений колдуна. Дыхание постепенно приходит в норму; но вот лежать под чужим тяжёлым взглядом становится невмоготу. — Доволен? — доносится тихо от Феликса. — Урок усвоил? Хёнджин думает отнюдь не о том, что он больше никогда не возьмёт без спроса чью-то вещь. Он вперивается тупым взглядом в пах Феликса, где очевидно заметен выпирающий бугорок, и думает о том, что... был бы не прочь снова попробовать на вкус его член... ...Хёнджин усаживается прямо на ступеньку и хватается за горящее лицо. Всегда, когда его накрывает непрошенным возбуждением, рядом оказывается этот чёртов лесной альфа и творит с ним безумные вещи. И что самое страшное — он всегда позволяет. Может ли это что-то значить?.. Хёнджин обещает себе подумать об этом завтра, когда головная боль отступит, забрав с собой запоздалый стыд со смущением. В коридоре появляется заспанный и взъерошенный Чонин, запинается за Хвана и слабо вскрикивает, тут же хватаясь за голову. Хёнджин поднимает на него сочувствующий взгляд. — С первым похмельем, Русалка, — говорит он, пытаясь ехидничать, но ему самому слишком херово для подобных выпадов. — Больше никогда, — хрипит Чонин и скрывается на кухне, оставив после себя запах переспелой черники. — Все вы так говорите, — хмыкает Хёнджин, широко зевает и решительно поднимается с места. Кажется, пора поговорить с этим колдуном и обозначить чёткие границы. Хоть и страшно. Хоть и не хочется... Коридор заливает прохладный воздух: в дом заходит не менее замотанный Чан. Его лицо выглядит бледным и осунувшимся, а от него самого за километр несёт чистым спиртом. Хёнджин отшатывается в сторону, стараясь не дышать и даже не смотреть на вусмерть пьяного цыгана. Тот улыбается в пустоту и плетётся в спальню, даже не замечая его. — Повезло, Батя не запалит, — скрипит из кухни Чонин, приклеенный к стакану с водой. Он так жадно поглощает живительную влагу, что горло Хвана вновь пересыхает от жажды. — Э, моё! Хёнджин бесцеремонно выхватывает стакан из руки Чонина и дохлёбывает остаток воды. Обиженное выражение лица мелкого чуть улучшает его настроение, и он уходит к себе с намерением поспать ещё немного: часы показывают семь утра. Едва коснувшись подушки, он вспоминает ещё кое-что. То, из-за чего щёки снова заливаются краской, а сердце колотится сильнее, как в каком-то ёбаном припадке. ...Хёнджин тянется к Феликсу, мажет ладонью по паху, но тот категорично отходит в сторону. Он раздражён, взбудоражен и зол одновременно; и именно по этой причине Хвану хочется, необходимо это сделать. Однако колдун жёстко ударяет его по пальцам и цедит сквозь зубы: — Убери руки, альфа. И почему-то Хёнджину это видится оскорблением. Пьянящий туман в голове не позволяет залезть поглубже в голову, чтобы осознать, а тело машинально тянется к пятящемуся на выход Феликсу. Густые капли белой жидкости текут с его живота вниз, когда он неуклюже поднимается с полки и делает шаг в сторону Феликса. — С тобой тут носятся, как с отелившейся коровой, — выдыхает тот, хмурясь. — А ты всякие непотребства творишь. Где-то на отдалении разумности у Хёнджина проскальзывает догадка: Феликса тоже необъяснимо тянет к нему, и это взрывает колдуну мозг, заводит в тупик, что, в целом, понять можно. Но что Хван не может понять, так это почему тот упрямо отказывается от взаимности и продолжает настойчиво отмахиваться от него и отступать вглубь парной?.. — Боже, Колдун, просто дай мне... — Я тебе не омега, Хёнджин. Гневные слова повисают в воздухе, больно шпарят по затылку. Хёнджин фокусирует плывущий взгляд на непроницаемом лице колдуна. Несмотря на очевидно бушующие эмоции, внешне он спокоен, даже расслаблен. Просто продолжает отходить спиной вперёд, не давая Хвану приблизиться дальше, чем на вытянутую руку, даже на половину. — Упрямый, — фыркает Хёнджин, сдаваясь. — Я виноват, что тот омега был похож на тебя?.. — Не смей мне больше такого говорить, ты понял? — подозрительно ровным тоном говорит Феликс и, раскрыв дверь в предбанник, исчезает, оставляя тяжёлый запах еловых веток, которые будто физически набиваются в глотку и колются. И это... больно. Во всех смыслах. ...Хёнджин очухивается окончательно в самый разгар дня под звуки оживившихся домочадцев. Голову больше не жмёт тисками, а желудок требует еды. Он бодро вскакивает с кровати и спешит на кухню, где уже, как и всегда, хозяйничает Хан, напевая какую-то песню на цыганском. Не глядя, он ставит на стол тарелку со свежеприготовленной лапшой, пока Хван приводит своё лицо в порядок, и почти мгновенно исчезает. Наверное, правильно делает... Хёнджин видит чью-то тень в окне и усмехается. Как бы ни злился колдун на него за вчерашнюю выходку, и всё равно он приходит в избу Чана. Ему даже интересно, какую отмазку придумает он сегодня, чтобы появиться на пороге этого дома?.. Помятый с похмелья Чан сходит за таковую, пропуская Феликса в коридор и дыша на него перегаром. Колдун невесело хмыкает, протягивая ему склянку с лечебным раствором. — Хорошо отметили? — интересуется он, специально игнорируя замершего у лестницы Хвана. — Тебе редко отвары требуются... — Сычоль споил, чёрт проклятый. Его не перепьёшь... — Я бы поспорил... — едко хмыкает Феликс, наконец смотря на Хёнджина. Ему противно от этого взгляда. От него веет холодом, отчуждённостью и совсем слегка — пренебрежением. Сильный еловый запах гулко падает в кишки, и Хёнджин рывком вскакивает на лестницу, влетая сначала на второй этаж и пугая собравшегося спускаться Хана, а затем на третий, на пахнущий пылью и разлитой по полу вишней чердак. Интуитивно он предсказывает появление Феликса и не ошибается: всего через пару минут тот впархивает следом, осторожно прикрыв дверь. Хёнджин падает на старую подушку на полу и размышляет, с чего начать уже давно затянувшийся разговор, но как назло, голова абсолютно пуста. Но зато Феликсу точно есть, что сказать. — Ты что вчера учудил?.. — тихо спрашивает он, прислоняясь к двери. — Они же несовершеннолетние... — Ха, — хмыкает Хёнджин и похлопывает по подушке рядышком, получая в ответ уничижительный взгляд. — Эти детишки кого угодно перепьют, если захотят... Феликс надувается злостью, сжимая губы до состояния бледной полоски. Хван снова хмыкает и манит его пальцем, как какую-то собачку. — Присядь, Колдун, я не кусаюсь, — с нотками веселья в голосе говорит Хёнджин. — Ну, по крайней мере, пока. Феликс глубоко вздыхает, всё-таки усаживаясь рядом и разглядывая качающегося из стороны в сторону Хвана. Внешне он старается не показывать волнения, играясь в дурачка, но его запах колеблется, выдавая всю подноготную. — Тебя на альф вдруг потянуло? — рывком впрыгивает в неловкий разговор Хёнджин, уставившись прямо в его лицо. — Типа, смотрите, какой я не ебаться сильный, даже других альф возбуждаю? — В этом доме ты единственный, кто возбуждается рядом с альфой, — парирует Феликс. — Ты уверен, что не ошибся с полом?.. — О, я в этом более чем уверен, — заверяет его Хван, не в силах отвести взгляд от сощуренных глаз напротив. — Просто... Ты какой-то не такой. И ты меня не возбуждаешь! Я, вообще-то, запах вишни люблю, а от тебя древесиной несёт, как от лесоруба... Феликс внезапно застывает, словно задумавшись о чём-то. Хёнджин хихикает и нагло заваливается на его колени, разворошив свои волосы. Чёрные прядки падают на лицо, щекоча щёки. Феликс как заворожённый аккуратно убирает его волоски за уши, случайно касаясь хряща, и Хёнджин резко перестаёт веселиться. Он садится прямо, смотрит в глаза Феликса, долго, внимательно, настырно. Что-то за этим ореховым обрамлением тянет Хёнджина вперёд изучить, узнать. Попробовать... Он прикусывает губу, ведёт взглядом по очертаниям лица, вдыхает запах. Хёнджину уже пора перестать спрашивать себя, какого чёрта его, альфу, влечёт к другому альфе с древесным ароматом, забивающимся во все мыслимые и немыслимые отверстия. По крайней мере, самому себе он в этом смело признаётся. Феликс послушно замирает, следя за тем, что делает Хёнджин. Его феромоны колеблются, вызывая у Хвана раздражение напополам с интересом. Помутневший взгляд ползёт дальше, к линии челюсти, огибает шею, застревает на выглянувшей из-под рубашки ключице. Хёнджина ведёт вперёд. Едва-едва, будто с намёком и с вопросом. Феликс облизывает губы, и Хван слышит его хриплый выдох между. Желание растёт, и он подползает ближе, мягко касаясь своим коленом его. Пальцы осторожно, аккуратно ложатся на бедро Феликса. Он осознаёт, что его ладонь горячая, вспотевшая; так сильно бьётся в груди сердце. Феликс снова выдыхает свой запах, и Хёнджин решительно наклоняется к нему. Сухие губы неосторожно мажут по напряжённой шее; по коже бегут мелкие мурашки, потревоженные горячим выдохом в венку. Феликс дёргается, но не отстраняется; будто давая безмолвное согласие, из любопытства, что же будет дальше. Хёнджин усмехается. — Разреши? — шепчет он в покрасневшее ухо и, неловко елозя, перебирается за спину застывшего как изваяние колдуна. — Только не бей. Уже почти позабытая натура соблазнителя-завоевателя выходит на арену, и Хёнджин облизывается, устраивая свой подбородок на плече вздрогнувшего Феликса. Его ладонь медленно забирается под рубашку на тощем теле, пальчиками пробегается по натянутым мышцам живота. Чужой запах тяжелеет и будто становится слаще. Феликс не двигается и всё равно не отталкивает. Он глубоко дышит, сдерживая очевидные внутренние сомнения, но по его шее и видимой части груди бегут мурашки от дыхания Хёнджина. Тот пробирается ладонью под штаны Феликса, бесцеремонно, смело, и наглаживает мгновенно отреагировавший пах. Хёнджин довольно выдыхает ему в шею: — Нравится?.. Впрочем, даже игнор воспринимается Хёнджином как знак к продолжению; он уверенно обхватывает член Феликса, высвобождая его, и медленно гладит чувствительную кожу. Горячий выдох жарит руку, и Хёнджин снова улыбается. О, как ему нравится всё, что сейчас происходит... Он размазывает капельки смазки, ведёт пальцами вниз, наблюдая за собственными действиями. В сущности, здесь нет ничего такого, всё естественно и банально, но... Но ему так хочется. Касаться, заводить, вдыхать аромат леса грудной клеткой и плавиться от собственного возбуждения. Феликс цедит несмелый стон, и это приводит Хёнджина в восторг. Пальцы сжимаются чуть сильнее, сдавливая и массируя, и Феликс не держит равновесие, падая спиной на Хёнджина. Хёнджин чувствует, как тело дрожит в его объятиях, и носом трётся о венку на шее, вынуждая Феликса отвернуть лицо в другую сторону. Но и это его не устраивает; он резко хватает подбородок Феликса и приводит к своему, целуя сразу глубоко и бесстыдно. Натянутый, как струна, колдун не сдерживает стон прямо в рот Хёнджина, но отвечает на поцелуй. Его губы мокрые, жаркие, пахнущие ягодами; Хёнджину не хватает воздуха, он захлёбывается, но не отступает. Ладонь уже живёт сама по себе; её ритм рваный, хаотичный, бессвязный, но именно это скручивает Феликса, заставляя дёргаться и постанывать. Вторая рука Хвана ложится на грудь Феликса, теперь полностью вжимая его в чужую. — Ах... — сладко щекочет нервы, Хёнджин улыбается прямо в поцелуй, хватает зубами нижнюю губу Феликса и легонько оттягивает на себя. — М-м-м... Хёнджин отстраняется на секунду, чтобы взглянуть в раскрасневшееся лицо Феликса. На его коже проступают веснушки, хаотично раскиданные по щекам, и от увиденной картины в паху тяжелеет с такой силой, что мысли глохнут на мгновение, заменяя себя ультразвуком. Взгляд Феликса поплывший, блядский; он подаётся вперёд, падая на губы Хёнджина, и разворачивается к нему полностью, теперь вжимая в шкаф позади и яростно, жарко терзая его рот. Древесный запах становится сильнее, примешивает к себе мокрую листву. — Феликс... — шепчет Хёнджин, ощущая себя на грани, чтобы взорваться на кучу разрозненных осколков. — Нам надо... — Ты сам начал это, — раздаётся в ответ низкое, почти рычащее, а маленькие горячие пальцы ложатся на его пах. — Неужели остановишься на полпути? Хёнджин всматривается в его глаза, где сквозь желание ясно читается вызов, и сдаётся. Приспускает штаны, позволяя им соприкоснуться внизу, и касание кожи к коже шарахает в голову почти до боли. Феликс внизу такой горячий, влажный; его смазки с лихвой хватит на двоих, поэтому Хёнджин обхватывает их обоих ладонью, вновь запечатывая стонущий рот своим. Феликс хватается пальцами за его плечи, хаотично водит подушечками по лопаткам, выдыхает сквозь зубы. Внутри разгорается просто ёбаный пожар из эйфории, пищащего до визга пульса и дикой жажды чужого тела. Жар, смешанный с пóтом и лесным запахом, оседает на языке, заставляя Хёнджина пуститься в какой-то дикий, почти животный, темп. Феликс изливается первым, пряча протяжный выдох между губ улыбающегося Хёнджина. Вот и поговорили, блять... — А ты не хотел, упрямый, — ласково шепчет Хёнджин, за что получает кусачий поцелуй, выбивший остатки сил, дыхания и контроля. Он кончает мгновенно, выдыхая в рот Феликса. — В следующий раз, Язва, — прорывается через пелену удовольствия низкое, — за такое я тебя точно трахну. И мне плевать, что ты альфа.