вилами писано, судьбой предписано

Люд снова ропщет. На этот раз — пугливо, дивясь отсутствию снежного покрывала на улицах. Их запахи колеблются, рвутся, точно натянутая до хруста нить, затягивают за собой в жерло тревоги. Колдун задумчиво смотрит на серый горизонт. В стылом воздухе он ощущает присутствие изморози, но та будто не решается прорываться неукротимым снегопадом на землю. И даже жаждущие ледяной смерти люди не могут убедить её поддаться их воле. Природа неотвратимо поворачивает вспять. Её тревожит пустое, глупое; то, что она не может изгнать из себя. То, что является её частью. То, что невозможно отвернуть. Феликс хмурится, силится забраться хотя бы в свою голову, ощупать потихоньку застывающие думы. Тщетно: собственные мысленные потуги не дают ответов. Голые ветви деревьев дрожат на ветру, стонут, требуют спасительное сонное снежное покрывало. Колдун хочет пообещать, что скоро, но не желает обманывать друзей. Всё придёт, когда время настанет. «Добрый дядька Карачун, не серчай, не злися!» Первые воззвания разносятся под небом, и это отогревает замёрзшие ступни Феликса. Он распрямляет плечи, снова всматриваясь в хмурые тучи. Непогода в Карачун сулит раннюю весну... «Щедро одаряем, нами почитаем; приходи, угостись, добрый дедушка, не злись!» То знаменует начало привычных ритуалов. Этот народ с жаркой кровью в венах не испугать происками нечистых сил, и уж тем более — превратностями погоды. Они очищают дома, выносят ненужное, как и из мыслей уносятся беды и смута. «Забери от нас невзгоды, замети снегами пыль! Водим, водим хороводы, чтоб мороз не погубил!» Общий дух, сотканный из сотен голосов, крепчает, наполняет неведомой силой изнутри. Они выходят из домов в нелепых, разукрашенных краской масках. Веселятся, танцуют, жгут костры; отпугивают нечисть, что силится пробраться сквозь тонкую завесу меж мирами. Феликс не может повлиять на это. Сейчас власть Карачуна. Он, если сам того возжелает, разнесет гонцов по всему свету, и тогда несдобровать. Но люди несут свой неугасаемый свет, яркую надежду, робкие мечты, вручают духу мрака и холода, и он добреет. Сегодня нечисть уйдёт из деревни, не принеся никаких бедствий. Или других нехристей... ...Хёнджину счастливится стать невольной частью подготовки к празднику. Как он понимает из разговоров цыган, некий Карачун здесь заменяет привычные ему Рождество и новый год. И конечно, любой праздник в этой чистоплюйской деревне означает одно: придётся пидорить весь дом. Хан припахивает его выносить из дома многочисленные ковры, чтобы, развесив их на специальной перекладине за домом, выбивать из них пыль. Чонин весело показывает, как это делается, и исчезает в вихрях пыли, сославшись на уборку в конюшне. Справедливости ради, он действительно уходит в небольшой сарай рядом с пастбищем, сграбастав по пути шатающегося без дела Сынмина. Хёнджин остаётся один на один с охапкой ковров и пластиковой ракеткой для бадминтона. — Будь сейчас снежно, было бы проще, — говорит образовавшийся за спиной Чан. На его плече болтается свёрнутый в рулон ковёр, ранее висевший на стене в гостиной. — Снежку накидал и айда, веником прошёлся. А так приходится пылью дышать. Он с размаху закидывает свою ношу на перекладину, расправляя складки и дотошно выравнивая оба конца. Сейчас Хвану он кажется тем самым стереотипным альфой из детских книжек, что выглядит и ведёт себя как одна большая гора мышц. И он даже не знает, восхищаться этому или же завидовать. — Мухобойку возьми, эта дрянь развалится после первого удара, — хмыкает Чан, бросив взгляд на ракетку в руке Хёнджина. — Чонин-а! Его громкий голос разносится по двору, и из конюшни выглядывает взлохмаченная голова мелкого. Судя по яркому румянцу на его щеках, имел место быть какой-то спор с Чертилой. Следом за ним из сарая вылетают брошенные с поразительно ювелирной точностью вилы, втыкаясь в полуметре от испугавшегося Чонина. Тот разом передумывает идти на зов отца и влетает обратно. Хёнджин мысленно визуализирует их неловкую, детскую драку и поворачивается на нахмурившегося Чана. — Их нельзя вдвоём оставлять, — грустно констатирует тот. — Попрошу бабулю, чтобы почаще Сынмина к себе звала. — Много чести бабке возиться с Чертилой, — хмыкает Хёнджин, цепляясь за любую возможность отлынивать от работы. — У бабули свои причины, — задумчиво тянет Чан, с беспокойством разглядывая сарай. — Что-то неспокойно мне... Он размашистым шагом удаляется к конюшне и врывается внутрь, разворошив кучки сена на входе. Секунду ничего не происходит, а затем раздаётся истошный крик. Сынмин вылетает из сарая и несётся к дому, будто в спину гонят все черти его рода. На пороге снова появляется взбешённый до крайней точки кипения Чан. Хёнджин даже видит пар, исходящий от его кожи, смешанный с запахом спирта. — Чем Чертила провинился? — осторожно спрашивает Хван подошедшего барона. — Он мне сына зажимать удумал! Кровь поганая! — ругается громко Чан, бросая свирепые взгляды в сторону убежавшего чёрта. — Детишки растут, что в этом такого? — бормочет Хёнджин, ненароком вспоминая свои первые похождения по омегам. Было время... — Черти — искусители, они испокон веков суются к людям и сношают всех подряд, — с отвращением отзывается Чан. — Я-то уж надеялся, что он, как бета, не станет руки распускать. Ишь ты... Барон не выдерживает и всё же пускается в погоню за уже давно усвиставшим далеко за пределы дома Сынмином, и к Хёнджину выходит Чонин, поправляющий рубашку. Окинув его подозрительным взглядом и не заметив ничего предосудительного, Хван уточняет: — Чё у вас случилось? — Да там, — досадливо машет рукой русал. — Насовал мне соломы за воротник, а Батя всё не так понял... — Гиперопека, — вставляет с умным видом Хёнджин, ловя в ответ непонимание на чужом лице. — Ну, когда родитель чересчур заботится о ребёнке... — Да где он заботится, — фыркает Чонин. — Он боится, что я омегой определюсь. Он хоть и альфа, но папка-то омега... Короче... — Шансы пятьдесят на пятьдесят, — заканчивает за него Хёнджин и уныло смотрит на качающийся на ветру ковёр. — Ну и дичь... — Работай давай, — подгоняет его русал. — Ночью Карачун придёт и за жопу тяпнет, если отлынивать будешь. — Я сам кого хочешь тяпну, — хмыкает Хёнджин, сразу вспоминая про Хана. — Ага, щас, — словно читает его мысли Чонин и грозит пальцем. — Они сегодня с Минхо к Дубу идут, даже не думай влезать. — Кто бы сомневался, наши палочка с выручалочкой за ручки гуляют, — усмехается Хёнджин. На удивление, ему совершенно спокойно от мысли о невозможности приударить за этим вредной омегой. Конечно, лишним бы не было, но... «Я тебя точно трахну. И мне плевать, что ты альфа» С того дня Феликс так и не появляется в доме барона, заперевшись в своей избушке в лесу. Никого из местных это не удивляет: им привычнее, когда колдун сидит в своей каморке, а не шляется по полям; кажется, львиную долю народа он попросту пугает. Хёнджин не может понять, рад он этому факту либо наоборот. Несмотря на то, что случилось на чердаке, покоя не дают слова Феликса. И вкус его губ. По телу бежит волнующий жар, едва Хван вспоминает их жадные, мокрые поцелуи наверху. Какого хрена это всё происходит и почему они оба позволяют этому всему случаться? У Хёнджина нет однозначных ответов. Он машинально лупит по ковру ракеткой, выбивая целые столпы пыли, чихает, но упорно продолжает свою работу. Этот ебучий колдун никак не хочет смываться с подкорки мозга... В щиколотку тычется что-то маленькое и кусачее; Хван в изумлении смотрит на землю и замечает маленькую ласку, замершую возле его ноги. Она чего-то хочет?.. Он осторожно опускается на колени, чтобы не спугнуть зверька, но та и не думает сбегать, лишь покорно ждёт, вытянувшись вверх. — И чего ты пришла? — буркает смущённо Хёнджин, недоверчиво протягивая ей палец. Та пробует его на зуб и забирается в его ладонь. — Шпионить будешь? Маленькая хищница перебегает по руке и устраивается на плече Хвана, даже и не думая убегать. Хёнджин хитро усмехается. — Ладно, я тебя себе оставлю тогда, — ехидничает он вслух, но и это не прогоняет настойчивого зверька. — Будешь Черри. Зверёк прыгает на другое плечо, словно молчаливо соглашаясь на сделку, а затем и вовсе с комфортом обустраивается прямо на перекладине, где болтается уже почти выбитый ковёр. Хёнджин наблюдает за умывающейся лаской, и ему чудится, что это тот же самый зверёк, что удивил его в тот день на берегу Озера, когда он увидел истинное лицо Чертилы. Кто ж его знает, этого колдуна. Вдруг у него целая стая таких зверёнышей? Единственный, кто удивляется новому жителю дома, это Сынмин. Притихший, вероятно, из-за взбучки от Чана, он с какой-то нежностью забирает с плеча Хвана ласку и удаляется к себе в комнату, что-то шепча ей. Хёнджин не задерживает это в голове: прямо перед ним маячит оттопыренный зад Хана, намывающего пол в коридоре. Альфа-натура вновь даёт о себе знать, и Хёнджин, в этот раз успешно, оставляет смачный шлепок на округлых ягодицах, довольно лыбясь от испуганного вскрика. Вопреки ожиданиям, омега не взрывается возмущениями и не осыпает Хвана злостными выкриками. Он лишь выпрямляется: вспотевший, раскрасневшийся от пыхтения враскоряку, уставший; и смущённо улыбается. Потирает задницу и возвращается к своему делу, только теперь предусмотрительно присев на корточки. Хёнджин бы соврал, если бы сказал, что не удивился этому. Вернее сказать, его это даже насторожило. Что задумал этот омега?.. — Тебе помочь? — дружелюбно интересуется Хёнджин, не находя в себе силы отвести взгляд от картины перед глазами. — Ты? Помочь? — неверяще раздаётся снизу, и Хан оборачивается на него. — Мне не послышалось? Язва помощь предлагает? Хёнджин закатывает глаза, а потом — рукава, решительно забирает мокрую тряпку из холодных рук Хана, мягко отталкивая его бедром. Уж полы мыть многого ума не надо... Так он считает, пока не поскальзывается пару раз на мокром и не летит задницей на твёрдый холодный пол, отбивая копчик. Но пасовать под изучающим взглядом омеги — всё равно, что сдаться и вручить его тому оборотню без борьбы, поэтому он усердно натирает уже потрёпанный от старости линолеум, забив на грязь под ногтями и липкий холод. Хан, хоть и кажется заинтересованным, на самом деле стоит, уткнувшись плечом в косяк двери и взглядом — в одну точку позади Хёнджина. Судя по всему, его что-то гложет, и Хван предполагает по колеблющемуся аромату валерьянки от него, что у омеги скоро наступит цветение. — Так, время выбрасывать всё лишнее, — раздаётся внезапный голос из сеней, и в коридор впархивает разгорячённый от уборки Чонин. — Чертила где?.. — Этого с собой заберите, — кивает на распластанного по полу Хёнджина Хан, всё ещё обитая где-то в своей голове. — Эй, я так-то полезным делом занят! — справедливо возмущается тот. — Да ладно тебе, шуток не понимаешь, — криво улыбается Хан и забирает тряпку обратно. — Иди, помоги лучше мелкому, я сам тут... Хёнджин машинально подчиняется, выходит вслед за русалом в сени и подхватывает старые коробки с мусором и барахлом. Они несут остатки былой роскоши за дом, проходят пустое и голое пастбище, складывают всё добро на место кострища рядом с заготовленной кучкой дров и ветвей. — Вы на каждый праздник костры шаманите? — буркает Хёнджин, оглядев местность. Чонин смотрит на него так, будто тот сморозил очередную глупость, не подумав. — Огонь считается священным ритуалом у наших предков, — наставительно говорит он, оттопырив указательный палец вверх и сделав важное лицо. — Он очищает, оберегает от нечистой силы... — Говорит мне нечисть, — хмыкает Хёнджин. — Стало быть, сегодня ты русалкой сделаешься?.. — Ага, — скучающе отзывается Чонин, почему-то погрустнев взглядом. — Приходи на Озеро, коль не веришь. Всё своими глазами увидишь. Хёнджин не знает, готов ли он к новым потрясениям в своей жизни, но на всякий случай кивает. Прокашлявшись в попытке успокоить забившийся сильнее пульс, он уточняет, как бы между прочим: — И что, к вам Колдун на праздники часто заявляется?.. Чонин вскидывает на него проницательный взгляд, щурит глаза, но отзывается абсолютно ровным голосом: — Если позовут — придёт. Он лишь на Велесову ночь скрывается в лесу, манию свою проживает... Он... сам по себе. Колдун есть колдун. Какая-то мутная, неочевидная мысль царапает затылок и щекочет язык, но Хёнджин не успевает за неё зацепиться. Нога оказывается проворнее, застревая в ямке рядом с кострищем, и он, неуклюже всплеснув руками, валится на землю под хихиканья Чонина. Отбитый уже трижды за день копчик горестно стонет. По возвращении в дом дела не заканчиваются. Чан расстилает на вылизанные полы относительно чистые ковры, выбитые собственными ручками отвыкшего от работы Хвана, пока он сам лениво бродит по дому с тряпкой и собирает пыль с полок. Унылое, скучное занятие, но выбора у него нет. Сынмина же, как самого провинившегося, снаряжают к колодцу носить воду в баню. В новый год, по местному летоисчислению, чистыми войдут все. Хан сбегает из дома сильно раньше полуночи, закинув для отмазки какую-то глупость. Чонин как-то нехотя передвигается по сверкающей кухне и морщит нос в раздумьях. Чан замечает неладное и осторожно интересуется у него: — Сына, что-то стряслось? Ты чего смурной такой? Чонин застывает, словно размышляя, стоит ли посвящать отца в свои переживания. Нерешительно жуёт губу, прячет глаза, хрустит костяшками пальцев, затем несмело смотрит на ожидающего ответ Чана. Глубоко вдохнув, он выдаёт на одном дыхании: — А можно папа к нам присоединится сегодня?.. Чан смешно пучит глаза, дёргая головой. Наблюдающий за ними из коридора Хёнджин улыбается уголком губ. Неужели этому могучему барону раньше и в голову не приходило подобное?.. — Чонин-а... — Чан мнётся в нерешительности, будто подыскивая слова для мягкого отказа. Хвана осеняет: местные не знают, что у барона шашни с русалкой. Вот это да... — Отец, прошу, — умоляет Чонин, уже готовясь упасть на колени. — Я очень хочу хотя бы раз провести праздник сразу с обоими родителями. Пожалуйста?.. Чан всё больше мрачнеет, уходя куда-то глубоко в себя. Из спальни неслышно выпархивает Сынмин и без единого слова выскальзывает из дома, оставшись не замеченным остальными. Хёнджин решает рискнуть и влезть в диалог отца с сыном. — Чан, ты скрываешь от своего табора, что... Чонин нечисть? — мягко интересуется он, подходя чуть ближе, чтобы неровный свет керосиновой лампы падал на его лицо. — Они и так видят, что он нечисть, — качает головой тот. — Просто... Я никогда не говорил им, откуда он появился... ...Весна в этом году пришла ранняя, тёплая. Чан улучает минутку среди навалившихся на его плечи забот и сбегает на Озеро. Он не оставляет попыток вновь встретиться с Бином, тем самым русалом, что разделил с ним его первую манию. И хотя минуло уже восемь лун и русал ни разу не появлялся на поверхности, он всё равно тешит себя надеждой. Его следующие после Купалы мании проходят в одиночестве, тоскливом, сером. Его не тянет ни к одной омеге в деревне; душа рвётся к воде, отрицает животное, приземляет до мирского. И лишь сейчас, едва сходит последний снег, тает лёд и занимается первая зелень, Чану чудится зовущий его запах кувшинки. Он всматривается в спокойную рябь на воде, ожидая, выискивая взглядом; и лишь лунный свет касается поверхности Озера, волны бурлят, расступаясь, хаотично разливаясь в стороны. Бин словно появляется из волн, окружённый серебристыми потоками; его хвост растворяется розовой пеной, превращается в обнажённые ноги. Тело омеги украшают светящиеся в свете луны узоры, сплетающиеся друг с другом, и Чан застывает, заворожённый этим ослепительным светом. Бин выходит к нему на берег и нерешительно касается его груди, будто проверяя, настоящий ли он. — Бин... — шепчет Чан, не веря своим глазам. Это действительно он. Лазурные глаза, излучающие радость; синие волосы, отросшие с прошлой их встречи. Те же мягкие, тёплые руки, заключающие его в свои объятия. Сладкий, щекочущий нутро, запах водной лилии, так заманчиво плывущий по коже и зовущий с собой, на глубину. — Это... ты?.. — Я, Чанни, я, — тихо отзывается Бин и приникает к его губам в нежном, почти целомудренном поцелуе. Запах крепкого алкоголя, зависший над их головами, мешается со сладостью и плавится во что-то лёгкое и простое. — Скучал? — Безумно, — просто говорит Чан и тянет его за собой, подальше от чужих глаз и гуляющей на другом берегу нечисти. Он хочет увести Бина от воды, от берега, но смутно понимает, что далеко уходить нельзя; закипевшая в венах кровь не даёт размышлять дольше, и он просто вжимает Бина в шероховатую кору Дуба. Теперь здесь никого: ритуал свершён. Остатки ложа, почти разрушенные в пылу страсти, мало напоминают таковое, они раскиданы по земле беспорядочными кусочками. Бин выдыхает нетерпеливый стон, разворачиваясь спиной к полностью охваченному возбуждением Чану. Он выгибает поясницу, подставляясь под горячие пальцы, сам подаётся назад, приглашает. Совсем как тем летом... Чана охватывает восторг, едва он прижимается к дрожащей от предвкушения спине и вдыхает запах кувшинки с синих прядей. — Где ты был? — бормочет он в его макушку, пальцами осторожно собирая смазку между ног Бина. — Я так ждал... — Это неважно, — нетерпеливо отзывается тот, разворачиваясь для мокрого, жаркого поцелуя. — Пожалуйста?.. И Чан внемлет просьбе, льнёт ещё ближе, сильнее, вплетаясь в чужое тело, соединяясь с ним жаждой, делясь крепкими объятиями. Громкие стоны заполоняют округу, вторя плеску волн взбудораженного Озера. Они не торопятся, наслаждаются друг другом, позволяют телам заново изучить друг друга. Каждое касание ощущается по-новому, по-особому; может, в том виновата столь долгая тоска, а может, их разогретое желание, не подпитанное ни манией, ни цветением. Чану кажется, что он пересекает водную дорожку, окружённый запахами тины и цветов. — Так... нравится... — шепчет он, вбиваясь всё сильнее, прикусывая нежную кожу на шее Бина. — Ох... Он снова изливается первым, не выдержав нахлынувшего натиска чувств. Бин лишь счастливо смеётся, поглаживая его взмокшие от пота кудряшки и с удовольствием принимая ответные ласки языком. Луна освещает их, сплетённых в объятиях, уставших, довольных. — Чан... — несмело говорит охрипшим голосом Бин и прокашливается. — У меня есть кое-что, о чём ты должен знать... Он неслышной поступью отходит к Озеру, делает взмах рукой; узоры на его теле вспыхивают, переливаются мягким светом, и волна выносит к его ногам аккуратный свёрток, который тотчас же передаётся в руки растерянного Чана. Свёртком оказывается совсем крохотный месячный ребёнок. — Что?.. — Это наш малыш, Чанни, — улыбается Бин, кладя голову на плечо всё ещё осознающего реальность Чана. — Его зовут Чонин. Чан всматривается в маленькое младенческое личико, умиротворённое, спокойное, и не может поверить. У него... ребёнок?.. Как?.. — Знаешь, я сам удивился, — усмехается Бин, читая все сомнения на лице шокированного Чана. — Помнится, ты сказал, что ничего не будет... Разные виды... Глянь. Наше «ничего не будет» родилось в последний месяц зимы. — А... ты уверен?.. — наконец подаёт голос Чан. Привыкший к разному физическому труду, без усилий поднимающий целые тюки с соломой на свои плечи, он теперь ощущает непосильную тяжесть, держа в руках это сокровище. Хрупкое, ценное. Младенец шевелится, просыпаясь от их перешёптываний. — Уверен. У него твои глаза, Чанни, — снова улыбается Бин и кивает на заелозившего малыша. — Хвоста ещё нет, но, думаю, он проявится позже. Чан смотрит прямо в крохотные глазки, полностью признавая поражение. У малыша разные глаза, совсем как у него. Это его сын, Чонин. Маленький полукровка русал-цыган... — Мне придётся оставить вас, — слегка виновато говорит Бин, бросая тоскливый взгляд на горизонт. — Меня избрали стражем Озера, поэтому... — Стражем?.. — Да. Русалок осталось мало в этих местах, а Озеро выходит из берегов, — тихо поясняет Бин. — Нам нужно сдерживать гнев неупокоенной души... Из-за тёмной тучи показывается первый рассветный отблеск, и Бин, коснувшись губами лба вновь заснувшего малыша, приникает к Чану для прощального поцелуя. Всего через минуту Чан остаётся на берегу с крохотным комочком свалившегося на его голову счастья. — Хан тебя не поймёт, ту джинэс? — говорит ему Бёль, выслушав эту невероятную историю появления нового члена семьи. — Омега-страж? Это что-то новенькое. — Не говори никому, мэ тут мангав, — просит Чан. Он всё ещё не может оторвать взгляда от сладко сопящего в колыбели малыша. — Всё узнается со временем. Ему нужно вырасти. Бёль просто согласно склоняет голову. Кто она такая, чтобы спорить с бароном?.. Хоть ей претит мысль о том, что бедняга Хан останется в её доме, всё же, она понимает ответственность за совсем ещё грудного малыша. Чан вдруг светлеет лицом. — К чёрту эти правила. Будь главной в моём доме, Бёль. — Я? — удивлённо смотрит на него девушка. — Я же альфа, Чан... — Я тебе доверяю, как своей сестре, — уверяет её Чан. — Я не смогу привести своего омегу в этот дом... ...Хлопнувшая дверь выводит Чана из воспоминаний, и его слушателей — из ступора. На пороге появляется бабуля Сыльги под руку с Сынмином. Она обводит цепким взглядом всех присутствующих и громко приказывает опешившему Чану: — Веди сюда своего омегу, миро чаворо. У костра всем места хватит. Чонин секунду осмысливает услышанное, а затем бросается с объятиями на закряхтевшую от пылкого напора старушку. Хёнджин мысленно приписывает ей звание той самой, чьё слово здесь превыше баронского. Её запах, почти не осязаемый, но всё же прощупывается еле заметным цветочным шлейфом. Лаванда. Сильная омега. Такой дружной компанией они неспешно бредут к костру на заднем дворе, где резвятся уже знакомые Хёнджину лошадки. Чёрный как смоль тяжеловоз Хим, личный конь Чана. Статный и грациозный Хвасан, на ком обычно прогуливается Хан. Обычно спокойная и деловитая Сори, поддающаяся лишь ласкам Минхо. Впрочем, ни первого, ни второго у костра не обнаруживается: близится полночь и их священный ритуал... Хёнджин садится рядом с престарелым альфой, раскуривающим знакомые сигареты. Тяжёлый табачный запах окутывает кострище, но почти сразу затмевается запахами дыма, жжёного дерева. И сидящий по другую руку молчаливый Сынмин тоже вносит свою лепту, колебля волнением собственные феромоны. Хёнджину не хочется разрывать повисшую атмосферу спокойствия и уюта, но сердце предательски плещет в желудок, едва он замечает приближающегося к ним Феликса. Он усаживается напротив Хёнджина, даже не удостаивая его взглядом, и протягивает какую-то склянку мужчине, тревожно перешёптывающемуся со своим соседом. — Поздравляю с определением альфы, — говорит тихо Феликс. — Это для него. Пусть поскорее уходит к омеге. Хёнджин не успевает ровным счётом ничего понять и даже полюбопытствовать, что происходит. Цыган благодарно кивает колдуну, забирая пузырёк и скрываясь в темноте. К их костру присоединяется Чонин в сопровождении незнакомого мужчины с синими волосами. Русал... Кажется, что феромоны Чана усиливаются, будто стараясь заграбастать своего омегу под своё крыло и спрятать от всех остальных; впрочем, ни один альфа в кругу не реагирует на незнакомый запах и явное присутствие нечисти. Каждый занят разговором о своём, своими проблемами и переживаниями. Хван ловит мимолётный заинтересованный взгляд мужчины, но не задерживает этого в сознании. Всё его внимание захватывает замерший Феликс, уставившийся на огонь. — Он еле в твою одежду влез, — говорит радостно Чонин, склонившись к Чану, обнимающему омегу. — Вам бы почаще... — Чонин! — вскрикивает возмущённо мужчина под смех Чана. — Мал ещё во взрослые дела влезать! — Я рад, что ты сейчас с нами, Бин, — говорит искренне Чан и, наплевав на правила приличия, затягивает его в жадный поцелуй прямо у всех на глазах. Несмотря на окутывающий жар от огня, Хёнджин чувствует приближающийся холод. Ему кажется, что он может ощущать повисший в застывшем воздухе морозец. Словно вот-вот начнётся снегопад. — Карачун пришёл, — шепчет кто-то в кругу, и остальные согласно кивают. — Даст Велес, ещё снег выпадет... Нехорошо, когда зима без снега... — Выпадет, — говорит уверенно Феликс, не сводя взгляда с языков пламени, пожирающих деревяшки. — Очень скоро. Хёнджин чувствует цепкие лапки, взбирающиеся по его спине, и машинально подставляет палец ласке. Зверёк усаживается на его ладонь, беспокойно крутя маленькой головой и осматривая всех сидящих. Колдун сощуривает глаза, зацепив взглядом происходящее. Вероятно, он и сам не знал, что один из его питомцев сбежал. Сынмин осторожно протягивает свою руку, и ласка тыкает в неё мордочкой, здороваясь. Лишь по повисшей тишине Хван понимает, что все сейчас пялятся на них, и смущённо кашляет, вынуждая ласку спрятаться в рукав его тёплой рубашки. — Щекотно же, Черри, — выдыхает он, чувствуя кожей лёгкие царапки по руке. — Начнём празднество? — предлагает Чан, переводя внимание на себя. — Заглянем в прошлое, бабуля Сыльги? Старушка медленно кивает, достаёт из-под своего цветастого платка колоду карт и ловким движением перемешивает уже пожелтевшие от времени картонки. Хёнджин против воли залипает на мелькающие меж сморщенных пальцев картинки. Теперь его представления о цыганах полностью соответствуют реальности. — Больше двухсот лет назад... — начинает говорить бабуля, оглядев внимательно выпавшие карты. Её голос из старческого и едва слышного трансформируется в глубокий, чарующий, такой, который хочется слушать, не прерывая... ...Рин была младшей дочерью в семье цыган-гадальщиков. Её родители — люди уважаемые и влиятельные. Они стояли по правую руку от барона их большого табора. К ним обращались за советом, предсказанием в трудные времена, именно их слова звучали рядом с решением старшего. Они — советники, его мудрость и голос, который слышал весь табор. Все в таборе знали — на дочь этих людей нельзя даже косо смотреть, не то, что заговаривать с ней слишком вольно. И, упаси Велес, открыто проявлять к ней свою симпатию. Иногда находились смельчаки, которых кипящая молодая кровь в начале мании толкала приблизиться к юной красавице. Таких быстро приводили в чувство. Рин — нежный, чистый цветок, бережно выращенный под внимательным взглядом семьи. Любимая и обожаемая дочь, она с детства была окружена заботой и защитой отца, который ревностно охранял её от поползновений горячих юнцов. И было в том своё злое насмехательство. Не просто так эта юная красавица взращивалась, как в теплице под надзором веточка вишни. То была попытка уберечь самих себя от дурного предсказания. В слаженном союзе двух мужчин, альфы и омеги, первой родилась девочка Даин. Народ зароптал: быть не может! У мужчин никогда не появлялось девочек. Вся гадальная ветвь раскидывала карты, спрашивала судьбу, гуляла по снам: не плохой ли знак? Не предчувствие ли бури? Не злое ли предзнаменование? Кто ищет — искомое находит. И нашлась та самая сильная гадалка, преклонного возраста женщина, что во сне увидела беду. Накликала, оповестив весь табор о проклятии. Не спасёт ничто вторую дочь от искушения сладострастного, погубит весь род и себя в придачу, совершив тяжкий грех. Второго ребёнка ждали с опасением. Не хотели исполнения пророчества, не желали видеть яркие глазки невинного младенца, что станут началом погибели. Так и родилась Рин. Родители берегли, лелеяли, запирали бедняжку, не давали воздуху, но злой рок настиг их. Бесстыдный альфа-странник проник в самую душу невинной омеги, окутал своими феромонами, завлёк в ловушку. Первое цветение девственной души не сдержало тело от оков вожделения. Рин соблазнилась сладкими речами альфы, что пробрался к ней до замужества, околдовал возжелавшее тело и возлёг с ней, завершив грехопадение. Столь порочные связи всегда порицались в таборе. Где видано: отдать себя до замужества! Рин, не в силах пережить такой позор, не смогла дальше жить. Утопла в старом колодце у Гнили, что теперь кличут Вратами в Подземье. Судьба не властна над природой, как не властны мы над судьбою. С тех самых пор традиции табора разрушились, перекроились, поменялись... — Поэтому все альфы и омеги не просто могут, они обязаны справлять свои мании и цветения друг с другом, до замужества и обретения наречённого, — заканчивает бабуля, глядя в огонь. — Но после определения наречённого — никаких сношений с другими вне брака. Таков порядок. Ненадолго повисает тишина. Хёнджина клонит в сон; история его нисколько не трогает. Какая-то омега, поддавшаяся соблазну одноразового секса двести лет назад... Что с того? В его мире это норма. Сынмин рядом громко вздыхает, за что получает рассеянный взгляд бабули Сыльги. Она долго всматривается в чёрта, а затем звучно хлопает в ладоши. Нависший дурман и атмосфера рассказанных под одеялом страшилок мгновенно испаряется. — Что судьбой предписано, обязательно будет написано, — говорит Сыльги, теперь смотря прямо на поёжившегося Хёнджина. — От неё не скрыться. Даже если захотеть. — А?.. Хёнджин осматривает всех вокруг костра, цепляя теперь ещё и тяжёлый взгляд колдуна. Тот пялится на него так, словно хочет сожрать. Или убить, смотря как трактовать. И оба варианта видятся Хёнджину кошмарно ужасными. — Бабуль, погадай на будущее, — просит кто-то из молодых цыган, но бабуля качает головой. — Будущее у нас видит Минхо. Я стара уже, могу только в прошлое заглядывать, — с хитрой улыбкой говорит она. По сидящим проносится разочарованный выдох. — Коль нужно копнуть, я с довольством. Сынмин вдруг тянет руку вверх, забирая внимание на себя, и бабуля кивает ему, улыбнувшись уголком губ. Невербальный разговор двух поколений замечает лишь Чонин, на секунду отвлёкшийся от любования воркованиями родителей. Неподдельную радость от посиделок всей семьёй странно горчит ревность. Бабуля, что так легко приняла незнакомую нечисть в дом, теперь совсем не проводит время с тем, кто баловался рядом с ней семнадцать лет... Чонин сжимает тёплую ладонь Бина и кутается в рубашку. Холода, действительно, подбираются, пусть и с запозданием, но всё же. Костёр уже почти прогорает под весёлые байки цыган, песни вполголоса, размышления о грядущем. Русала клонит в сон: такие ночи он обычно проводит под водой, прыгая по волнам и кутаясь в водные потоки. Бин осторожно трясёт его за плечо. — Чонин-а? — доносится тихое до слуха. — Мне пора. Чонин разом просыпается. Всё уже разошлись, даже Язва с Чертилой ушлёпали в обнимку в дом, согреваться и отпаиваться чаем. Чан снимает рубашку и надевает её на продрогшего Чонина, протягивая ему ладонь. — У Озера холоднее. Идём? — Отец, я же цыган. Ещё и русал, — бормочет Чонин, стараясь не показывать подбирающуюся печаль от разлуки. Глаза предательски щиплет. — Я не замёрзну. — Не упрямься, — ласково говорит Бин, хватает за вторую ладонь, и они втроём потихоньку бредут через поле к Озеру, в уже светлеющий горизонт. Чонина снова окутывает спокойствием и умиротворением. Вот бы всегда так, с папой с одной стороны, с отцом — с другой. Но... — Отвернись, мелкий, — показательно грозным тоном говорит Чан, едва они оказываются на берегу. Мелодичное хихиканье Бина сменяется звуками поцелуев. — Отец, я пришёл сюда до полуночи и всё прекрасно видел, — показывает им язык Чонин, но послушно отворачивается к деревьям, пока Бин избавляется от одежды. — Тю... Холодный воздух пробирается под рубашку, бередит кожу мурашками, царапает нервы; Чонина передёргивает. Сзади наваливается спиртовое тело отца, сжимая в объятиях и согревая. Чонину даже не хочется брыкаться и делать вид, что ему не нравится. Сонливость и замёрзшие конечности делают своё дело. Он покорно утыкается в отцовское плечо, разворачиваясь вместе с ним к воде. — До следующего полнолуния? — спрашивает Бин, уже зашедший по пояс в воду и ожидающий превращения, до которого остаются считанные минуты. — Подожди, пап. Чонин отпрыгивает от Чана и бежит к берегу, пока папа не исчез. Бин покорно замирает, ожидая. Чонин поворачивается на отца. — Отец. Можно я... — Он переводит дыхание, набираясь смелости для следующего вопроса. — Перезимую с папой?.. В секундной тишине проносится всё: удивление, отрицание, принятие и согласие. Чан молча кивает, улыбаясь, затем широко и сладко зевая, по цепочке заражая остальных. Бин счастливо смеётся, наблюдая за семьёй на берегу. — В следующее полнолуние выпей настойку от Феликса, чтобы хвост объявился, — говорит напоследок Бин, впитывая капельки воды кожей и превращаясь в русала. — Увидимся, семья. Он исчезает под водой, оставив после себя лишь бурлящую волну, а Чонин возвращается в объятия отца. Хочется спать.