вилами писано, судьбой предписано

Хёнджин ещё с утра понимает, что опять, сука, подбирается грёбаная мания. Его уже трясёт, бросает в пот, сердце шакалит в каком-то безумном темпе. Одеяло кажется чугунным пластом, и он сбрасывает его со своего взмокшего живота. Всё, на что хватает сил, — умыть лицо и почистить зубы, чтобы потом снова спрятаться на постели. Хуже всего то, что он чует где-то совсем неподалёку Феликса, и тело физически просится к нему. Что за нахуй?! Слух, обоняние, зрение — всё обостряется; он слышит, как колдун входит в дом, здоровается с Чаном, болтает о какой-то ерунде, совершенно бесполезной для Хвана. Интересуется состоянием Хана, кидает приветствие Чонину. Хёнджин интуитивно предсказывает дальнейшие шаги Феликса и, как может быстро, бросается к двери. Чёрт! Замок не поддаётся. Колдун не заходит — врывается в комнату, без предисловий впиваясь в рот пискнувшего Хёнджина и разворачивая его к двери спиной. Его горячие ладони шарят по голой груди Хвана — он не успел даже одеться, проснувшись в лихорадке от дикого желания. Он не может, да даже уже не хочет, отталкивать напористого Феликса от себя. Хочется одного: забыться в мучительном удовольствии и жарких руках этого колдуна. Язык влажно мажет по шее, собирая капельки пота, а рука Хёнджина непроизвольно тянется к лицу Феликса, чтобы пальцами нырнуть в его косички и оттянуть от себя. Еловый запах врывается внутрь, оседает сладким осадком в животе и хлёстко плещет яростным возбуждением в пах. Ему нужно. Необходимо. — Ликси... — сипит Хёнджин на остатках спёртого от жадных поцелуев дыхания. — Ликси... Ликси... Феликс одаряет его мутным, тяжёлым взглядом, пальцем отворачивает за подбородок в сторону и вновь припадает к шее, лижет набухшую венку, всасывает натянутую кожу, и Хёнджин не сдерживает стон. Ладошка закрывает его рот, а поцелуи спускаются ниже, к ключицам; дыхание ошпаривает мурашками и бежит огненной лавой вниз. — Пожалуйста, Ликси, — шепчет Хёнджин прямо в чужие пальцы. Сил терпеть больше нет. Феликс слышит, Феликс взрывает его голову на кусочки, опускаясь на колени и стягивая вниз его штаны. Хёнджин громко охает, ощутив горячие губы на животе, опускающиеся всё ниже и ниже, пока... — Ох... Блять... — выстанывает Хёнджин, кусая кулак. Пухлые губы на его члене невероятно горячие, влажные, умелые. Рука снова оказывается в волосах Феликса, безмолвно направляя, и это ощущается так необычно, так... хорошо. Даже лучше. Язык пóшло проходится по рельефам венок, очерчивает головку, и влажный рот забирает в свой плен без остатка. Безумно, неправильно хорошо. Плавающий в воздухе запах леса мешается с влагой листьев, щекочет внутренности, зовёт, манит; и Хёнджин поддаётся этому зову, ныряя в густую чащу с головой. Губы пересыхают мгновенно от частого дыхания, а слух так приятно ласкают чавкающие, неприличные звуки. Феликс давится слюной, выдыхает, лижет языком так, словно жаждал этого всю свою жизнь. Его миниатюрные ладони вцепляются в бёдра Хвана, поглаживают, движутся к паху. — Ах! Хёнджин вновь громко, оглушающе стонет; пальцы приятно массируют кожу, помогая рту, да так, что колени подгибаются от удовольствия. Он хочет наблюдать за этим бесстыдством, жадно пожирать глазами, но... Нет, долго он не выдержит... Феликс смотрит на него снизу вверх, и в его взгляде, мутном, горящем, читается жгучее желание. Никакой омежьей покорности. Только уверенность и вожделение. Он резко прекращает свои ласки и поднимается, забираясь языком в рот стонущего Хёнджина и проглатывая его слюну вместе с выдохами. Это всё слишком, — стучит по вискам пульс, но тело предательски тянется вперёд. Хёнджин захлёбывается воздухом, оказываясь впечатанным в дверь щекой. Феликс бесцеремонно держит его за шею спереди, вжимаясь в него всем телом. Жаркий выдох опаляет мочку уха, когда он до невозможности низким, блядским голосом приказывает: — Возьми его в руки. И Хёнджин подчиняется. Хватает дрожащими пальцами себя внизу, продолжая начатое, и вдруг ощущает задницей твёрдое, влажное от смазки. Мурашки бросаются врассыпную, едва Феликс прижимается ещё сильнее и начинает движения. Он не проникает. Он трётся своим членом между ягодиц Хёнджина и хрипло выдыхает ему в спину. Щёки заливает краской стыда, но Хван осознаёт: это до странности горячо, заводит хлеще всего остального, особенно в совокупности с чужим запахом и шпарящими выдохами по влажной коже. Его ладонь на шее сжимается сильнее, вынуждая Хёнджина запрокинуть голову назад, насколько это возможно. Волосы прилипают к взмокшему лбу; Хёнджин тянется их убрать, но низкий рык на ухо мгновенно заставляет передумать. В паху взрывается неконтролируемое пламя, когда он чувствует вязкую жидкость на своей пояснице. Феликс протяжно выдыхает, и Хёнджин слышит его стон сквозь стиснутые зубы. Его снова разворачивают, затыкают рот пересохшими губами и не дают даже секунды на осознание. Тёплая ладонь ложится поверх его, помогая, усиливая трение и желание. Слишком... тесно, громко стонами прямо в рот, неприлично мокро. Слишком... Хёнджин кончает, ощущая себя стиснутым в непробиваемый кокон из запахов леса, мокрой земли и горячего тела Феликса. Пульс тревожит виски, рассыпаясь в паху на микродозы удовольствия. — Феликс... — Голос не слушается, жутко хочется пить. — Что... — В качестве исключения, — бросает Феликс, натягивает штаны и исчезает из комнаты, не удосужившись объяснить, что это такое сейчас было. Отдать ему должное — мания ненадолго отступает. Хёнджин выползает из комнаты лишь убедившись, что все непрошенные свидетели произошедшего покинули кухню. Он наскоро смывает с себя чужую сперму, окатывает лицо водой, протирает шею. Мимолётным взглядом в зеркало цепляет яркое пятно на коже. Колдун ебучий... Не он ли грозился выебать его при случае? Тогда что это за блядское происшествие и как его понимать?.. Хёнджин ведёт носом, чувствуя усилившийся запах омежьих феромонов. О, так вот оно что... Колдун что, возбудился и таким бесстыдным образом избавился от напряжения?.. Хван нервно смеётся, осознавая весь бред ситуации. Раньше он пользовался омегами точно так же, как сейчас воспользовались им. Злая ирония?.. ...— Карма, — говорит Сынмин Чонину, показывая пальцем на знакомого ему телёнка. — Её зовут Карма. Чонин недоверчиво усмехается, воздерживаясь от ехидных комментариев. — Это она тебе сказала? — всё же не сдерживается он от подкола и дёргается в сторону от поползших в его сторону чужих пальцев. — Руки не распускай, Чертила. Мало от Бати получил? — Ни за что, — грустно выдыхает чёрт, кусая нижнюю губу. — Я же ничего не сделал... — Такая уж тут слава у чертей, — жмёт плечами русал, отпинывая от себя комочек земли. — Они же искусители. — Они меня потому и выгнали, — вдруг тихо-тихо, еле на грани слышимости, бормочет Сынмин, усаживаясь на перевёрнутый ящик. — Мол, у нас в крови искушать, соблазнять, толкать на грех... — А ты что, не... — Нет! — вспыхивает Сынмин. — Мне это неинтересно. По крайней мере, пока. Я ещё не определился, хотя давно пора. Всё ещё ёбаная бета. Чонин ощущает какое-то неясное сочувствие. Не имея до этого никаких дел с чертями, он в душе не ведает, как работает их сущность; поэтому подобные откровения кажутся ему неожиданными. Он вздыхает, осторожно присаживаясь рядом и хватая дымный запах ртом. На секунду его уносит к костру, в круг цыган, к сидящим рядышком отцу с папой. Желание вернуться назад во времени, в момент, когда вся семья была в сборе, на секунду взрастает до небес. Он будет скучать и лелеять в памяти это воспоминание. — Веришь в наречённых? — спрашивает Чонин, чтобы разрушить повисшую тишину. — И да, и нет, — отзывается Сынмин, смотря на носки своих ботинок. — Нам нет нужды искать постоянную пару. Мы же эти... соб-лаз-ни-те-ли. Тьфу. — В нашей деревне верят, — продолжает Чонин, — что у каждого человека есть свой наречённый. Рано или поздно они встречаются, их непреодолимо тянет друг к другу... — Чертей тянет ко всем, Русалка, — обречённо выдыхает Сынмин. — Даже если я и встречу наречённого, что уже бред сивой кобылы, я этого даже не почувствую. — Хуёво быть тобой, Чертила, — с нотками веселья в голосе отзывается Чонин. — Раз уж ты запал на коровушку, поднимай свой зад и иди чистить её стойло. — А ты чего?.. — Сынмин с такой надеждой смотрит на него, что Чонину становится не по себе. — Не поможешь? — У меня... свои дела, — выдавливает тот и сбегает, игнорируя усилившийся запах костра. Чонин уходит в дом, уточняет у отца, какие есть ещё дела, чем несказанно удивляет его. Чтобы мелочь — и сам спросил, чем заняться? Чудеса, не иначе. Чан окидывает его подозрительным взглядом и отправляет на чердак завершить уборку смахиванием паутины и намыванием пола. Он впрыгивает на чердак, весело напевая какую-то песенку себе под нос, чтобы поменьше думать о Чертиле. И тут же забывает, зачем вообще пришёл, едва мазнув взглядом по уже приведённой в порядок и даже вылизанной комнате. Ни паутины, ни пыли, ничего. Оставшиеся коробки аккуратно сложены вдоль стены. В углу торчит кучка чего-то странного. Чего-то, что издалека одновременно похоже и не похоже на забытый ими хлам. Чонин осторожно принюхивается, прежде чем приблизиться к этой кучке неизвестности, но с облегчением выдыхает, учуяв запах леса. Феликс забыл свои вещи?.. Чонин осматривает скомканную как попало мантию колдуна, словно брошенную небрежно, впопыхах. Рядом с ней обнаруживается подушка из гостиной и вырытый из запасов Бати старый плед. Чонин едва заметно хмурится. Что за шуточки?.. К привычному запаху вплетается ещё один, неприятный и резкий, спиртовой. Взгляд утыкается в затолканную между складками мантии знакомую бутылку с остатками вишнёвой настойки. Почему она всё ещё здесь?.. Чонин осторожно присаживается на корточки и несмело тянет руку, чтобы пошевелить это недоразумение, но что-то интуитивно его останавливает. Нельзя. Краем глаза русал цепляет валяющуюся на полу пробитую монетку. Кажется, такие носит в косичках Феликс?.. Под ногой хрустит засохшая веточка, выпавшая из небольшой горстки таких же веточек, покоящейся неподалёку. Чонин не понимает, кто, а главное — зачем это всё здесь соорудил; он замечает ещё кое-что. Рубашка Хёнджина, затолканная в самую глубину угла, да так, что виднеется лишь её кусочек, как нелепо выставленный белый флаг. С убойным, ядрёным запахом орехового дерева. — Дядя Хан что... готовится?.. — отрешённо бормочет Чонин и спешит поскорее покинуть чердак. В чужие места комфорта другим лучше не соваться. И всё же, ему не даёт покоя увиденное. Уютные гнёздышки с успокаивающими запахами в отдалении ото всех присущи лишь омегам, которые вот-вот родят либо зацветут; и зная лишь одного такого в их доме, Чонин не может соотнести реальность с вымыслом. При чём тут колдун и Язва?.. К Феликсу дядя относится ровно так же, как и остальные в деревне: с настороженной отстранённостью. А Хёнджин... С ним у них вообще до сих пор какие-то непонятки. Погружённый в размышления, русал спускается вниз и не замечает скользнувшего мимо бледного Хвана. Резкий запах феромонов терпким облаком окутывает Чонина, и он запоздало отшатывается. По всей видимости, тот страдает от приливов близящейся мании. Куда это он пошёл? — Эй! — окликает его русал. — Ты куда? — В кино, блять, — резко кидает Хёнджин, запрыгивая на лестницу на чердак. — Туда нельзя! — вскрикивает Чонин, уже подрываясь остановить альфу, но тот цедит сквозь зубы: — Я в курсе. Так что брысь. Чонин замирает на ступеньке с раскрытым ртом. Где это видано, чтобы альфа... делал омежье ложе?.. Он машинально скатывается вниз и садится на табурет на кухне, где хлопочет Чан в фартуке Хана. Дяде тоже нездоровится; цветение готовится объявить о себе вот-вот, аккурат к полнолунию. Интересно, а Минхо тоже сейчас мечется в своём доме от желания?.. — Ты уже закончил? — спрашивает Чан, помешивая что-то в кастрюльке. Батя всегда умел потрясающе вкусно готовить, но, следуя дурацким традициям табора, на кухне всем заправлял старший омега в доме. В их случае — ещё и единственный. — Что с тобой? — Отец, — бормочет Чонин, глядя в одну точку где-то на печи, — а альфы умеют делать... ложе? — А? — Чан отрывается от готовки и полностью оборачивается к сыну. — Никогда о таком не слышал. — Вот и я, — отстранённо отзывается Чонин. — Какой альфа будет это делать... — Ложный, стало быть, — констатирует Чан, возвращаясь к нарезке овощей. — У альф в природе такое не заложено, сын. — Язва омега, что ли? — бурчит себе под нос Чонин и чешет затылок. Он и понятия не имеет, почему вообще заинтересован этим. — Да нет, несёт-то от него альфой... — Чонин, — вдруг серьёзным голосом говорит Чан, вновь обернувшись к нему, но отведя свой взгляд в сторону. — Тебе нельзя под воду. — Что?! Чонин мгновенно забывает и про альф, и про ложе, и про Язву. То есть как нельзя?.. Они же... обещали. Вот прямо на берегу Озера, встречая рассвет и обнимая его в четыре руки. Всего неделю назад... — Карты Минхо сказали, что Озеро неспокойно, — виновато отзывается Чан, теперь избегая смотреть в глаза сыну. — Бабуля Сыльги подтвердила, что это к беде. Тебе придётся остаться. — Вы... — Обида копится внутри желчным комом, провоцирует злые слёзы и желание разораться во весь голос. — Вы обещали, отец! Обещали! — Мы тогда не знали, что... Карты... — Да плевать мне на эти карты! — взрывается Чонин. Сердце гулко колотится, лишь сильнее распаляя его. — Я не верю в предсказания, отец! Вы же обещали!.. — Сын! — Грозный выкрик отца на секунду прижимает Чонина к сидушке. — Это для твоего же блага. Ты остаёшься. Чонин сжимает губы в полоску, но ничего не отвечает; резко вскакивает с места и выбегает на улицу. Кровь внутри кипит, бурлит; он кричит в воздух так громко, как умеет и может лишь распалённый обидой цыган. Зло пинает камни по пути, держа путь в дом Минхо. Он должен удостовериться, что эти двое не сговорились за его спиной, чтобы запереть на всю зиму в доме. Ярость внутри, мешаясь с подростковым бунтарством, раздражает все нервные окончания и пускает зуд по коже. Он вбегает по ступенькам на шаткое крыльцо, даже не стучится и проносится по маленькому коридору к дальней комнате бабули. Её нежные воркования за дверью заставляют замереть с занесённой в воздух рукой. — Миро санакуно, Сынмин, — ласково говорит бабуля и кряхтит, как если бы на неё бросились с объятиями. — Пóлно тебе, задушишь! Как... как он смеет обнимать её?.. Ту, что возилась с ним с самого детства. Ту, что прятала его у себя от разозлённого отца. Ту, что учила его читать и писать. Ту, что всегда была рядом и называла лишь его, Чонина, своим золотым внуком. Да что этот чёрт себе позволяет?! Гнев усиливается стократно, но бессилие перед этим миром глушит все остальные эмоции. Чонин громко фыркает, сильно, с треском хлопает входной дверью и убегает к себе во двор. Домой идти не хочется, видеть отца — тем более. Он садится на какой-то валун позади дома. Руки трясутся, внутренний пожар требует выхода эмоций сию же секунду. Кулак отчаянно зарывается в землю, когда он чует приближение чужого, теперь ненавистного, запаха. — Ты чего, Русалка? — осторожно интересуется подошедший следом Сынмин, вероятно, услышавший, как он сбежал. — Ты! — тут же переводит на него свою злость Чонин, тыча пальцем прямо в лицо опешившего чёрта. — Отец был прав, вы — сраные искусители! — Чонин... — пытается спокойным тоном отвечать Сынмин, но того уже несёт. — Вечно сеете разрушения и хаос везде, где только появляетесь! — Чонин вскакивает с камня, теперь практически крича на Сынмина. — Отродья Чернобога! Зачем ты здесь появился?! — Не тебе мне говорить за мою сущность, — тоже закипает Сынмин, сжимая кулаки, но очевидно сдерживая себя от выкриков. — Ты точно такое же порождение зла, сын русала... — Ах вот как?! — Чонин задыхается от неистового возмущения. — Ты — ещё большее зло, грёбаный чёрт, что забирает у людей всё! Толкает на грех! Меняет судьбы! Ты... — Мелкие, не орите, — вдруг перекрывает его голос чужой, уставший и раздражённый. — И так херово... — А ты не лезь, с твоим появлением всё через жопу в пизду покатилось! — тут же переключается Чонин на прислонившегося к углу сарая Хёнджина. — Не появись ты здесь... — Я не виноват в твоих гормональных заёбах, Русалка, — мрачно отзывается тот. — Отец, Язва, теперь Чертила, заебали! — в сердцах бросает Чонин. — Каждый в этом доме делает больно. Я так не хочу! Он выдавливает последнюю фразу жалобным, тихим голосом и вновь убегает прочь, в сторону Озера, оставив двух ничего не понимающих парней глазеть друг на друга. Хёнджин тяжело вздыхает. — Я вообще не хочу вдаваться в это... — тянет он, потирая виски. Мания только набирает обороты, разгорается медленно, но до мерзости противно, как затянувшееся похмелье. — Чертила, ты чем его так обидел?.. — Это я, — раздаётся тихо за их спинами. — Мы... обещали ему, что он перезимует в Озере, но... Карты сказали, нельзя. Хёнджин вскидывается на Чана. Отрывки невольных воспоминаний плывут по сознанию. Кричащий на маленького мальчика отец. Летящие из окна высотки раскрашенные рисунки. Игнорирующая безудержные всхлипы и слёзы мать. Первая мания, окончившаяся пробуждением в пьяном угаре в компании какого-то омеги постарше. Бесконечный круговорот похоти и остальных присосавшихся последствий. И без того кипящая внутри кровь бросает по венам адреналин напополам с яростью. — Блять! — вскрикивает Хёнджин под звуки шагов улепётывающего Сынмина. — Как же вы, ёбаные отцы-альфы, умеете портить детям жизнь! Не всё крутится вокруг вас и ваших желаний! Когда вы это, сука, поймёте уже?! Чан угрюмо молчит, лишь смеривает Хёнджина усталым взглядом. Хёнджин видит в нём пренебрежение, его распаляет ещё сильнее, и желчь отравляет язык неприятной горечью. — Моё слово закон, ёбаный в рот! А мои слова хоть кто-нибудь когда-нибудь брал во внимание? Нихуя! Мечтать — нельзя, беззаботное детство — нельзя, игрушки, рисование, музыка — ничего нельзя! Будет только так, как ты сказал! Ненавижу, уёбок!.. Чан выдыхает и, едва Хёнджин захлопывает рот, чтобы перевести дыхание, внезапно дёргает его на себя и обхватывает руками. Хван, уже было набравшийся силы для очередной тирады, резко смолкает, утонув в объятиях цыгана. Пахнет коркой хлеба и теплом. — Мне жаль, Хёнджин, — мягко говорит Чан, сжимая его своими сильными руками. — Правда, жаль. Хёнджин просто обмякает. Бьющий набатом в голову пульс медленно, словно нехотя, усмиряется, а тело разнеживается от чужого тепла. Он несмело, осторожно обхватывает широкую спину ладонями, вдыхает спиртовой шлейф и чувствует, как к глазам подбираются слёзы. Пытаясь утолкать их назад, Хван запрокидывает голову, но широкая ладонь возвращает её обратно и по-отечески поглаживает затылок. Хёнджин больше не может сдержаться. Влага неконтролируемым потоком брызжет из глаз, течёт по щекам, заливается в рот и на воротник рубашки Чана, пока тот смиренно терпит и удерживает в руках трясущегося Хвана. Он уже забыл, когда в последний раз так отчаянно, громко и открыто плакал. — Всё будет хорошо, — бормочет Чан. — Всё обязательно будет хорошо. И почему-то Хёнджин хочет верить, безумно хочет, чтобы всё действительно стало хорошо... ...Чонин приходит к Озеру, уже остуженный порывами холодного ветра, бьющими прямо в лицо. Горизонт — бесконечный, уныло-серый, безрадостный, безжизненный; Чонин неотрывно глядит вдаль, очерчивая взглядом голые деревья. Обида отступает, оставляя после себя лишь необъятную, безысходную грусть. «Сына, пожалуйста...» — Пап, я не хочу разговаривать, — обрубает Чонин ласковый голос Бина в своей голове. «В Озере неспокойно. Останься с отцом. Мы увидимся весной, обещаю». — Не смей обещать того, что не сможешь выполнить, — трясущимся от нервного перенапряжения голосом говорит Чонин и присаживается на берег. «Это не пустые слова, Чонин-а. Я правда хотел, чтобы ты провёл зиму со мной. Но сейчас здесь опасно». Чонин не отвечает. Душу потихоньку заполняет гулкая, колющая пустота. И одиночество.