вилами писано, судьбой предписано

— Я... понимаю. Чан говорит лишь это, выслушав сумбурный рассказ Хёнджина о своём детстве. О его мечтах стать художником — или музыкантом. О его стремлении показать миру всё, на что он способен. О его первых разочарованиях в отце и в жизни в целом. Обо всём, что сломало его изнутри и превратило в то, чем он был до прибытия в деревню. — Я не берусь судить, каким он был отцом, Хёнджин, — говорит тихо Чан. — Но всё же, он был твоей семьёй. — Говоришь так, будто я больше не вернусь, — бурчит дрогнувшим голосом Хёнджин. Его щёки уже болят от влаги, а глаза практически скрылись за отёками. Он не привык так много и долго плакать. — Тебе здесь не нравится?.. — с какой-то потерянностью спрашивает Чан, глядя прямо в его глаза. — Я... не знаю. И он не врёт. Он бы нагло спиздел, если бы сказал «да». Его веселят перепалки мелких. Он привык к местной еде, совсем простяцкой, но сытной. Он перестал бояться бани и обитающих тут и там духов. Да даже работу по дому он делает не на отъебись, а из чистого, искреннего желания помочь. Однако и однозначное «нет» не сойдёт за ответ. Колдун. Сраный колдун, что своими запахами влечёт всё сильнее, особенно в манию. Колдун, что порывисто, дерзко и единомоментно захватил все его мысли. Господи, да даже он сам, альфа, мать его дери, соорудил себе гнездо на чердаке из вещей, пропахших лесом! Неосознанно, рефлекторно. Хван знатно охуел, очнувшись сегодня в обнимку со знакомой мантией. Кукуха, однозначно, едет, махая откуда-то с баобаба обломанным крылышком. — Ну, значит, и не рвись обратно, — уже чуть бодрее говорит Чан и похлопывает его по руке. — Нам рабочие руки тут всегда нужны. — А ты всегда мыслишь с точки зрения выгоды, барон, — усмехается Хёнджин. — А кто нет, Язва? — подмигивает ему Чан и поднимается, чтобы поставить на огонь чайник. Боже. Да Хван даже этот душащий травами чай пьёт теперь как воду!.. ...Сынмин возвращается в дом Минхо с опаской. Бабуля Сыльги, заметно напрягшаяся, слышала приступ психованного Чонина, но ничего не поясняла, лишь отправила чёрта догонять умчавшегося русала. Впрочем, толку это всё равно не дало. Ещё и наорали ни за что... — Он успокоится, — говорит бабуля, едва Сынмин переступает порог дома. Она колдует на кухне, разливая ароматный чай по кружкам. — Дай ему время, мой мальчик. — Вот он из-за этого и взорвался, — отрешённо отзывается Сынмин, вспоминая все те желчные слова, брошенные прямо в его лицо. — Он ещё маленько чаворо, молодая кровь, — с улыбкой говорит бабуля и медленно, чтобы не рассыпаться, усаживается на табурет. — Айда. Пей чаёк, Сынмин. — Бабуль, — тихо зовёт чёрт, не глядя на неё и обхватывая горячую кружку ладонями. — Ты знаешь, почему я всё ещё бета? Мне уже давно девятнадцать... — Тебя это волнует, миро чаворо? — Сухие ладошки старушки забирают чужие пальцы в свои. — Не знаю... — Сынмин ощущает неловкость в мыслях, но не может ни понять причину, ни прогнать её. — Как-то необычно, что у потомственного искусителя ещё нет пола... Бабуля Сыльги сощуривает глаза, и её губы трогает ехидная улыбка. С улицы шумно вваливается Минхо, стряхивая с жилетки сухие ветки и сено. Его глаза лихорадочно блестят, когда он осматривает сидящих на кухне, и его феромоны, усиленные близящейся манией, колеблются. Не удостоив никого приветствием, он уходит к себе, махнув полупрозрачным хвостом. Сынмин хихикает: его забавляет, как в облике людей проявляются черты истинной натуры. На Чонине он видел лишь еле заметные очертания чешуек на шее. Не то чтобы он прям пялился, но... — Минхо! Мальчик мой! — вдруг кричит бабуля неожиданно зычным голосом. — Сделай-ка раскладик. — Вёлы вперёд, — следует в ответ непоколебимое, и бабуля фыркает. — Ты родную бабку оскорбляешь, миро чаворо! — показательно грозным тоном говорит она вновь появившемуся Минхо, поправляющему рубашку. Сынмин чует от него валерьянку, едва-едва заметную, и делает предположение о принадлежности этой рубашки с цветами. — Глянь в судьбу Чертёнка, любо интерес взыграл. — Отработаешь в конюшне, — усмехается Минхо и тянется за покоящимися на самом верху печи картами. — Джюкел вшивая... — Минхо! — уже по-настоящему возмущается бабуля и от души шлёпает немощной на вид рукой внука по спине, так, что тот аж шипит. Эта сухая старушка кажется таковой только внешне. — Да всё, всё. — Минхо делается серьёзным и одним элегантным движением раскидывает карты по столу. Сынмин совершенно не понимает ни рисунков на этих старых картонках, ни их значений, однако Минхо задумчиво всматривается в них, еле заметно хмурясь. — Интересно... — Что видишь? — спрашивает бабуля. — Ничего, — усмехается Минхо и уворачивается от подзатыльника. — Чачипэ, ба. Они молчат. Он собирает карты, снова перетасовывая их под задумчивым взглядом Сынмина, и протягивает колоду ему, приказывая: — Тяни одну. И думай о том, что тебя беспокоит. Чёрт подчиняется, однако все мысли почему-то раз за разом возвращаются к разозлённому русалу и его словам. Он вытаскивает карту и отдаёт Минхо, не глядя. Всё равно не понимает в этом. Да верится с трудом, это же просто... ритуалы? Лишний повод довериться непостижимым силам? Сынмин, хоть и будучи нечистью, совершенно не понимает этой слепой веры людей в предначертанное. — О, — оживляется Минхо, взглянув на карту, и снова кидает колоду на стол. Всматривается в выпавшие рисунки и выдыхает, сощурившись и глядя прямо на Сынмина. — Твоя судьба совсем рядом. — Потрясающе, — безэмоционально отзывается чёрт. — Я в это не верю. Как и в карты... — По этой же причине ты всё ещё бета, — прерывает Минхо, неотрывно всматриваясь в карты. — Как только твоя судьба окончательно закрепится за тобой, ты получишь пол. Это всё, что я могу сказать. Без лишних слов Минхо собирает карты и удаляется к себе, погладив бабулю по плечу. Сынмин переводит ошарашенный взгляд на неё, цепляя хитрую улыбку на её губах. — Бабуль... — Меня не спрашивай, Чертёнок, — весело говорит она. — Я только в прошлое могу заглянуть. — А правда можешь?.. — несмело уточняет Сынмин. — Как ты родился увы, не подскажу, — говорит бабуля. — Я не могу видеть прошлое истинной нечисти. — Да я просто так спросил, — машет рукой чёрт и хлебает уже остывший чай, отдающий мёдом. — У нас прошлое вообще туманное. Вон, сто лет назад из Подземья один альфа сбежал, несмотря на запрет. Говорят, так здесь, у вас, и появились черти... — М-м, — неопределённо отзывается бабуля, думая о чём-то своём. Сынмин решает не беспокоить её вопросами и всё-таки сходить к лошадям. Хоть он и не поверил словам цыгана ни на секунду, но прибраться в конюшне придётся. Местная валюта доступна лишь жителям, поэтому приходится оплачивать всё своим трудом... ...Хёнджина мотает по постели, как в какой-то лихорадке. Всё тело горит, хочет выпрыгнуть из горячей кожи, лишь бы полегчало. Пульс долбит в виски с такой силой, что болит не только башка, но и всё остальное, вплоть до паха. Мания застаёт его резко, жёстко, без очевидных на то причин, и будь Хёнджину хотя бы не так хуёво, он бы подумал о причинах зачастивших приступов похоти. Он сжимает в пальцах простынь, и та тут же намокает от его солёного пота. Он скрипит зубами, кусает губы, неслышно стонет. Это хуже, чем самая жёсткая ломка. Особенно когда в пределах видимости нет ни одного хоть сколько-нибудь подходящего омеги... Обострившиеся на максимум инстинкты вытягивают тело в струну. На втором этаже. Омега в самом цветении. Хёнджин пропускает между губ низкий рык, и тело само поднимает его с мокрой подушки. Его совсем не влечёт к удушливому запаху Хана, но плещущая огнём в животе похоть не спрашивает его мнения. Всё, чего он хочет, это ворваться в спальню наверху и разорвать одежду на тонком и гибком теле, чьи передвижения он слышит так же ясно, как и стук собственного сердца. Хан сам еле сдерживает себя от тихих непристойных звуков, двигается по комнате медленно, едва переставляя ноги; Хёнджин слышит запах его смазки, и в паху болезненно стонет от желания. Этот чёртов омега привлекает его, как какого-то взаправдашнего животного без воли и способности противостоять инстинктам. Хёнджин сползает с кровати, выходит на кухню и включает воду, чтобы ледяной поток хоть немного охладил огонь в проступивших на руках венах. Запахи других альф, копошащихся вне пределов видимости, душат обоняние до тошноты. Сейчас вся его животная, мерзкая, похотливая натура идёт на безмолвный зов того, кто предназначен ему по природе. Он слышит тихие шаги по лестнице и силой заставляет усадить себя на табурет. Пока может, Хёнджин ещё поборется... Его взгляд жадно хватает вышедшее к свету раскрасневшееся личико омеги, и это сносит любые мысли и доводы разума под ноль. Он хочет. И ничего другого. И уже плевать на абсолютно не привлекательный и даже отталкивающий запах его феромонов. Хан еле слышно скулит, когда Хёнджин без лишних слов вжимает его в стену коридора. Он бы и посопротивлялся, но ему самому невыносимо тяжело противиться притяжению. И ему совершенно точно не нравится терпкий запах орехов от Хвана, но взбудораженные желанием тела диктуют им свои условия. Горячие пальцы Хёнджина забираются под цветастую рубашку Хана, хаотично водят по груди, выуживая тихие выдохи куда-то в подбородок взведённого Хвана. Он хрипло шипит ругательство, осознавая, что загнал себя в ловушку, из которой нет адекватного выхода. Он точно трахнет этого омегу. «Этому сраному коту лучше появиться прямо сейчас, — последнее, что выдаёт ускользающее в огне из вожделения подсознание. — Иначе...» Увы, мысленные взывания игнорируются вселенским пространством, и его пальцы движутся вниз, в штаны вздрогнувшего Хана. Он... накалён до предела, взбудоражен и готов. Хван цепляет кончиками пальцев вязкую смазку, осознавая, что пути назад нет. Он вжимается в податливое, мягкое тело сильнее, склоняется ниже к дрожащим пересохшим губам. За спиной оглушающе ударяется дверь, и ухо слева обжигает дикой болью, на секунду вернувшей обратно разум. Разозлённый до крайней точки кипения Минхо что-то выкрикивает на цыганском, хватает обмякшего Хана за руку и тянет за собой на улицу, в темноту, к наползающей на деревню ночи. Полнолуние окутало этот мир, усилило все инстинкты и безумие. Хёнджин широко и маньячно улыбается, хмыкая, как пьяный дебошир. Голову слева всё ещё жжёт от яростного удара, но ему плевать. Мания никуда не делась, только еле притупилась без объекта вожделения рядом. Он медленно выходит следом за вылетевшей с крыльца парочкой и бредёт куда-то за дом, в сторону леса. Хёнджин не знает, как долго бродит среди высоких голых кустарников, но не выдерживает, прислоняясь к стволу ближайшего дерева. Его колотит крупной дрожью, а пот струится по лицу; ему жарко, ему холодно, и это ощущается буквально как разрыв на две части. Собственный запах уже сводит с ума, колеблясь где-то между терпким орехом и зелёной травой, оседает на языке горечью. — Не могу больше. Он падает на землю, мало заботясь тем, чтобы не отморозить задницу. Внизу пульсирует, и это почти что болезненно; это необходимо высвободить, чтобы прохладный декабрьский воздух обласкал разгорячённую кожу, влился в игру и помог отвлечься. Хван глухо стонет, двигая ладонью по члену. Это совсем не те ощущения, но... как будто бы у него есть хоть какой-то выбор. Вряд ли здесь, в этой законсервированной деревне с устаревшими нравами, ему выдадут другого омегу на растление; скорее палками побьют. Это в своём мире он бы нашёл, с кем пережить эти эмоции... Так некстати в голову лезут полузатёртые воспоминания о той ночи на берегу Озера. Стыдные, нещадные, лишь сильнее подхлёстывающие вожделение. Как же до противного нагло его, альфу, использовали в своих грязных и мерзких целях... Ещё и такой же альфа... «Но тебе же понравилось, Хёнджин, — ехидно шепчет подсознание в такт его дыханию. — Вспомни, как ты купался в собственной смазке, послушно прогибался под незнакомцем. Он мучил тебя до утра, дурачок». — Я альфа, — скулит Хёнджин себе в кулак, силясь вспомнить смутный образ того незнакомца. — Я... а-а-ах... Жар уже течёт с кровью в голову, чтобы одним резким взрывом упасть в эпицентр удовольствия. Хёнджин изливается в ладонь, но это не приносит ожидаемого облегчения. Словно... Он вспоминает, как под градусом впихнул в себя таблетку мощнейшей виа-гры и мучил бедного омегу почти всю ночь. В этом не было удовольствия — то была дикая боль, закончившаяся двухдневным похмельем и зудящей кожей по всему телу. Натянутый до последнего нерва слух ловит чьи-то тихие, скользящие шаги. Под лёгкой ногой ломается сухая веточка, и Хёнджин напрягает тело, даже не пытаясь скрыться. В нос ударяет запах свежести, и к нему выходит Феликс. Хёнджин фыркает, хоть сердце и заходится сильнее, горяча щёки. — Колдун, ты сейчас так не вовремя сюда... Хёнджин сжёвывает конец фразы. Феликс резко дёргает его вверх, заставляет прижаться к морщинистой коре дерева и одним движением спускает его штаны до щиколоток. Хван с ужасом — или благоговейным удовольствием — осознаёт, что между его ног неправильно мокро. Как он вообще умудрился пропустить такое?.. — Расслабься, Хёнджин, — касается уха тихое, но полное силы. Хёнджин подчиняется, обнимает дерево, обмякает в чужих руках. Глотка не сдерживает вскрик, когда в него врывается твёрдое и горячее, скользит внутри, как будто так и было задумано всегда. Его собственный запах меняется, теперь вплетаясь в запах Феликса. Хвану кажется, что это уже не впервые; что витающий в воздухе мокрый лес ощущением дежавю относит его на Озеро, в ту ночь. Он пытается обернуться, но тщетно; Феликс мастерски заламывает его руку, отворачивая голову назад и вжимая его в дерево. Его хриплые выдохи оседают на шее, щекоча мурашками, а нежные покачивания бёдрами перетекают в почти беспрерывный, иссушающий и дикий трах. Хёнджин уже не сдерживается и стонет в голос. Кровь горячечно бьётся внизу, в виски, разливает тепло по телу. А может, это Феликс гуляет горячими ладонями по его животу, гладит задницу, сжимает бёдра и вжимает в себя. Ещё сильнее, яростнее, глубже, хотя дальше просто некуда. Хёнджин растворяется в происходящем полностью. Его уже не волнует, как у него, альфы, чёрт его дери, может случиться такое. Такое, что он сам окажется под кем-то, придавленный чужими феромонами и текущий, как какой-то омега в цветении. Сейчас ему уже всё равно; хочется лишь кончить, бурно, сильно, и упасть в бессилии на землю. В волосы ползёт ладонь, оттягивает голову назад, и на шею влажно падают губы. Феликс легонько прикусывает кожу на надплечье, толкаясь особо сильно, и Хёнджин стонет. Всё естество затапливает жаром, настолько сильным, что желание выпрыгнуть из кожи уже не кажется каким-то невозможным. Он узнаёт его. Феликс и есть тот самый альфа, что мучил его всю ночь у Озера. Хёнджин вспоминает эти самые веснушки, проступающие под лунным светом. Его горячие выдохи себе на ухо. Его сильные руки, удерживающие на месте и не дающие даже шанса сбежать. Его полыхающие голубым пламенем глаза... И Хёнджин уверен, что тот тоже вспомнил его. Феликс восстанавливает дыхание всего минуту, а затем... А затем всё повторяется. Снова и снова. Горячо, жадно, до высохшего рта, до дрожащих ног. До больных следов от зубов на плечах. До сорванного от стонов и выкриков голоса. До плавящего всё тело удовольствия, не сравнимого ни с чем до этого. Хёнджин кричит, стонет, умоляет, захлёбывается воздухом и чужим запахом, но не может прекратить это всё; не потому, что Феликс сильнее, нет. Потому что ему нравится. ...Минхо тащит изо всех сил сопротивляющегося Хана в сторону Дуба. Он чует пропахший чужим телом пот, и кровь закипает в венах ревностной, глухой яростью. Да как он вообще посмел трогать его Хана?! — Пусти! — кричит Хан, пытаясь вырваться из железной хватки взбешённого альфы, тормозит, упирается ногами в землю. Минхо лишь рычит, сильнее дёргая его за руку, шагает ещё быстрее. Времени совсем мало. — Я сам пойду, не тащи меня! — орёт Хан, наконец-то вырываясь. Злобно зыркая в сторону Минхо, он трёт повреждённое запястье, на котором точно проявятся следы жёстких пальцев. — Мне больно, дило... Топнув ногой, Хан срывается с места и проносится мимо Минхо, возобновляя их путь. Как бы они не ругались и ссорились, долг превыше всего. Омега, однажды безмолвно давший своё согласие, уже много лет держит своё слово. Но именно сегодня это так сложно, чёрт его дери. Так хочется повернуть назад и сбежать. Далеко, чтобы никто не нашёл. — Я собирался выходить из дома, когда Язва поймал меня, — зачем-то пытается оправдаться Хан. — Я... не смог выбраться. — Ханни, не делай из меня идиота! — негодует Минхо. — Ты цыган, у тебя сила в крови плещется, а он обычный человек. Его любой из наших на лопатки уложит, даже ребёнок! — Я не понимаю, чем ты недоволен? — взвизгивает Хан. — Ну, пообжимался с ним немного, что с того? — То есть, тискаться с другим альфой, пока тебя ждут, это нормально?! — рычит Минхо, сжимая кулаки от переполняющих эмоций. — Звучишь, как самая блядская омега. — Напомни мне, кто мы друг другу, Минхо? — опять распаляется Хан. — Мы просто хорошо проводим время, разве нет? Ему до смерти надоело слышать глупые обвинения, которые, как бы он ни храбрился, оставляют раны на сердце. — Просто делаем то, что должны! Не более того. — Каждое слово продолжает бить наотмашь по самолюбию альфы. — В верности не клялись, про серьёзные отношения никогда не говорили... — Как вообще можно серьёзно относиться к тому, кто каждому позволяет к себе прикасаться?! — саркастично усмехается Минхо, ощущаю слепую, неправильную ревность и беспомощность. — Я бы не смог. И не буду. Злой, раздражённый Хан привычно сбрасывает одежду, резко разворачивается, смотрит прямо в глаза Минхо. Честно пытается найти в потемневших глаза ответы на все вопросы и, к сожалению, не находит. — Минхо, мне надоело... — скрестив на груди руки, на грани слышимости выдыхает он, сдуваясь. — Давай закончим. Раздражение и злость резко покидают напряжённое тело. Плечи опускаются под тяжестью неутешительных выводов. Он нужен только для обращений. На большее глупо продолжать надеяться. Пора взрослеть. — Что закончим, Ханни? — осторожно спрашивает Минхо. Боится услышать то, что между ними повисло и давит, душит, заставляет сердце сжиматься от страха, разбиваться вдребезги. — Это, — кивает в сторону ложа Хан, дрожит, обнимая себя за плечи, отводит взгляд. — До следующего ритуала ищи себе другого омегу. Я устал. Всё вокруг резко накрывает оглушающей тишиной. Даже природа усмиряется, вслушивается, переживает. Она всё давно знает, понимает; но может быть лишь безмолвным наблюдателем. Может только направлять, подсказывать. Если бы её кто-то слушал... Спустя несколько мучительно долгих минут Минхо отмирает, медленно подходит к Хану. Такой сильный, строптивый; в тоже время хрупкий, нежный. Стоит перед ним, обнажённый, дрожащий, в жажде цветения, но не сломленный. До последнего отстаивает себя. Восхищает. Каждая клеточка томящегося в мании тела тянется к нему. — Ханни, посмотри на меня, — просит Минхо мягко, почти умоляюще. — Нет. — Хан вздрагивает, но упрямится, сжимается ещё сильнее, сгрызает губы до кровоточащих ранок. — Взгляни на меня, омега! Уже не просьба — приказ. Какая бы мятежная натура не сидела внутри, такого приказа ослушаться Хан не в силах. Это на другом уровне, первобытном. Их внутренние «я» вступают в диалог: альфа взывает к своему омеге. — Ханни... Ты для меня ценен, как настоящее сокровище, — выдыхает Минхо, поймав опасливый взгляд, осторожно прикасается к истерзанным губам большим пальцем. — Ты мой, Ханни... Только мой. Миро драго... Глаза Хана расширяются, дыхание сбивается. Он жадно рассматривает лицо перед собой, вглядывается в глаза, где теперь никакой сжигающей дотла страсти, только ожидание и робкая надежда. Эмоции захлёстывают Хана, колени подгибаются. Он практически падает к ногам Минхо, но сильные руки подхватывают ослабевшего омегу, заботливо укладывают на мягкое. Минхо раздевается, медленно подползает, нависает над трепещущим в ожидании Ханом, ласково касается пальцами бархатной кожи. Его ладони скользят по животу, собирают капельки влаги, щекочут и массируют, дразня. — Минхо... — стонет Хан, мечется, плавится, выгибается навстречу, цепляясь за широкую спину, царапается. Нужно заземлиться, хоть как-то контролировать происходящее. Страшно потерять себя, показать уязвимость, довериться, целиком и полностью раствориться в человеке. Инстинкты вновь и вновь берут своё, толкают к жажде, требуют. — Я здесь, — мурчит Минхо. — Я здесь, миро драго... — Я не могу... — всхлипывает Хан, снова впиваясь зубами в губы. — Это слишком... Он взвинчен, словно не знает, как отдаться ощущениям. Прохладный декабрьский воздух никак не помогает остудить пылающее тело, кожа горит. Каждое прикосновение, невесомое скольжение посылает разряды тока, доводя предвкушение до немыслимых высот. Так хорошо, что аж плохо; потому что мало, хочется ещё ближе, ещё теснее, чтобы ни миллиметра не осталось между. Минхо выжидающе смотрит, нависает, ждёт; и Хан осторожно касается сухих, горячих губ Минхо своими, кровоточащими. Минхо урчит, всасывая капельки крови, пробует на вкус, продвигается дальше, сплетаясь языком с чужим. Хан хнычет ему в рот, елозит задницей. Он слишком мокрый, как самый блядский омега в цветении, что, в общем-то, так и есть. Внизу всё сводит от желания чужого, горячего тела. Запах валерьянки смешивается с молочным ароматом, создавая головокружительную смесь и унося за собой в бессознательное. — Коснись меня, — шепчет Хан, шире разводит ноги, приглашая дотронуться между, где всё пылает и жаждет. — Как я могу отказать... — мурчит довольным котом Минхо. Его сжирает восторг; Хан, такой послушный, жаждущий, так красиво рассыпается от удовольствия в его руках. Пальцы проходятся по его члену, спускаются ещё ниже, проводят по напряжённым бёдрам, дрогнувшим от прикосновений. Ладонь медленно проходится по промежности, размазывает смазку, дразнится совсем рядом... Хан воет, срываясь на хрипы. Он уже готов излиться, настолько сильно возбуждён и готов принять всё, что даст ему Минхо. — Пожалуйста, сделай что-нибудь... — скулит Хан, до хруста выгибаясь в пояснице, скрещивая ноги на талии Минхо, притягивая того ещё ближе. Минхо сжимает ёрзающего Хана телом, сцепляет его ладони над головой и одним жадным толчком оказывается внутри. — А-а-ах! — почти кричит Хан, закатывая глаза от прошедшему по телу наслаждения. Тьма сгущается, обволакивает, прячет от посторонних любопытных глаз сплетённые в объятиях тела. Медленными, плавными движениями Минхо разрушает Хана до основания, чтобы потом собрать заново со всей отдачей и пылкостью. Невесомые поцелуи порхают по взмокшему телу, приземляются везде, куда может дотянуться рот. Плечи, ключицы, шея, лёгкими мазками по истерзанным губам. — Как... как же хорошо... — запрокидывая голову, гортанно стонет Хан, крупно вздрагивает и пачкает их животы густыми каплями. Звёзды рассыпаются в глазах, звуки пропадают, погружая расслабленное тело в блаженное ничто. Внутри разливается тепло: Минхо следует за ним, утыкаясь носом во впадинку между ключицами. Резкая острая боль прошивает всё тело Хана, скапливаясь у основания шеи, где та плавно переходит в плечи. Хан кричит, окончательно теряя связь с внешним миром. По венам несётся чужой запах, вплетаясь в его собственный и соединяясь одной единой линией с пульсом. Хан приходит в себя через пару минут, ощущая, как шеи касается что-то мокрое и шершавое. Минхо, обратившийся в большую рыжую кошку, тарахтит, как трактор в гараже у Чана, проходится языком по свежей метке, вылизывая её. Трясущейся рукой Хан касается густой жёсткой шерсти кугуара, ласково поглаживая между торчащими ушами. Минхо застывает, прячет язык, поднимает круглые глаза и смотрит прямо в душу затаившемуся Хану. Напряжение растёт, и тело мелко дрожит под пристальным немигающим взглядом. Это настолько захватывает, что хочется скулить и тереться о сильное горячее тело хищника. Хан понимает: на уровне инстинктов альфа устанавливает связь со своим омегой, закрепляет права на него. Спустя мучительно долгие минуты Минхо уркает, возвращаясь к вылизыванию. Хан растекается лужей в крупных лапах. Язык широкими мазками проходится по животу, собирая подсохшие капельки, спускается ниже, между разведённых ног. — Что ты делаешь? — взвизгивает Хан, хватает за загривок животное, пытается оттолкнуть от себя. — Развратник! Тэ курэл тут джюкло! Тряхнув головой, кугуар сбрасывает руки Хана и утробно, угрожающе рычит. Хан снова замирает, закрывая лицо дрожащими ладонями, позволяет Минхо творить непотребства внизу. Краснея как маков цвет, смотрит сквозь пальцы на довольно урчащего хищника, хихикает от щекотных и безумно приятных ощущений. Между тем ночь окончательно вступает в свои права. Дуб словно гудит, мерцает тёплым свечением, приглашает завершить ритуал и высвободить силу. Даже далёкий от магии Хан ощущает всем естеством это невесомое могущество природы, что заставляет сердце биться чаще. Последний раз пройдясь языком по телу извивающегося омеги, Минхо разворачивается, взмахнув хвостом, мягко, практически бесшумно запрыгивает на массивные ветки и скрывается в густой листве. Хан переворачивается на живот, уложив голову на сложенных ладонях и затаив дыхание, с восхищением наблюдает за плавными движениями кугуара. Каждый раз его приводит в странный восторг оборот Минхо. Вот он обычный человек, а через секунду — уже большая грациозная кошка. Невероятно. — Теперь мне точно никуда не деться... — бросает Хан в воздух, касаясь пальцами справа у основания шеи, где лёгкими отголосками боли пульсирует свежая метка... ...Утро застаёт врасплох не только обитателей баронского дома, но и всю деревню. Едва продравший глаза Чан выходит на крыльцо, кутаясь в старый тулуп. С серого неба крупными звёздами падает снег. Покрывшаяся за несколько часов плотным слоем земля несказанно радует Чана, и он выдыхает с облегчением. Одной проблемой меньше: за будущий урожай можно не переживать. Он возвращается в дом и тихо, стараясь не шуметь, заглядывает в комнату Чонина. Тот сладко дрыхнет поперёк постели, сжимая в руках его старую рубашку. Сердце тоскливо сжимается. Как бы ни злился на своего отца этот ребятёнок, чувства не скрыть и не затоптать внутри. Прикрыв дверь, Чан движется дальше, с опаской чуя что-то необычное. Комната Хёнджина пустует, однако Чан может чувствовать его невесомый запах, льющийся откуда-то сверху. Он осторожно поднимается по предательски скрипнувшей лестнице, по пути нащупывая ещё кое-что. Хана пометили. И это ощущается в застывшем в воздухе сплетении запахов молока и душистой травы. Помеченного альфой омегу теперь слышно далеко загодя, и другие альфы будут чуять это в первую очередь. Чан пробирается на чердак, чтобы удостовериться в своих догадках. В полумраке пахнущей вишней комнаты он видит спящего на полу Хёнджина. Его рубашка скомкана и подложена под щёку вместо подушки, а сам он обнимает странно знакомую накидку. От него несёт целой смесью ароматов: мокрым лесом, еловыми ветвями и сладкой травой. И во всём этом замечательном многообразии не слышно привычных ореховых нот, приторно вяжущих рот. И что самое невероятное, Чан не чует в нём альфу. Совсем как в ту ночь, когда он его нашёл. Рядом с головой Хвана что-то шевелится, и Чан с удивлением замечает притаившегося в складках рубашки зверька. Неизменный стражник Феликса теперь следует за Хёнджином, как послушная собачка. Сзади скрипит половица, и на этаж заходит сонный Сынмин. Он ведёт носом, запечатлевая все незнакомые и новые запахи, и кивает Чану, роняя следом встревоженно: — Чан? Мне нужно тебе кое-что рассказать.