вилами писано, судьбой предписано

Сынмин не понимает, почему все в его доме шумят, копошатся, мельтешат то тут, то там. Стены пропахли раскалённым железом, дымом; черти взволнованы, готовятся к чему-то, совершенно не обращая внимания на притаившегося в углу общей кухни бету. Конечно, тут, в Подземье, он ещё не успел обзавестись каким-то устойчивым запахом. Здесь все пахнут одинаково: страданиями. Он знает, что должен совершить искушение, чтобы получить свой феромонный шлейф. Только вот пол не явил себя даже после достижения им совершеннолетия. Само собой, его это удивляет, но не огорчает. Сынмин и не стремится поскорее начать то, ради чего и был создан. Словно... душа не тянется. Владыка в длинном кожаном плаще появляется в узком, вытянутом, как кишка, коридоре, и манит его пальцем за собой. Сынмин не смеет ослушаться, плетётся вслед за отцом, уклоняясь от носящихся мимо чертей. Да, очевидно, что-то происходит. — Ты не определился, — грозно разносится под пещеристым сводом, отражается от стен и колет уши. Как будто он и сам не знает... — Тебе пора явиться. Сегодня ты поднимешься к Луне. Пока все празднуют... — Отец! — испуганно вскрикивает Сынмин. — Я должен буду... — Соблазнить, искусить, направить во грех, — с нотками довольства в голосе отзывается отец. — То, зачем тебя создавали, должно предстать миру. Ступай. За спиной чёрта появляется один из бесов — прислужник Владыки, и тянет горячущими пальцами Сынмина за собой. От беса не просто пахнет, а несёт горелой плотью. Той вонью, что пропитала самые нижние слои Подземья, где в праведном пожаре горят грешники. Бес ведёт его по коридору к виднеющимся переходам меж мирами. Сынмин чувствует окутывающий всё тело страх; он не должен его ощущать, это против его природы. Но всё равно его трясёт от волнения по мере приближения к зияющим огнём провалам в стене. — Так, тебе в... — Бес оглядывается назад. Оба отверстия подмигивают ему всполохами пламени, и он чешет затылок. — Ать чёрт его знает, в правый иди. Или в левый... Так... Да, точно, в правый! Сынмин несмело смотрит на зовущий его жар, но по коже берут мурашки отвращения. Тело противится, и он одним резким движением отпинывает мелкий камушек в стену, отвлекая беса. Тот крутит головой в попытке отыскать источник шума, а Сынмин юркает в левый туннель, отдавшись случаю. Языки пламени приятно щекочут руки и щёки, заставляя зажмуриться. И в ту же секунду его ослепляет необычно ярким светом. Откуда-то издалека играет музыка; совсем не та, что раздаётся обычно в Подземье. Она... хаотичная, резкая, неприятная. Сынмину такое не нравится, и он осторожно раскрывает глаза, осматривая незнакомую комнату. Он бы подумал, что никуда не уходил. Всё помещение залито красным цветом, но он какой-то... ненастоящий, что ли. Стена в белых квадратах будто впитывает этот свет в себя, и Сынмин видит своё отражение в зеркале напротив. Всё такой же взъерошенный, лохматый, с испугом за зрачками. Кожаная куртка, как ему кажется, сочетается с этим красным отблеском отлично. Он хмыкает самому себе и выходит за дверь, попадая в самое жерло бушующих отвратительных звуков. Здесь ещё темнее, жарче, а смесь чужих феромонов кружит голову. Они слишком тяжёлые, слишком осязаемые, слишком... слишком. Их очень много. Толпа дрыгающихся под эти ужасные звуки людей едва не пожирает его: потные тела толкаются, трутся, кто-то даже пытается схватить и втянуть в этот круговорот отвращения. Сынмин рывком отпрыгивает от этой кучи и отходит к диванам. — Хёнджин, я... я... хочу... — слышит еле различимое блеяние Сынмин и навостряет уши в сторону звука. — Отстань, я же тебе сказал. — Чёрт видит бритый затылок парня, что потягивает пахнущую приторностью сигарету. — Это был лишь разовый перепихон. — Но... а как же... — Если хочешь ещё, то я не против. Но на этом всё. Сидящий напротив бритого хрупкий парень, словно совсем ещё мальчик, медленно поднимается с места и тянет руку. Бритый вскакивает следом, хватает его за талию и утаскивает за собой, прямо в ту комнату, откуда и вышел Сынмин. Сынмину здесь не нравится. Он судорожно ищет выход глазами, принюхивается в надежде отыскать хотя бы запах, чудом находит, движется в сторону потока свежего воздуха. Люди вокруг продолжают толкать его своими липкими телами и пытаться ухватить за ворот куртки. Сынмин вываливается наружу чего бы это ни было, оглядывается и понимает, что находится в совершенно незнакомом месте. Ему случалось и раньше попадать в людской мир, но... он не был таким. Тот, куда отправляли Сынмина, нравился ему чуть больше. Этот же кажется ему пустым, серым, голым. Ни единого деревца, ни примятой травы, ни запахов скота. Вместо этого — огромные бетонные коробки, переливающиеся жёлтым столбы, провода, удушливая гарь. По дороге проносится машина; Сынмин знает, чтó это, но именно эта железная тварь кажется ему порождением Чернобога. Громкая, раскидывающая в стороны комья грязи, она проносится мимо, обдав душным воздухом и клокочущими звуками. Этот мир противен Сынмину. Но возвращаться обратно — всё равно, что подписать себе смертный приговор. А идти в толпу смердящих людей ему хочется ещё меньше, так что он ползёт вдоль дороги куда-то дальше. Туда, куда сами несут его ноги. Он задирает голову и не видит звёзд. Только тёмное, непробиваемое покрывало с плывущими косматыми тучами и торчащей где-то сбоку луной. Впервые за всю его пока что недолгую жизнь Сынмина охватывает грусть от того, что он оказался так далеко от дома. Да, в Подземье жизнь не сахар, но она привычна ему. Всегда грязно, душно, горячо, невыносимо громко. Местная тишина давит на уши колющим писком. Он не знает, как долго идёт вдоль ненастоящей, обитой камнем дороги, но это тянется так изнуряюще, что он даже успевает привыкнуть к проносящимся мимо машинам, иногда одаряющим его пронзительно громким взвизгом. Сынмин замечает вдалеке вереницу высоких деревьев и выдыхает с облегчением. Найти клочок природы в этом странном мире кажется даром. Он уверенно ныряет через кусты, встретившие его голыми ветвями, царапающими кожу. Земля под ногами хлюпает влагой, тянется вслед за ботинками. Кусты становятся всё гуще и непроходимее, до такой степени, что приходится стянуть мешающую куртку и остаться в одной лишь рубашке. Прохладный ветер тотчас же забирается под шёлк, щекочет и знобит. Впереди Сынмин наконец-то видит совсем еле заметный просвет, ныряет в небольшой овраг и выходит на поляну. Где-то на горизонте торчат покосившиеся избушки, обогнутые трухлявым забором, и ещё издалека Сынмин чует опасность. Хоть он сам чёрт, всё же, двое альф против него одного — удача не по его сторону. Он пятится назад, сглатывая нервозный комок. На секунду его оглушает свист одного из них, но Сынмин плевать хотел на предупреждение. Он ныряет в овраг и притаивается, зная, что без запаха его не сразу обнаружат. К счастью, никто не пускается в погоню, и он решает осторожно выглянуть. Никого. Кряхтя от пронзившей спину боли — в человеческом мире тела становятся подверженными опасности, — Сынмин уходит обратно к кустам и боковым зрением замечает покосившийся указатель. Ага. — Чтоб вас черти драли, — бормочет он, разворачивая стрелку в противоположную сторону. — Надеюсь следующий, кто попадёт сюда, будет сильнее меня. И тогда вам пизда. Коварно усмехнувшись, он продвигается дальше, по кустам, по высокой траве, собирая влагу ногами и брюками. И чем дальше он заходит, тем сильнее проминается земля. Теперь даже наличие деревьев не утешает чёрта: влажная рыхлая земля с трудом отпускает его ботинки. Панический страх кусает за лопатки, когда он понимает, что не может вытянуть ногу из трясины. Он залез в болото. Густая чернь поглощает его всё сильнее, даря взамен лишь гнилостный запах и ощущение беспомощности попавшего в капкан зверя. Взгляд судорожно ищет, за что ухватиться, но все мало-мальски подходящие кустарники остались далеко позади. Деревья сухими сучками тянутся вверх, стоя на отдалении от воды. Выхода нет. Отчаяние захлёстывает его, едва он понимает, что ноги всё сильнее погружаются в вязкую жижу. Сынмин пытается дёргать ими, елозить телом, но тщетно. Каждое его движение лишь сильнее дразнит трясину, и она с удовольствием поглощает всё его существо. Дыхание спирает от ужаса. — Помоги, Велес, — шепчет Сынмин в пустоту над головой, потихоньку смиряясь со скорой смертью. Запахи тины проникают через ноздри в глотку, забирают остатки воздуха, хоть какие-то мысли о спасении и последние остатки сил. Тьма, как трясина, сгущается, утягивает в водоворот медленной, мучительной кончины... ...Чан громко вздыхает. Протяжно, красноречиво, вкладывая в этот вздох всё недоверие. Сынмин грустно улыбается, выныривая из своих жутких воспоминаний. — Меня вытащили из речки местные, — говорит он хрипло. — Сказали, что я утонул, но чудом выжил. Взяли жить к себе, но потом погнали взашей. — Лешие? — уточняет Чан. — Ну, да, в лесу же, — кивает чёрт и добавляет хвастливо: — Я им все запасы круп перемешал, как они громко матерились!.. — Значит, ты из Прави вылез, — бормочет себе под нос Чан, но всё равно не понимает, как ему распоряжаться этой информацией. — Ты же чёрт. Что за детские шалости? — Я же говорил, что душа не тянется у меня, — слегка обиженно отзывается Сынмин. — Я бета. Бета, Батя. Чан хмурится, хоть губы и трогает еле заметная улыбка. Чуется в этом обращении тесное общение с Чонином... — Ты запах свой проявил в этом мире, Сынмин, — говорит он. — Кого искусить успел? — Честно, никого! — вскидывается на него чёрт, только что руки в молитвенном жесте не складывает. — Он... как-то сам проявился. — Отец выпинал к Луне, чтобы пол определился. Нечисть выгнала, ибо пакостей не выдержала... — подытоживает барон, следя недоверчивым взглядом за Сынмином, но тот просто кивает, думая о чём-то своём. — Ты и правда нечто, Чертила. — Я ещё у своих был здесь, в деревне, — вставляет тот. — Но им беты, видите ли, не по нутру. Я их кур распугал и лисиц натравил. Нехуй. А они меня в колодец, нелюди. — Ты должен был через колодец к нам попасть, — вдруг озаряет Чана. — То ж врата в Подземье. А попал... — Ты был в моём мире, Чертила?! На пороге кухни появляется Язва. Бледный сильнее обычного, уставший, дрожащий и взмокший, он сам выглядит как настоящая нечисть. Сынмин принюхивается, но не чует ничего, кроме запаха пота. По всей видимости, тот спускался с чердака, но присел перевести дух и услышал весь разговор. Упс. — Так это ты поменял указатель в деревню... — хрипит Хёнджин, держась за голову. — Блять... Я из-за тебя тут оказался! Ну ты и... Так и не сорвавшееся с губ оскорбление падает обратно вместе с вальнувшимся в обморок Хваном. Сынмин улыбается, хоть на душе и тревожно. Зачатки совести внутри дают о себе знать скребнувшим язык раздражением. ...Чонин хранит молчание уже который день. Он отрешённо отвечает на вопросы Хана, игнорируя отца, сбегает, едва учуяв жжёное дерево, и даже знать не хочет, где шатается Хёнджин. Ему хочется только одного: сбежать на Озеро, туда, где его любят. Однако сегодня он просыпается с тяжким сердцем: Озеро замёрзло. Сразу после полнолуния выпал снег. Да таким резким потоком, что всего за полдня намело хорошие сугробы. Чонин слоняется по двору, накинув отцовский тулуп, вдыхает запах ржаной булки, родной, привычный, но всё равно сердится. Крупные снежинки ложатся на его плечи, спадают с рук, хрустят под ногами. От тяжкого ощущения внутри не хочется делать совершенно ничего; и слава Велесу, Батя и не заставляет. Он носится вокруг Язвы, снова впавшего в состояние ребёнка, обтирает его, отпаивает своей настойкой, согревает всеми возможными ухищрениями. Этот альфа больше не пахнет альфой. Чонин чует от него что-то сладкое, невесомое, что едва-едва перебивается мокрой травой. Как будто тот на грани жизни и смерти... Сынмин внезапно выбегает из дома, взбив ногами сугроб на крыльце, и с восторгом несётся вперёд. Кажется, Чертила раньше никогда не видел снег. Чонин не хочет знать этого, но почему-то идёт вслед. Машинально, даже не задумываясь. Будто внутренне хочет посмотреть, что будет делать этот чёрт, свалившись в снежный ворох или нахватавшись ртом снежинок. Сынмин держит путь к Озеру, и в сердце снова скрипит тоской. Сейчас он мог бы быть там... Греться под боком папы, слушать его колыбельные и бесконечно плавать среди загустевшей воды на самой глубине. В душе неровным пламенем разгорается раздражение. Он никогда не просил ничего, что невозможно выполнить. Так почему именно сейчас?.. Он слышит громкий судорожный выкрик, отвлекается от своих размышлений, шарит глазами по местности и замечает Чертилу. Прямо посреди Озера. По пояс в воде. Что за придурок?! Чонин не думает. Сразу бежит к замёрзшей воде и скользит валенками по поверхности, несётся как можно быстрее. Сейчас он не думает о том, как Чертила его раздражает своим присутствием. Сейчас он думает о ценности чужой жизни. Чёртов Батя. Сынмин погружается в воду всё быстрее, уже хлебая её ртом, хватается за неровные края обвалившегося льда, пытается кричать, но не выходит. Ледяная вода заливается в горло, перекрывая доступ воздуха и возможность хотя бы позвать на помощь. Чонин молниеносно подлетает к барахтающемуся Сынмину и панически тянет руку, чтобы тот схватился и попытался выбраться. Как же хорошо, что в цыганской крови заложена немалая сила, иначе пойти им ко дну вдвоём. Сынмин неуклюже карабкается на лёд рядом с прорубью и откашливает воду. Его колотит крупной дрожью, зубы бьются друг об друга, а губы синеют. — Р-р-русал-л-лка... — отбивает Чертила, обхватывая себя руками в попытке согреться. — Ёбт-т-т-т... — Козлина ты драная, — хмуро отзывается Чонин. — На кой ляд ты туда полез, раз плавать не умеешь? — З-з-апом-м-мнил, — улыбается тот и подползает чуть ближе. — Э! Вы чего там удумали?! С берега доносится взбешённый окрик отца, и Чонин резко подскакивает на льду. Батя несётся к ним со скоростью бешеной кобылы, и это по-настоящему, просто до усрачки страшно. Позади маячит долговязая фигура ухмыляющегося Хвана. Кажется, пиздюлей не миновать... ...— Да я тебе говорю, я хотел над ним пошутить, — шипит возмущённо Сынмин. — А лёд взаправду возьми да провались! А я же плавать не умею! Хёнджин складывает руки на груди. Интуиция подсказывает ему не верить этому несчастному пранкеру, а опыт требует справедливости. Впрочем, поздновато спохватился: Батя всыпал им по первое число и растащил по разным комнатам, запретив встречаться где-то помимо кухни. Чонин притих и затаился у себя, а Сынмин нагло влез на чердак, чтобы зачем-то объясниться. — В следующий раз башкой думать начнёшь, — усмехается Хёнджин. — А ты-то зачем выперся на Озеро? Тебя утром только мотало по постели, как прокажённого... — Я снега сто лет не видел! — возмущается Хван, отбрасывает в Чертилу подушку, не попадая даже по ногам. — Конечно, мне интересно стало... И вообще, я имею право на тебя злиться. По твоей дурости я тут очутился. — Я не думал в тот момент, что в эту деревню алкаша принесёт, — фыркает в ответ Сынмин и кивает на мантию на полу: — Что, ложе себе обустраиваешь, Язва? На сносях? Ответом служит оттопыренный средний палец и брошенная следом вторая подушка, отскочившая от стены. Хёнджин и сам бы хотел знать, какого хуя он, будучи альфой, строит себе гнездо, да ещё и обитает в нём, на старом пыльном чердаке с паутиной по углам, а не в комфортной комнате за кухней. Был бы телефон с выходом в интернет, он бы обязательно загуглил симптомы сей ебанутости и нашёл решение. Но увы... Пора перестать отталкивать неизбежные мысли. Его дважды трахнули, да не кто-нибудь, а колдун. Такой же альфа, только... с дополнительной фичей в виде магии. Хёнджин думает, что эти вещи нельзя объяснить рационально. С какой стороны ни глянь — одна хуйня из-под коня. Он истекал смазкой, как какой-то омежка. Послушно подставлялся под чужие пальцы и насаживался на член. Кричал, стонал, глотал слюну. Просил большего. Страшно и то, что теперь он помнит оба раза в мельчайших подробностях. Будто затуманенное ахуем в первый месяц сознание наконец очнулось и явило ему всю правду, что так тщательно скрывалась. Во всём этом пиздеце для Хвана вырисовывается лишь один хиленький плюс: прошедшая мания. Он чувствует себя бодрым, относительно свежим, отдохнувшим, особенно после пары стопок настойки. Чан знает, как поднимать на ноги, не прибегая к магии и колдунским растворам. В мысли снова залезает Феликс. Ошибки быть не может: он действительно овладел им без согласия на берегу в ту ночь. И пару дней назад повторил всё то же самое, но теперь в лесу. А после ещё и так по-джентельменски довёл до баронского дома. Не сказав ни слова, исчез между деревьев; и в этом Хвану видится ебучая карма. Сколько раз он исчезал вот так же после случайных перепихонов?.. Надо срочно восстанавливать свою репутацию. Уничтожить это позорное гнездо, овладеть уже наконец омегой... Хёнджин машинально ведёт носом: Хан больше не притягивает его даже мысленно. Чужая метка на его теле служит забором с колючей проволокой, что ещё и электричеством может шандарахнуть, если приблизиться. Весьма обидно... хоть и ожидаемо. Хёнджин переворачивается на живот и втягивает запах. Уже почти исчезнувший с накидки колдуна, он отдаёт еле заметным шлейфом, словно он сейчас на отдалении леса, где уже почти нет деревьев. Хочется зарыться носом, что он и делает, и еловый аромат становится гуще. Так-то лучше. Рядом шуршит ткань, и на плечо взбирается ласка, вопросительно царапаясь. Хёнджин так привык к ней, что даже уже не замечает постоянное присутствие грызуна. Лишь знает, чувствует, что Черри тут неподалёку и готова взобраться по ноге наверх, в случае чего. Ласка укладывается рядышком, на край рубахи в углу, и замирает, вперив свои маленькие глазки в переносицу Хвана. Он осторожно протягивает палец и тихонько тыкает самым кончиком ей в нос. — Колдуну не говори только, ладно? И он готов поклясться, что видит ответный крохотный кивок. Хёнджин всматривается в её умные глазки, щурит свои. Откуда он вообще знает, что это девочка?.. С улицы раздаётся внезапный, уже почти забытый, но такой приятно знакомый рокот завёдшегося двигателя. Хёнджин подскакивает с места, пугая ласку, и бросается к окошку, уже кое-как застеклённому силами Минхо. Из огромного сарая неподалёку от пастбища выруливает старенький, но весьма мощный трактор, и у Хвана спирает дыхание от восторга. Как же он соскучился по рулю!.. Он моментально забывает про свои мысленные метания, рефлекторно хватает Черри на руки и бежит вниз, на ходу впрыгивая в чей-то тулуп. Кожа аж чешется от предвкушения, если не сесть, то хотя бы потрогать и понюхать эту махину. Тачки всегда приводили его в восторг; больше он любил, наверное, только трахаться. На улице грохот становится громче, лаская слух ещё приятнее. Хёнджин несётся к гаражу Чана, подпрыгивая от нетерпения. Неужели... он сможет снова вспомнить былое?.. Звук вдруг глохнет, и из кабины вываливается матерящийся Чан; даже в одной майке он выглядит вспотевшим и каким-то злым. — Традуны ёбаная! — сплёвывает барон на землю, не замечая медленно подползающего Хёнджина. — Тэ обмутрэ‌н тут мирэ‌ джюкэла‌! — Чан?.. — несмело подаёт голос Хван, вздрагивая от жгучего взгляда в своё лицо. — Ты чё? — Эта дрянь Чернобога дохнет, даже не выехав со двора! — кидает Чан и снова плюётся. — Прошлой зимой тягал как миленький. Что на этот раз тебя не устраивает, куча железа? Хёнджин неловко тянет руку к раскрытой дверце, запоздало уточнив: — Я... можно? Посмотрю. — Ты что-то в этом смыслишь? — недоверчиво уточняет Чан, сложив руки на груди. — Сомневаюсь, что в твоём мире... — Машины есть машины, — бурчит Хван, забираясь в кабину по скользкой ступеньке. — Что «Шевроле», что... что бы это ни было. Конечно, он знатно охреневает, оказавшись в пропахшей дешёвым бензином кабине. Всё выглядит совершенно не так, как он привык видеть. Обзор кажется слишком огромным, а педали — непривычно тугими, жёсткими. Старая рухлядь, соглашается мысленно с Чаном Хёнджин, но машинально проворачивает ключ зажигания. Мотор чихает, грузно скрипит, кряхтит; но затем послушно урчит, передавая информацию дальше. Хёнджин медленно опускает педаль, хватая рычаг, и машину гулко трясёт вперёд. — Вывались! — орёт ему Чан и в секунду впрыгивает на его место, неуклюже столкнув Хвана в сугроб и перехватывая управление, пока трактор не влетел куда не надо. Хёнджин лежит на снегу, наблюдая, как его огромная мечта укатывается, оставляя за собой характерные следы огромных шин. У него... получилось?.. Чан делает небольшой круг по полю и возвращается в гараж, в то время как Хёнджин всё ещё морозит задницу в снегу. Ему слишком лениво вставать, а веки сковывает сонливость. — Я не знаю, что ты там накрутил, — говорит уже повеселевший Чан, приближаясь и подавая руку, — но он прекрасно едет. Наис, Хёнджин. — Угу, я очень милый, — отвечает тот, неправильно расслышав последнюю фразу. — А покататься?.. — Он не для катаний, — хитро улыбается Чан. — Скоро Колядки. Мне пора на рынок.