вилами писано, судьбой предписано

Хан ходит по дому и чешет метку. Ему всё ещё обидно, что его даже не спросили, наглым образом пометили и присвоили, налепив яркий значок «Собственность Минхо». Непривычно, что теперь он может ощущать любые, даже малейшие колебания настроения Минхо. И это бесит. Ужасно бесит, ведь Минхо, судя по всему, постоянно напряжён или возбуждён. Его запах даже на расстоянии душит, дёргает, мешает сосредоточиться на делах. И точно так же неосознанно возбуждает, тянет за собой, дразнится. И всё ещё раздражает. Одно радует: Хван прекратил свои бессовестные поползновения и попытки залезть в его штаны. Повлияла ли на это метка, долгий громкий разговор с Минхо, едва не закончившийся дракой, либо же что-то ещё, Хану похуй. Его волнует лишь их усилившаяся до невозможности связь между наречёнными. Они и так были крепчайше связаны, но теперь... ...Хан взбирается на крыльцо Минхо и чует: тот только что определился как альфа. Его феромоны глушат ещё на пороге, зовут, манят, привлекают... Хан машинально подчиняется и заходит в дом. — Хан! — в ужасе раскрывает глаза сидящая на кухне Бёль. — Ты чего пришёл, миро чаворо? — Я... — Дыхание спирает. Здесь терпкость аромата кажется буквально невыносимой. — Не знаю, тётя Бёль. — Минхо нет, драго, — как-то сочувствующе говорит женщина. — Приходи завтра, ладно?.. — Можно я?.. Хан не уточняет и бредёт прямо в комнату Минхо. Туда, куда его ведёт шлейф из мускуса и тёплого молока. На кровати валяется явно наспех скинутая рубашка, пропитавшаяся его феромонами, телом, пóтом. Хан валится на матрас, усиленно вбирая в себя запах, и с удовольствием замечает, что кожа покрывается мурашками. Внутри скребётся предвкушение, как если бы он запланировал какую-то пакость. Руки сами нащупывают рубашку Минхо, прижимают к случайно оголившейся груди. Хан чувствует щекочущее, будоражащее вожделение. Оно медленно разгорается внутри, течёт жидким огнём в пах, ворошит там всё, что можно и нельзя. Вообще-то, ему действительно нельзя: он всё ещё бета. Восемнадцатилетний, но бета. Ему рано определяться. Так почему же его тело так жадно, пылко просит чужое?.. Да какое чужое, думает Хан, зарываясь носом в рубашку. Хочется только Минхо. Прижать его к себе, вдохнуть ядрёный запах альфы, пропитаться им... Ощутить его в... Хан стонет в кулак, мысленно заставляя воображение заткнуться. Нельзя!.. нельзя поддаваться искушению, но, чёрт возьми, так хочется. Так притягательно дразнится в паху горячим, приглашает прикоснуться; и Хан не видит смысла сопротивляться. Ладонь смело ползёт в штаны, приспуская их. Прохладные пальцы хватают напряжённый жаром член, и сочетание двух состояний добивает лишь забившийся в глотку запах Минхо. Хан дёргает ладонью, осознавая, что теперь возбуждён не на шутку. Мысли о неправильности того, что он делает, вытесняются горячей лихорадкой, плывущей в венах по всему телу. Тепло расползается по коже каплями пота. Так... хорошо... так приятно. Приятнее было бы делать это с Минхо... Хан стонет, закрывая рот рубашкой, но делает лишь хуже. Запах одурманивает голову, забиваясь во все доступные отверстия, забирает и так почти отсутствующее дыхание, несётся с кровью дальше. Ему безумно стыдно, но он не может остановиться. Рефлексы идут на поводу инстинктов, решая всё за него, направляют руку, сжимают пальцами так, как будет лучше и... — Ах... Минхо... — шепчет Хан, прижимая рубашку к вспотевшему животу и изливаясь на свою. Тело мгновенно расслабляется, зовёт подчиниться охватившей сонливости, но Хан, в полной мере осознав случившееся, вскакивает с места. Нельзя, чтобы кто-то узнал. Или увидел... Он сбрасывает с себя испачканную рубаху и натягивает вместо неё чужую, пропитанную феромонами только-только пробудившегося альфы. Тётя Бёль всё так же сидит на кухне, смотря отсутствующим взглядом в окно. Кажется, её что-то гложет, но Хану не хочется знать. Очевидно, происходит что-то нехорошее, и повисший в воздухе запах новорождённого альфы, оплетённый мягкими волнами сладкой липы, лишь подтверждает это. Хан бы и расспросил о многом, если быть честным, но он не уверен, что хочет знать ответы. И судя по лицу мамы Минхо, ему и необязательно. Он выходит на крыльцо, в опускающийся вечер. Прохладный воздух разрушает обосновавшийся в лёгких дурман, разгоняет остатки возбуждения. Въевшийся в рубашку запах лишь слегка нервирует, но не более, и в целом, как будто можно перетерпеть, расслабиться. Но... — Ханни... — раздаётся издалека, где-то на краю слышимости, и на горизонте появляется сам Минхо. Он выглядит измученным, бледным, уставшим. — Ханни! Он бросается к Хану, хватая его руками, а в душе омеги всё падает. Оглушительно, с треском, впиваясь иголочками во внутренности. От него пахнет чужими феромонами, ягодными, свежими — другой омегой. Хан застывает, не слушая ни бормотания Минхо, ни своё забившееся от горечи обиды сердце. Хочется... больше ничего не ощущать. Горячий рот накрывает его губы. Минхо целует отчаянно, словно он очень соскучился, пытается углубить поцелуй, но Хан упрямо сжимает губы. Хрен тебе, кошак гулящий. Он грубо отталкивает Минхо и сбегает, не оглядываясь. Холодный воздух режет горло; он захлёбывается им, застрявшими в глотке слезами и беспомощностью своего положения. Ужасно. Лучше будет просто задохнуться... Ноги сами приносят его к Чану. Во дворе копошится Чонин, обрезая старые кусты и подвязывая молоденькие деревья. Он едва ли замечает присутствие дяди, отрешённо кивнув в ответ на приветствие. Чан, как всегда, не даёт ни минуты отдыха никому в этом доме, даже собственному отпрыску. — Чан? — тихо зовёт Хан, войдя в пропахший ёлкой коридор. Он так редко бывает здесь, что уже успел соскучиться не только по дому, но и по брату. — Эй?.. Резкий спиртовой запах набрасывается на него со спины, душит в объятиях, сплетаясь со звонким смехом и широкой улыбкой Чана. — Как ты там, брат? — весело спрашивает Чан, но, наткнувшись на потерянное выражение лица Хана, тут же мрачнеет. — Что случилось?.. — Чан... — Хан набирает воздуха в грудь, чтобы выпалить затем дрожащим голосом на одном дыхании: — Можно я вернусь?.. Пожалуйста. Чан долго, проницательно смотрит прямо в глаза брата, ища там ответы на свои безмолвные вопросы. И, судя по всему, находит, вновь стискивая того в руках. — Конечно, пшал. Возвращайся... ...От жгучих воспоминаний отвлекают недовольные выкрики со двора. Хан машинально движется в сени и с любопытством выглядывает на заснеженную улицу, цепляя краем уха громкий разговор отца с сыном. — Отец! Я не... — И слушать не хочу. — Голос Чана непривычно серьёзный. — Праздник на носу, мне пора на рынок. Хочешь себе новые одёжки — помогай. — Но отец... Прицеп? Серьёзно?.. — Да, серьёзно. Другого нет. Надо освободить этот и хорошенько отмыть. — Ты как себе это представляешь?! — В отчётливых подробностях. Лопату в зубы и вперёд. Сынмина тоже возьми. — А?.. Помянутый как раз выруливает из сарая с охапкой дров и застывает, заслышав своё имя. Хан невольно улыбается с выражения непонимания на лице чёрта и удаляется обратно в кухню, чтобы приготовить обед на всю ораву. И хоть он чувствует сковывающую всё тело лень, но... он уже привык, наверное?.. Одно радует, в Колядки идти к Дубу не придётся. В эту неделю нечисть сама сможет выходить на улицу в истинном обличии, и для этого не нужны никакие ритуалы. Слава Велесу!.. Видеть Минхо хочется сейчас меньше всего на свете. — Отец, я могу отказаться? — продолжается спор во дворе. — Ну правда, у какого дило ты откопал целый прицеп с говном? — Дядя по папе держал скот в соседней деревне, — поясняет терпеливо Чан. — Он уж помер, а его дети уехали. Местные по старой памяти прицеп и нагрузили навозом, чтобы в Холь переправить. А некому уж. Нам и передали, но надобно его очистить сперва... — Ну фу, отец, — морщится Чонин. — Тебе всегда хватало своего старого драндулета. Чего вдруг ещё что-то понадобилось? — У нас теперь полный дом гостей, сын, имей совесть. Язва вон, мою одежду всю истаскал. Да и ты обновки тоже хочешь, больно не рад делиться своими вещами с чёртом... — Это точно, — бурчит Чонин, искоса поглядывая на подслушивающего их Сынмина. Ему не нравится гаденькая улыбка у того на лице. — Ладно. Но тогда ты привезёшь мне сладостей!.. — Жопа слипнется, Русалка, — радостно вставляет чёрт и уворачивается от полетевшей в него палки. — Не тебе разлеплять. И вообще, завидуй молча, козлина. Чан уходит, оставив мелких переглядываться с настороженностью. Чонин всё ещё ощущает неловкую обиду и неприятную, колющую боль в грудине за бабулю. С тех пор он даже не пытался прийти и поговорить ни с ней, ни с Чертилой. Просто отвлекался на бытовые дела, бегая по поручениям дяди и отца. И сейчас, оставшись один на один с принюхивающимся Сынмином, он не знает, как себя вести. — Топай в сарай, Чертила, — говорит он, не глядя на него. — Тащи лопаты и мешки. Придётся запачкаться. — Щас. Чёрт с неохотой скрывается в тёмном проёме, выискивает нужные инструменты, громко ругаясь и роняя что-то грохочущее на пол. Чонин покорно ждёт, не пытаясь помочь или вмешаться. Настойчивый запах горелости забивается в нос, горчит кончик языка, и ощущается это до одури странно. И сладко из-за собственного черничного. Он слишком много времени проводит на суше, совсем перестал источать болотную тину... И Чонин не знает, хорошо это либо же наоборот. Сердце, душа, всё же, тянутся к воде. К папе... — На, — кидает ему лопату появившийся Сынмин, и тот в последний момент успевает подхватить тяжёлый черенок, чтобы он не врезался в ногу. — Чё делать-то? — Штаны снимать и бегать, — бурчит Чонин. — Видишь там телегу огромную? Пошли очищать её от дерьма. — Н-да, твой Батя жестокий, — хмыкает Сынмин, но послушно плетётся вслед за Чонином к прицепу за огородом. Снег приятно похрустывает под ногами, создавая причудливую мелодию в такт громким выдохам русала. Морозный воздух кусает за щёки, даже несмотря на солнечный день, и это так... необычно. По мере приближения к устрашающей колымаге запах становится всё сильнее и невыносимее. Привыкший ко всему этому Чонин даже бровью не ведёт, впрыгивая в кузов, а Сынмин нерешительно замирает. Даже запах горелой плоти никогда не казался ему настолько омерзительным, как отходы жизнедеятельности скота. Он морщится, пытаясь задержать дыхание, но помогает слабо, вернее, почти никак. К горлу подкатывает тошнота. — Может, тебе прищепочку на нос найти? — издевательски доносится сверху, и Сынмин вскидывает глаза, щурясь от яркого, прямо слепящего солнца. Свет будто обволакивает рыжую голову Чонина, и тот словно светится; и... это всё кажется прекрасным наваждением. Чёрт засматривается на эту картину, совершенно позабыв про окружающие ароматы. А этот мелкий... довольно красив. — Эй?.. Игнорируя дикую вонь, Сынмин втягивает носом воздух в попытке нащупать кислинку ягоды, и на удивление, это срабатывает. Теперь он почти не ощущает смердящего зловония, концентрируясь лишь на чернике. Это кажется ему странным, но додумать не даёт сам Чонин, за руку втянувший его в самое пекло, в скопления уже залежавшегося навоза. — Ёбаная Язва, всё его рук дело, — ворчит Чонин, принимаясь за дело. Он скидывает кучки прямо на землю, в снег, поганя его мерзостью. — Вот какого хрена он на Озеро попёрся?.. — Придурок, — подхватывает Сынмин, присоединяясь. Его ноги уже ноют от постоянной физической работы, а на ладонях наверняка образовались мозоли. Но он терпит, пока его не гонят прочь со двора. Обратно в Подземье его точно не тянет. Да и не сделал он того, ради чего его отправили сюда. — Наябедничал Чану, чтобы наказали. — Ему-то что с этого?.. — У него проблемы с отцом, — хмыкает Сынмин. Конечно, он подслушал их разговор на кухне с Чаном. Иначе и быть не могло. — У кого их нет? — фыркает Чонин, боковым зрением следя за реакцией чёрта. И судя по дрогнувшим рукам, он попадает в точку. — Мой-то Батя тут при чём?.. — Себе захотел его оттяпать, — невесело отзывается Сынмин. Черничный запах уже полностью вытеснил все остальные, и это почему-то волнует, бередит сердце. Так... не должно быть. — Раз его папаша никудышный... — Хуй ему! — возмущается Чонин, с яростью выбрасывая очередную кучу и едва не заехав по лицу замешкавшегося Сынмина локтем. — Чё удумал! — Мы можем... — Сынмин прячет ехидную улыбку, дожидаясь, пока внимание Чонина полностью обратится на него. — Отомстить. — Как? — без малейших раздумий спрашивает тот, заинтересованно оборачиваясь на чёрта. — Пока не знаю, но... — Ты видел его ложе? — вдруг перебивает Чонин и по блеску в глазах напротив понимает ответ. — Ха. — Колдун, — одновременно говорят оба и хихикают. Теперь работа идёт веселее. Они не разговаривают, обдумывая в голове каждый своё. Чонин — наверняка, как отомстить Язве, а Сынмин... Сынмин внутренне сопротивляется постепенно просыпающейся сущности истинного искусителя. Он ощущает, как его физически влечёт к этому мелкому, и дело даже не в его запахе или чём-то ещё. Он и сам не может объяснить, что это такое и как с этим бороться. Он, блять, бета. И второй — тоже, да ещё и несовершеннолетний. Кажется, где-то меж мирами пошатнулась не только гармония, но и чья-то головушка с красными волосами. К ним во двор выходит ёжащийся от холода Язва. Он всё ещё бледен, но уже явно в лучшем состоянии, чем был дни до этого. Чонин даже не удостаивает его взглядом, а Сынмин же смеривает презрительным. Много чести разговаривать с этим наглым альфой. Теперь от него вновь несёт вязким орехом, отталкивающим и раздражающим. Он был намного приятнее вообще без запаха... — Чё, мелкие, работать заставили? — хмыкает Хёнджин, приблизившись к прицепу на безопасное для его носа расстояние. — Если пришёл поглумиться, то лучше свали, — предупреждающе отзывается Сынмин. — Иначе на голову прилетит лепёшка. И это я не за себя говорю... Чонин согласно угукает, бросив мимолётный взгляд на него. Черенок лопаты в его напряжённых руках вдруг трещит, и чёрт на секунду пугается. Ну, он сам, по крайней мере, вне опасности. Вроде как. — Бу-бу, злюки, — показывает им язык Хёнджин. — Я ж как лучше хотел... — Да не лез бы лучше! — вскипает Чонин, яростно выбрасывая очередную кучку. Та приземляется в опасной близости от отпрянувшего Язвы. — А как мудрый взрослый постоял бы в сторонке. Или в своём ложе посидел... Хёнджин мгновенно заливается краской. Он так и не смог перебороть себя и разворошить то позорное гнездо. Он долго смотрел на мантию, из которой уже выветрился запах Феликса, но не решился выбросить её. Бутылку пришлось вручить обратно недовольному Чану, а свою рубашку постирать, уничтожив все оставшиеся запахи. По крайней мере, он снова переехал в свою комнату, что уже радует. Диагноз и звание местного сумасшедшего пока можно отложить... Если ещё не поздно. — Там Черри обитает, — спустя томительно долгую паузу говорит Хёнджин, ни к кому не обращаясь. Отчасти, это правда. Ласка действительно спит в складках мантии, но и не отказывается ночевать вместе с Хваном на его кровати, в ногах. Как приручённый питомец. — Как дела, ребятня? — За спиной Хёнджина появляется Чан, осматривая результат трудов. — С земли тоже потом соберите, чтобы... — Отец, а пусть Язва поможет? — выкрикивает Чонин, кивая на застывшего Хёнджина и ловя взглядом его расширившиеся от ужаса глаза. — А я-то чё?.. — Нет, у него состояние ужасное, — обрубает Чан, разворачиваясь, чтобы уйти обратно в дом. — Помыть не забудьте! — Язва, будь человеком, хоть раз в жизни... — Вы слышали, что барон сказал! — поспешно выдаёт Хёнджин и уматывает вслед за цыганом. — Ну, сам напросился, — раздражённо цедит Чонин, скидывая последние остатки навоза в снег. — Шанс давали, и ты его проебал, башно. Сынмин вдруг хихикает, заставляя Чонина обернуться на него с подозрением. — Мне так нравятся ваши цыганские ругательства, — признаётся тот со смешком, спрыгивая на землю. — Научишь? — Ещё чего, — отрезает Чонин, тоже слезая следом, но мочки его ушей краснеют. — Я на тебя зол, вообще-то. — Да брось, Русалка! — Сынмин смело закидывает руку ему на надплечье и жмёт ближе к себе, в попытке заграбастать как можно больше его приятного запаха. — Не ревнуй. Бабуля любит всех одинаково... Чонмин краснеет теперь всем лицом, дёргая плечом и сбрасывая чужую руку. Он хватает мешок и всучивает его чёрту, чтобы тот держал, пока он будет сгребать всё содержимое прицепа. Глушащую внутренности неловкость хочется забить простыми, механическими действиями. — Не ревную я, — всё же доносится от него тихое. — Просто... — Не думай, что у меня цель всех соблазнить и на свою сторону переманить, — резко обрывает Сынмин, ловя осторожный взгляд и впериваясь прямо в чужие глаза. — У меня бабушки никогда не было. Вот я и хочу узнать, каково это... — А ты... — Чонин переводит дыхание. — А как вы вообще рождаетесь?.. — Как и все, — усмехается Сынмин. — Отец, мать, искра — и вот я. Только не здесь, а внизу, в котлах... — Бе, не надо подробностей, — передёргивается Чонин. — Короче, не пытаюсь я никого отобрать, — слегка обиженно говорит чёрт. — Помогаю по чуть-чуть всем. Тебе тоже. Плохо разве? Чонин задумчиво жуёт губу, и Сынмин машинально вперивается глазами в его рот. Судорожно трясёт головой, отгоняя липкие, ужасно пошлые мысли с разума и пытаясь привести в порядок пульс. Что за... — Ладно, убедил, — наконец улыбается Чонин и добавляет чуть крикливо: — Держи ровнее! А то изгваздаешься. — Переживаешь? — хмыкает Сынмин, за что тут же получает ошмётком упавшего с лопаты дерьма по ноге. — Да блять! — Я же говорил, Чертила, не ёрзай, — довольно улыбается Чонин ругани чёрта. Его обоняние хватает отдалённые ноты лесной свежести, и тело само напрягается. — Феликс?.. Колдун подходит откуда-то сзади, явно не из леса. Он кажется хмурым, злым, невыспавшимся. Волосы, обычно заплетённые в аккуратные косички и обвешанные всякими штуками типа бусин, сейчас взъерошенные, выглядят грязными. И в целом, Феликс производит впечатление человека, провёдшего последние сутки без сна, ну, или за усиленными размышлениями. Чонин не может знать причину такого состояния колдуна, но догадывается, что оно как-то связано с Хёнджином. — Язва где? — подтверждает догадки вопрос Феликса. — У себя, где же ещё, — жмёт плечами Чонин и незаметно пихает локтем Сынмина. — А что... Колдун не удостаивает их ответом и стремительно уходит в дом. Проносится мимо разговаривающих о своём братьев и без стука врывается в комнату Хёнджина, пугая и его, и замершую на кровати Черри. Хёнджин сглатывает тяжёлый запах еловых веток и на всякий случай отодвигается подальше. Взгляд Феликса, его блестящие, как в лихорадке, глаза пугают не на шутку. Как, собственно, и внезапность его визита. — Ты кто такой? — излишне спокойно спрашивает Феликс, прислонившись к двери и сложив руки на груди. — Ты сейчас о чём? — осторожно уточняет Хван. Он действительно не понимает, в каком контексте его спрашивают. — Человек из другого мира... — Нет, Язва, — грубо обрывает его колдун и одним шагом оказывается рядом, заставив его отшатнуться. — Ты не альфа. Хоть и пахнешь им, но... — Я сам не знаю, окей?! — взрывается Хёнджин и толкает его в грудь. — Я... не должен... Феликс щурит глаза, ожидая продолжения фразы, но Хёнджин чувствует, что ему физически сложно произнести это слово. Да просто думать о таком стрёмно до жути! Даже несмотря на то, что происходило между ними. Глубоко вздохнув, он всё же выпаливает: — Я не должен течь, как омега. И я подозреваю, дело тут совсем не во мне, Колдун. — А я считаю, что в тебе, — упрямо отзывается Феликс. Его феромоны вдруг смягчаются, перетекают в сладость, и это смешение невозможно душит прямо в глотке, заставляя прокашляться. — Меня к альфам не тянуло никогда за всю мою жизнь... — Так... — Хёнджин хватается за последнюю фразу и мотает головой. — Тебя... тянет? — Да неважно, Язва! — вскрикивает Феликс, вспыхивая лицом. — В ночь Велеса я... Не знаю, помутнение какое-то нашло. Но оно и понятно. У меня мания раз в год именно в эту ночь. Но... То, что было в лесу... Я... — Ты всё осознавал?.. — шепчет Хёнджин, смотря прямо на красного от смущения колдуна. — Я тоже... — Просить тебя забыть бесполезно, да? — с обречённостью в голосе спрашивает Феликс, и Хвану на секунду становится смешно. Он... серьёзно?.. — Колдун. — Хёнджин поднимается с места и рывком впечатывает Феликса обратно в дверь, теперь нависая над ним, разглядывая подёрнутое смущением лицо. — Ты трахнул меня на Озере. Ты... в нашу первую, ладно, вторую встречу я тебе отсосал. А сколько раз мы занимались всем тем блядством друг с другом?.. Баня. Чердак. Эта комната. Ты помнишь? Феликс отворачивается, кусая изнутри нижнюю губу. Его брови сходятся на переносице, выдавая хаотичное движение мысли и попытки отыскать выход из этой ёбнутой ситуации. Хёнджин херит всё сам, добровольно, падая на сжатые губы своими, горячими, влажными. Феликс лишь коротко выдыхает от неожиданности, но его рот послушно раскрывается навстречу, поглощая чужую усмешку. — Будешь и дальше отрицать очевидное, Колдун? — шепчет Хван, отстранившись всего на миллиметр и ошпаривая дыханием обкусанную кожу. — Ты намекаешь, что я в тебя влюбился, Язва? — вдруг хмыкает Феликс и отталкивает его от себя, вытирая губы. — Не дождёшься. Такие, как я, не влюбляются. Он исчезает из комнаты, громко хлопнув дверью, а Хёнджин заходится в истерическом смехе. По какой-то причине слова колдуна режут по внутренним слоям сердца, как если бы... Если бы его отвергли?..