вилами писано, судьбой предписано

Чан укатывает на рынок на следующий день. Он сгружает в кое-как отмытый прицеп продукты на продажу: сушёные травки, овощи, консервацию, даже бутылки с самогоном, которые заинтересовывают Хёнджина, но его тут же обламывают, вежливо, но настойчиво отсылая в дом. Всё ещё свежи воспоминания... Чонин теперь шушукается с чёртом где-то в большой комнате, и оба исчезают, стоит на горизонте появиться Хвану. Его нервируют эти детишки, явно задумавшие какую-то пакость, но больше волнуют слова Феликса. И ему даже непонятно, по какой причине его это вообще задело?.. Они не планировали никаких отношений, а все их... игрища выходили спонтанными и необдуманными. Так почему же в душе теперь так мерзко и пусто?.. Хёнджин в очередной раз за день выходит из комнаты, маясь со скуки, и натыкается на грозную ауру Минхо. Тот ревностным взглядом прожигает его затылок, и Хёнджин почему-то верит: если он хотя бы шелохнётся в сторону Хана, то ему пизда. Того тяжёлого разговора хватило с лихвой, даже вспоминать не хочется. Но увы, вернувшаяся альфачья сущность всё ещё жаждет омегу, а за неимением другого... Хвану и самому надоело от своих же мыслей. Пора уже отпустить их, вытравить из поехавшего мозга окончательно. — Язва, хочешь погадаю? — ударяется в его спину вполне дружелюбное, и он оборачивается с недоумением. — Да не бойся. Коляда наступила, вёл не возьму. Хёнджин скорее машинально возвращается на кухню и плюхает одеревеневшее тело на табурет напротив ухмыляющегося Минхо, с опаской косится на суетящегося у плиты Хана. Тот просто кивает, помешивая что-то ароматное в кастрюльке. — Думай о том, что беспокоит, — приказывает Минхо и протягивает ему колоду. — Тяни карту. Честно говоря, голова Хёнджина забита всем подряд, так что ухватиться за одну конкретную мысль становится сложно. Но он послушно зажмуривается и наугад тыкает в карту, надеясь, что его хотя бы не обсмеют. Минхо долго всматривается в изображение и достаёт ещё несколько, раскладывая на столе. Хан с любопытством заглядывает ему через плечо, впрочем, ничего не понимая, хоть и делая умный вид. Забавный. — Дэй сы, — тянет Минхо. — Тебя ждут большие изменения... — Запоздал ты с пророчеством, — невесело ухмыляется Хёнджин. — Это случится нескоро, — игнорируя его бормотания, продолжает цыган. — Но что-то в тебе неотвратимо меняется... Не вижу причину, словно... Туман какой-то... Странно... Минхо перетасовывает колоду и вытаскивает ещё пару карт, впериваясь в них хмурым взглядом. Хан встревоженно наблюдает за ним, даже забыв про готовку. В полной тишине кухни слышны лишь бульканья варящегося супа. — Ты не так-то прост, Язва, — вдруг весело говорит Минхо, и в его взгляде на ошарашенного Хёнджина проносится озорная искорка. — И ты это знаешь. Просто признавать не хочешь. — Минхо... Что это значит? — вклинивается Хан, съедаемый любопытством. — Пусть он сам скажет, — кивает цыган на замершего Хвана и одним движением собирает карты со стола. — Когда... когда признается сам себе. Где-то глубоко в подсознании вновь скребётся маленький мальчик. Он не говорит ни слова, только тянет ручки к спасительному свету, что лишь дразнится и не даёт свободы. Хёнджин усиленно отбрасывает его пальчики, пытающиеся пробраться в тягостные воспоминания, и трясёт волосами. Нет. Он ни за что не выпустит этого наивного, глупого малолетку из заточения. Иначе это рискует превратиться в то, что так усиленно отгонял от себя Хван на протяжении десяти лет. И где-то в самой-самой глубине души он обречённо осознаёт: это всё равно случится. И события прошедших дней лишь неумолимо приближают неизбежное. — Хуйня, — резко говорит Хёнджин, вскакивая. — Я не верю в эту чушь. — Никакой благодарности, — усмехается Минхо, поднимаясь следом. Его феромоны усиливаются, будто угрожая, но Хёнджин и бровью не ведёт. Этот альфа ни разу не доминантный, даже Чан посильнее будет. — Просто подожди. Поверишь. Оборотень выходит в сени, и через открытую дверь Хёнджин слышит знакомое урчание мотора. Барон возвращается с рынка. Из своей комнаты выпархивает Чонин, раскрасневшийся и явно чем-то смущённый, а следом выползает ухмыляющийся Сынмин, и оба исчезают вслед за Минхо. Что эти двое там делали?.. Хван ведёт носом, но не чует в пропитанном мясным бульоном воздухе ничего лишнего, что могло бы натолкнуть на определённые мысли. Разве что только на дикий голод. С крыльца слышится оживлённый разговор. Чонин что-то с восторгом верещит, и кто-то заливисто смеётся. Хван чувствует необычно приторный, сладкий, даже густой запах. Карамель?.. Не успевает он удивиться, как в дом входят двое: мелкий и ещё один парень, при взгляде на которого у Хёнджина спирает дыхание. Невероятно красивый, высокий омега, улыбающийся невозможно приятной улыбкой, приветственно кивает всем присутствующим и снимает с плеча тубус, кладёт его в угол рядом со своей дорожной сумкой. Его длинные чёрные волосы падают на лицо, и он элегантным жестом заправляет пряди за уши, пропорционально ровные и аккуратные. Впервые в жизни Хёнджина охватывает восхищение вперёд похоти: его не привлекает запах, но сердце словно тянется навстречу, к этому красавчику с мелодичным смехом. — Ого! Какие люди! — радостно восклицает Хан и бросается с объятиями на крякнувшего от неожиданности омегу. — Привет, Мин. Какими судьбами? — Я на несколько дней к вам, — журчит в ответ приятный голос, и Хёнджин буквально тонет в сладости карамели. — Еду к себе. Чан предложил у вас остановиться, отметить праздник. — Да мы только рады! — щебечет рядом Чонин и едва ли не подпрыгивает на месте от нетерпения. — Места всем хватит! Располагайся. Омега наконец замечает замершего Хвана, и по его лицу проносится лёгкое недоверие, какое бывает при встрече с незнакомцами. Он едва заметно морщит нос, вероятно, ощутив его терпкий запах альфы, но тут же дружелюбно улыбается и протягивает руку для приветствия. Его ладонь оказывается очень мягкой и нежной. — Я Мин, — говорит омега, пожимая в момент похолодевшие пальцы. — Хёнджин, — на автомате отзывается Хван, жадно рассматривая его округлое лицо. Взгляд невольно задерживается на пухлых губах. — Я... — Этот альфа дерзкий развратник, советую быть с ним осторожным, — кидает Хан, исчезая на кухне. Мин пропускает смешок, прикрывая рот ладонью, а Хёнджин не может перестать пялиться. Да как это вообще возможно, быть таким красивым?.. — Как раз к обеду поспели, — гудит появившийся следом Чан и стряхивает с тулупа не успевшие растаять снежинки. — Чего встали на пороге? Мин, ты как неродной, давай, шевели ногами, небось голодный? Мин согласно кивает, проходя наконец на кухню и стягивая дублёнку, оставаясь в тёмно-зелёном свитере, скрывающем шею. И снова Хёнджин застывает, поражаясь, насколько людям к лицу те или иные вещи. Перед ним будто материализовался айдол, не иначе, настолько великолепно выглядит общий образ этого омеги. Мин проходит к раковине, чтобы окатить ладони водой, и о чём-то шепчется с Ханом. Хёнджин неловко скребёт пальцем руку Чана и тихо, еле слышно спрашивает обернувшегося на него с недоумением альфу: — Это кто?.. — Сын одного из друзей отца, — бодро отзывается Чан, и его взгляд с расслабленного меняется на настороженный. Сквозь маслянистый запах бензина пробивается резкость спирта. — А что? Глаз положил? Ты там не надумывай... — Да почему вы!.. Хёнджин захлопывает рот. Кажется, он уже давно снискал здесь славу отпетого извращенца, пытающегося забраться в трусы каждого омеги. Ну, как, каждого; конкретно одного, но это всё равно не меняет сложившейся ситуации. Но именно сейчас Хван чувствует лишь благоговейное восхищение, а никак не похоть или что-то похуже. Внутри греется простое, и оттого вгоняющее в тревожность желание: поговорить с этим Мином, узнать его получше, найти точки соприкосновения. Подружиться?.. Возможно. — Ты это, не пытайся ничего выкинуть, — говорит строго Чан и легонько толкает Хвана в спину, вынуждая присоединяться к посиделке за столом. — Он наш гость. И друг. Поэтому... — Я понял, — просто и коротко отвечает Хёнджин, усаживаясь напротив Мина, бросающего на него мимолётные, но явно заинтересованные взгляды. По рукам бежит дрожь от нервозности. Да что с ним такое происходит?.. После обеда Чан запрягает мелких таскать дрова для костра, а Хёнджина отправляет помогать Хану по дому. Словно... словно чувствует, что теперь он не опасен для его брата-омеги. Неужели доверяет своему чутью? Или в нём действительно что-то меняется, как и сказал Минхо?.. Хван мотает головой. Заставить себя поверить в очевидную чушь он пока не может, а вот помочь запыхавшемуся на кухне Хану — вполне себе достойное занятие. — Язва, учу тебя печь топить, — кидает второпях Хан. — Мало ли пригодится, запоминай. — Да вряд ли... — начинает Хёнджин, но замечает проницательный взгляд тёмных глаз на себе и весь подбирается. — Ладно, показывай. Хан со знанием дела ощипывает деревяшку от коры, забрасывает в печь одну за другой, пока внутри не перестаёт хватать места; затем в щели между ними проталкивает кору и кивает на трубу: — Заслонки вытяни. Да не так сильно! Тэ скарин ман Велес, ты вообще бесполезный! — Я полезный! — спорит Хван чисто из вредности и ёрзает железяками, чтобы позлить этого омегу. Ну, и хоть как-то отыграться за неудавшиеся подкаты. — Смотри, так? — Уйди, — выдыхает устало Хан и сам вытаскивает заслонку до нужного уровня. — Это нужно, чтобы дым не попал в дом и мы не задохнулись. Каждый ребёнок знает. — Я хуже ребёнка здесь, — игриво тянется из Хёнджина. Он прямо физически ощущает чужой, ощупывающий взгляд на себе. — Я ж вырос в городе, пощади. — Спичку хоть зажечь сможешь? — скептически спрашивает Хан, передавая ему коробок. По крайней мере, с этой приблудой он уже знаком. Язык, вспомнивший мерзкий вкус того табака, тотчас же тяжелеет. — Пусть кора займётся, а потом... Хёнджин послушно подносит неровный огонёк к топке, направляя его на торчащий кусочек коры. Та тут же охватывается пламенем, разгораясь мгновенно и быстро, и Хван бросает спичку куда-то в глубину. Несмелый огонёк за секунды вырастает и набрасывается на дрова, теперь жадно пожирая их; Хёнджин с восторгом оборачивается на Хана и радостно улыбается, словно он всё сделал сам от начала до конца. Хан тоже легонько улыбается уголком губ. — Неплохо, — журчит откуда-то сзади, и дыхание пропадает, исчезает в пересохшей глотке. Карамель заполоняет Хвана полностью, до критической отметки. Так приторно, аж тошнит. Но стоит ему посмотреть в лицо подошедшего Мина, как дискомфорт испаряется. — Я так же от отца учился. Никто не рождается с умениями. — Ага, — фыркает Хан и легонько пихает его в плечо. — Ты рисуешь так, словно родился с кистью в руке. Так что не надо тут... Сердце, на секунду замерев, пускается в бешеный темп. Он ещё и художник... Хёнджин с трудом проглатывает тяжёлый от сладости аромат и несмело произносит: — Ты... рисуешь? Мин щурит глаза, всматриваясь в Хвана внимательнее, будто прощупывая в нём истинную сущность, и затем кивает. Улыбка заползает на его лицо, едва он получает в ответ расширившиеся от восторга зрачки. Он машет ладонью на тубус, ранее брошенный в угол коридора. — Могу... показать. Я продал на рынке парочку картин, но это так, баловство... — Да не скромничай, — снова влезает Хан и ставит на стол тарелку с булочками. — Баловством вёлы не зарабатывают. Я бы твои пейзажи на стену вместо ковров повесил, честно. Хёнджин впервые чувствует солидарность с Ханом. Эти странные привычки барона всё ещё кажутся ему дикостью, и в этом доме явно не хватает дуновения искусства. Его щёки загораются румянцем, как только Мин достаёт свёрнутые листы бумаги и разворачивает их. Этот омега... он действительно талантлив. Настолько прекрасных в своей живости картин Хёнджин не видел, пожалуй, никогда. С другой стороны, было ли у него время — и желание — ходить по музеям и выставкам, чтобы сравнивать?.. Детские воспоминания опять пытаются пробиться сквозь плотный туман нагнанного им собственноручно забвения. — Вау, — не сдерживается он от выдоха, разглядывая яркие картинки. Листы полностью покрыты краской, и из хаотичных мазков собираются чужие портреты и кусочки природы. Задумчивая женщина с каштановыми волосами, обрамляющими её точёное лицо. Улыбающийся молодой человек с золотой серьгой в ухе. Прозрачная речка, что кажется живой, огибает стоящий где-то на холме деревенский дом, освещаемый ярким солнцем. Хёнджин рассматривает рисунки и не может перестать погружаться в нарисованные миры. Они будто манят, тянут внутрь; пальцы зудят в уже забытом ощущении — желании взять в руки карандаш или кисть. Он не делал этого десять лет... — А Язва-то ценитель, — хмыкает вновь появившийся Минхо и хихикает со вспыхнувшего от смущения лица Хвана. — На чердаке у Чана вроде мольберт завалялся, не хочешь... — Нет! — слишком поспешно выкрикивает Хёнджин. И он не врёт. Сама мысль о том, чтобы вернуться в рисование, больными отрезками событий шпарит по затылку, заставляя руки потеть, а тело дрожать. Да даже если бы и хотел, не смог бы себя заставить. — Нет... Мин с любопытством оглядывает его, но не комментирует, и Хёнджин благодарен ему за это. Он... не чувствует себя достаточно уверенным, чтобы просто хотя бы взглянуть на холст, не то что рисовать. В тесную кухню набивается всё больше народа. Чонин появляется с мороза, раскрасневшийся, в распахнутом тулупе Чана, хватает со стола свежеиспечённую булочку, секунду подумав, берёт ещё одну и вновь выпархивает наружу. Сынмин выходит из коровника и от неожиданности дёргается в сторону, заметив протянутую ему руку с угощением. — Отравил? — с подозрением спрашивает он, но забирает булку. — Дурак, — фыркает Чонин и вгрызается в свою. — Как там Карма? — Отлично, — тут же светлеет лицом чёрт, расплываясь в улыбке. — Растёт девочка. — Да уж, Чертила, кто б знал, что ты так животинку любишь... — тянет Чонин, но в его голосе не слышно ни капли издевательства. Он уже давно использует это знание в своих интересах. Вся работа, связанная со скотом, легла на плечи Сынмина, с тех пор как выяснилась его любовь к братьям меньшим. А тот только рад лишний раз повозиться с любимицей. Разве что только с домашними птицами он так и не нашёл общий язык. — Она хоть взаимностью отвечает?.. — Ха. — Сынмин смотрит прямо в глаза поперхнувшегося Чонина и хмыкает. — Пока нет. Но всё впереди, я же чёрт. — Эй! — возмущается русал. — Ты мне животных соблазнять не думай! Руки оторву. И Батя поможет. — Глупый ты, — вздыхает Сынмин и смотрит на небо, уже посеревшее, предзнаменующее сумерки. — Надумал что с Язвой? — О... — Чонин оживляется и придвигается чуть ближе, понижая голос: — Ему явно Мин понравился. Их запахи удивительно сочетаются. Как думаешь... — Всё возможно, — подхватывает Сынмин, широко улыбаясь. — А что... Феликс?.. Чонин смотрит на него недоумевающе. При чём тут колдун? И тут же вспоминает их последнюю встречу. После разговора — или что там было — с Хваном Феликс исчез так же быстро, как и появился, с тех пор не приближаясь близко к дому. Соседские беты, ожидавшие от него помощи с зачатием ребёнка и частенько видевшие колдуна поблизости, пару раз интересовались, не появлялся ли знахарь у них? — Ты же тоже это видишь? — уточняет Сынмин, заметив задумчивость Чонина. — Между ними что-то происходит. — Вообще-то, это не наше дело, — показательно грозным тоном одёргивает его Чонин, но хитрые искорки в его глазах выдают его истинные мысли. — Но... — А мне насрать, я же чёрт, люблю грязь и разврат, — смеётся Сынмин, правильно понимая значение этого блеска. — И я чую это так же прекрасно, как и запахи из коровника. Ставлю что угодно — они сношались. — Жопу ставь, Чертила, — ржёт Чонин и уворачивается от его рук, пытающихся залезть под тулуп и защекотать чувствительные бока. — Я тоже так думаю. И хоть оба пока ещё не придумали, как распоряжаться этими догадками, всё же, эти знания могли бы пригодиться в будущем. Время их мести ещё не настало. К ним во двор выглядывает Чан и едва заметно хмурится, заставляя обоих замереть. — В дом забирайтесь, — велит он тоном, не предполагающим возражений. — Скоро нечисть вылезет на улицы. — А мы кто, по-твоему? — дерзко хмыкает Сынмин, за что получает грозное шиканье Чонина, за которым, впрочем, слышен запрятанный смех. — Ладно. Идём. Они заходят в сени, замешкавшись на пороге, и сталкиваются телами, дёрнувшись в одну сторону. Сынмина окутывает кислинкой, отдающей сладостью на корень языка, и он осторожно бросает взгляд на Чонина. Его щёки необъяснимо красные, а движения — чересчур суетливые, дёрганые. До чёрта медленно, но верно доходит: тот смущён. Кажется, они оба начинают чувствовать то, что не должны... ...Вечер накрывает деревню тёмным покрывалом и морозным, почти что застывшим воздухом. Весь дом барона гудит, собираясь на улицу. Уже прошли первые колядующие, получившие свои порции угощений и наставлений на жизнь, и теперь все собираются к костру. Хан выглядывает на улицу первым, чтобы помочь Минхо с разведением огня и украсть мимолётный поцелуй. Хёнджин наблюдает за их воркованиями из окна комнаты и ощущает что-то странное. Зависть?.. Тихо скрипит дверь, и по сладкому запаху Хван узнаёт гостя. Мин осторожно подходит сзади, тоже впериваясь взглядом в заснеженный пейзаж за окном. Хёнджин мысленно приписывает ему размышления о рисунках и примерку композиции. И почему вообще забытые термины всплывают в голове так, будто он не бросал рисование, а лишь взял передышку в пару недель?.. — Точно уверен, что не хочешь попробовать? — тихо спрашивает Мин, и его голос разбегается по шее Хёнджина мурашками. А может, это его тёплое дыхание попадает на кожу. — Ну, рисовать?.. Хёнджин задумывается. А что он теряет?.. Отца рядом нет, да и он уже не маленький мальчик, чтобы прятаться в углу и стыдиться собственных фантазий. Он медленно, нерешительно кивает, и вдруг в его ладонь вползает чужая, крепкая и горячая. Мин утягивает его на чердак, хлопает по стене, и комнату заливает тусклый свет от приделанной на говно и палки лампочки под потолком. Проморгавшись, Хёнджин раскрывает рот от удивления и замирает на пороге. Мин не поленился и отрыл-таки забытый мольберт в бесконечных ящиках Чана со всякой бесполезной дребеденью. На глаза наворачиваются слёзы, едва омега всучивает ему палитру и кисть, приглашающе кивая к холсту. — Я не ошибаюсь в людях, Хёнджин, — говорит Мин и легонько толкает Хвана в спину, заставляя очнуться от оцепенения. — Ты — человек искусства. — Откуда тебе знать... — бормочет смущённый Хёнджин и делает несмелый шажок к белому листу. Дальше словно горит красным; он физически не может заставить себя двинуться. По шее сзади стекает одинокая капелька пота, и Хёнджина бросает в дрожь. — Я... не могу, Мин. Прости. — Можешь, — раздаётся твёрдое в ответ. — Поверь в себя. Было бы всё так просто, думает Хван. Психологические травмы не излечить красивыми омегами, равно как и повторением травмирующих событий. Он отбрасывает кисть и разворачивается к задумчивому Мину. — Не могу, Мин, — уже твёрже говорит он и пытается обойти омегу, чтобы спуститься вниз. Сейчас ему хочется оказаться в кругу цыган у костра, а не пялиться в чистый белый лист, раз за разом прокручивая в голове картинки из детства. — Пусти. — Ты точно альфа? — неожиданно издевательским голосом спрашивает Мин, складывая руки на груди и загораживая собой проход. — Они не боятся трудностей. Хёнджин ощущает себя слишком заебавшимся от всего происходящего. Он и сам не уверен в своей половой принадлежности, как и в том, какие чувства у него к склонившему его к непристойностям Феликсу. В груди глухо скребётся раздражение напополам с тоской. Сраный колдун, будучи не рядом, всё равно бередит внутренности и нервирует мысли. — Хёнджин, — снова зовёт Мин, легонько тронув его за плечо. — Всё хорошо? Хотелось бы ему сказать, что всё прекрасно, но это будет ложью. Он отрешённо мотает головой и садится прямо на пол, взглядом нашаривая в углу знакомую мантию. Надо принести её к костру и сжечь. С глаз долой — из сердца вон. Лишь бы помогло ещё... Они присоединяются к общему кругу спустя какое-то время. Хёнджин так и сидел на пороге чердака, тупо уставившись в точку на стене, а Мин... просто находился рядом. Не говорил, не спрашивал, будто понимал: для Хвана этот важно. И на какую-то долю Хёнджин благодарен этому омеге, что не стал лезть в душу и ворошить там всякое дурнопахнущее. Как его собственный запах, от которого уже тянет блевать. Хёнджин раньше и не задумывался, как его, на самом деле, тяготит этот шлейф из терпкости и вязкости орехов. Ему нравился запах мокрой листвы, когда Феликс вдалбливал его в дерево и жадно сцеловывал громкие стоны. Ему ведь не могло показаться: ореховая мерзость словно вытеснилась в тот момент, заменив себя лесом целиком и полностью. Хёнджин удивился бы больше, если бы не... Минхо подкидывает в огонь сучьев, и тот с благодарностью трещит, пожирая сухие веточки. Тепло ударяет по лицу Хвана, и он с удовольствием подставляет замёрзшие щёки с руками. Сидящий рядом Мин наблюдает за ним, всё так же молча, изучая и о чём-то размышляя. И если бы не сковывающая всё тело лень, Хёнджин обязательно бы огрызнулся, спросив, какого хера тот на него пялится. Но... рявкать на этого милашку? Да ни в жизнь. Напротив шушукаются мелкие, то и дело бросая на них хитрые взгляды и чуть ли не тыча пальцами. На фоне белым шумом переливается цыганская речь, изредка перекрываемая восторженными выкриками с улиц. Нечисть вышла на променад, пока все остальные сладко спят в своих кроватях. Хёнджин и сам бы не прочь покемарить часок-другой, забыться сном, желательно, без сновидений, а не как последние пару дней, в бреду и галлюцинациях с трахающим его Феликсом... — Совсем скоро конец Коляды, — возвращает его из своих размышлений зычный голос Чана. — По доброй традиции мы вспоминаем всё, что приключилось с деревней Холь. Бабуля? Старушка Сыльги откашливается, прикрыв рот тёплым платком, и забирает у Минхо старые карты. Ей и самой не терпится заглянуть в прошлое, что открывается лишь на большие праздники и позволяет отодвинуть плотную завесу тайн, окутывающих эту деревню. Бабуля раскладывает карты на пледе, накинутом прямо на её тощие коленки, и всматривается в выпавшие картинки. Повисает тишина, прерываемая лишь шипением костра, и снова раздаётся громкий, скрипучий голос: — Русалки появились в нашем Озере недавно, всего каких-то сто лет назад. Каждый ребёнок знает: услышать русалочью песнь не к добру. Это сейчас они почти исчезли из Озера, но раньше их было намного, намного больше. Они пришли на зов неупокоенной души... ...Дана предупреждали: будь осторожен. Не играй с чувствами людей, если не готов брать ответственность. Но когда тебе девятнадцать, первая мания ударяет в голову и пьянит, кружит покрепче самого забористого самогона, и тогда тебе плевать на все предосторожности. Ты ищешь самых сговорчивых, чтобы облегчить томление крови и жар в паху, толкающие на самые низменные, животные желания: брать, валить и владеть. Юна была молодой, красивой, сильной и своенравной. Альфа, определившаяся двенадцать лун назад. Потомственная гадалка, происходящая из могущественной цыганской ветви, чьи предки испокон веков стояли по правую руку баронов, разделяя с ними все тяготы и заботы. Страстная, горячая, жгучая. А ещё ревнивая и мстительная. Но тогда Дан даже не догадывался об этом. Ох, если б он только знал... Десятой дорогой обходил бы Юну и всю её семью. Так отличавшаяся от всех, на кого прежде заглядывался Дан в поисках того, с кем можно разделить жар первой мании. Юна сделала выбор сама. Отвела в старый сарай, повалила, оседлала бёдра взбудораженного, терзаемого манией альфу, и оставила воспоминание о ночи, полной дикого огня и безрассудства. А потом ещё одну... И ещё... Они ничего друг другу не обещали. Лишь влечение, лишь огонь похоти, в котором они растворялись снова и снова. Так прошли полгода. А потом определился Тео. Дан пропал в тот же момент, когда в знойную июльскую ночь, ведомый манией, направлялся в шатёр Юны. В нос ударил головокружительный аромат: сладкий, тягучий, сливовый, с едва уловимым медовым оттенком. Он звал, манил присвоить, пометить и никогда не отпускать. Наречённый. В ту ночь Дан позабыл дорогу к Юне. В мыслях, желаниях и чаяниях с этой минуты был только нежный, прекрасный омега. Наречённость не даёт выбора. Сложно сопротивляться тому, кто так прекрасно подходит сердцу и душе. — Юна, мы ведь друг другу ничего не обещали! — сказал Дан. После горячей ночи с наречённым он заявился в шатёр цыганки. Даже не удосужился смыть с себя его ароматы. Не счёл нужным проявить хоть каплю уважения к той, что делила с ним постель. — Конечно, всё в порядке, — улыбнулась Юна, но глаз эта улыбка не коснулась. Дан, обрадованный тем, что обошлось без ревностных проклятий, довольный сложившимися событиями, вышел из шатра. Жизнь потекла своим чередом. Он вступил в брак с Тео. Они ждали ребёнка. О Юне он больше не вспоминал, решив, что та давно успокоилась и нашла себе другого. Не успокоилась. В долгую июньскую ночь, когда юный Тео, терзаемый родовыми муками, приводил в этот мир новую жизнь, Юна бросилась в Озеро. Не смогла простить, затаила обиду. Ударила в самый уязвимый момент. Сильный и могущественный цыганский табор раскололся. Семья Юны не смирилась с гибелью дочери, обвинила во всем ветреного и ненадёжного Дана. Они разорвали все связи и покинули деревню. Часть цыган, жаждущих лучшей жизни, последовала за ними. И именно тогда на оставшихся жителей обрушилась нечисть. Первая, жадная до скорби, чужих слёз и страданий. Она пленила слабых, толкала всех ведомых на грех, блудила и пугала. После утопления Юны в Озере и появились русалки. Они заманивали заблудших красивой трелью, а затем набрасывались и пожирали несчастных, падших на сладкие голоса... — С тех пор известно одно: быть беде, коль на Русалочью неделю случится что-то необычное, — говорит Сыльги, убирая последнюю карту в колоду. — Будь то непогода, крупная ссора или что-то ещё... Теперь Хёнджин беспрекословно верит, что все вокруг не просто сошли с ума, а окончательно ёбнулись. Русалки, блять... И почему же, интересно, всем несчастным так не терпелось утопиться?.. Он нервно кусает губу, вспомнив, каким образом вообще попал сюда. Теперь события трёхмесячной давности кажутся чем-то нереальным, чем-то из прошлой, несуществующей жизни. Ну, или бредовым сном. — Сейчас русалки не могут добыть пропитание здесь, — заканчивает говорить бабуля уже тихим голосом. — Многие покинули эти места. Остались самые стойкие. Она переводит многозначительный взгляд на Чана, и её губы трогает лёгкая улыбка. Чонин перестаёт выдавать тихие смешки от шепчущего ему что-то чёрта и замирает. Его глаза затуманиваются тоской, и Чан грабастает его в свои жаркие объятия, не обращая внимания на жалкие попытки отбрыкнуться. — Сына, пару лун осталось, скоро с папкой увидишься, — говорит барон, накрывая голову отпрыска своей рубахой. Хёнджин неосознанно кривится от улыбки, наблюдая за семейной идиллией, и ловит чужой взгляд. Глаза Сынмина вновь полыхают красным, но в этот раз Хвана это не пугает. Есть вещи куда хуже, чем истинная форма Чертилы... В нос внезапно забивается запах терпкой смолы, и к костру присоединяется выползший из леса Феликс. Он усаживается под коллективное молчание рядом с Чаном, напротив Хёнджина, и мимолётом осматривает его, будто удостовериваясь, что он жив и пока ещё здоров. — Феликс! — Чан приобнимает колдуна за плечо, но аккуратно, чтобы не доставлять тому неудобства. — Тебя Ким искал, ты там вроде им обещал что-то... — Я знаю, — хрипло отзывается Феликс и прочищает горло. Несколько дней молчания, определённо, сказались на его голосовых связках. — Можешь его поздравить, скоро в их семье пополнение. — У тебя получилось? — расширяет глаза от восторга Чан и едва не набрасывается на колдуна с настоящими объятиями. — Видали? Наш колдун настолько могуч, что умудрился бетам ребёночка заделать! — Они сами прекрасно справились, — смущённо буркает Феликс, смотря в огонь. — Просто настойку им сделал. Нелёгкий труд, как оказалось. Хёнджин не удерживается от скептического хмыканья. В его мире таким никого не удивишь, когда существует ЭКО... Но этим недоразвитым знать о таком необязательно, пусть лучше и дальше верят в магию и волшебные настоечки. Мин обеспокоенно хватает его колено, кажется, даже не задумываясь о своих действиях, и заглядывает в лицо. Дыхание спирает от приторности карамели, упавшей в глотку сахарным передозом. — Всё хорошо? — тихо спрашивает Мин. — Угу, — с трудом кивает Хёнджин. Он буквально ощущает на себе жгучий, пронзительный взгляд колдуна. — Спать хочется. — Уйдём? — тут же предлагает Мин и, не дожидаясь ответа, поднимается, утягивая покорного Хёнджина за собой. Феликс смотрит им вслед, сощурив глаза, и спрашивает у Чана, заставив склониться к ним заинтересовавшегося Чонина, чтобы подслушать: — Кто этот омега? — Сын друга отца, — машинально выдаёт Чан и хмурится. — Эй! Вы с Язвой сговорились? Не вздумайте трогать Мина... — Да больно он мне интересен, — фыркает Феликс, поправляя накидку. Однако его лицо слишком явно мрачнеет, стирает любые намёки на улыбку и хорошее настроение. Чонин переглядывается с хитро улыбающимся Сынмином. Кажется, у обоих созревает окончательный план по отмщению Язве.