вилами писано, судьбой предписано

Народ бурлит. В воздухе, пропитанном морозом, стоит запах торжества: сладостей, печёных пирожков, сушёных фруктов. Первые ряженые выбираются уже утром, едва солнечный блик касается заснеженной земли. Облачённые в шкуры, обвешанные амулетами и талисманами, прячущиеся за масками животных, они отгоняют от себя гуляющую по улицам нечисть. Их ровные голоса стройным хором складываются в песнь, восхваляющую Коляду. «Уходи, нечистый зверь, обходи наш дом дорогой! Убаюканная песней, уползай в свою берлогу!» Их восторженный шёпот слышен даже в залитой плотным жаром избе колдуна. Феликс вслушивается в смешение голосов, колебания запахов, ощущая что-то иное, необычное. Он знает каждого жителя этой деревни, но что-то прямо сейчас тревожит его душу, обоняние: чужак. Сознание, и без того неспокойное, бередит нечаянными воспоминаниями. Жаркое дыхание, яростные поцелуи, звонкие вздохи... Феликс шумно выдыхает воздух. Нельзя поддаваться соблазнам. Сейчас совсем не тот момент, чтобы думать о мирском, пошлом и приземлённом. Он пытается снова нащупать то духовное, что взывает к нему каждое празднество, но разум упорно соперничает с ним же. И это оседает в лёгких тяжким туманом. «Коляда идёт на мир, освещает душу! Мы всё песенки поём, отгоняем стужу!» Заволоченные плотной пеленой картинки в голове пытаются прогрызть себе путь наружу. Плеск волн, бьющихся о берег. Полная луна, освещающая их, сплетённых в единое целое на берегу. Разносящиеся по округе оглушительные стоны... Следом за этим наползают другие, ещё более яркие, громкие, кричащие. Обнимающий дерево Хёнджин, выгибающий поясницу под его пальцами. Стонущий, умоляющий о большем. Стыдные, но столь будоражащие воспоминания никак не хотят покидать голову, вытесниться весёлым людским призывом выйти и отдаться радости проводов едва начавшейся стужи. Голоса просто не могут прорваться сквозь плотно укоренившиеся в памяти стоны Хёнджина, чтобы перекрыть их собой. Феликс досадливо хлопает дверью, выходя в морозный воздух. Здесь зов природы на мгновение побеждает: он слышит чужой гомон, веселящийся, беззаботный, и тянется к нему, чтобы последовать, присоединиться, пропитаться духом торжества, но... Где-то совсем рядом он слышит знакомый голос с незнакомой эмоцией. Смех?.. Феликс оборачивается, застывая в нерешительном недоумении. Хёнджин катится вдоль по реке на подошвах валенок, уворачиваясь от снежков, летящих в него с противоположного берега. Тот омега выглядит не менее счастливым, забрасывая Хвана снегом. Тревожное ощущение колет грудину. Всего за несколько дней эти двое так крепко сблизились, что теперь не отходят друг от друга ни на секунду. Феликс хочет думать, что ему всё равно, однако огорчённо понимает, что обманывает сам себя. Ему не всё равно. Ему не хочется, чтобы Хёнджин улыбался так кому-то ещё. Чтобы он, весело хихикая, падал в сугроб рядом с пахнущим сладостью омегой. Сзади подкрадываются двое. Феликс узнаёт в них знакомую нечисть по колеблющимся запахам, которые явно сообщают ему: эти двое что-то задумали. Чонин громко вздыхает, становясь рядом и всматриваясь в радостные шороханья альфы с омегой на берегу. — Они такие милые, — тянет русал, исподтишка наблюдая за реакцией невозмутимого внешне колдуна. Его усилившийся резкий еловый запах лишь укрепляет подозрения Чонина, заставляя проглотить даже не пытающийся спрятаться смешок. — Их запахи сочетаются. Сладкий и терпкий, прям гармония. — Ага, — подхватывает Сынмин, отряхиваясь от снега, попавшего за шиворот. Кажется, он успел поваляться в сугробе силами Чонина. — Ещё и альфа с омегой. Думаешь, им понадобится особый отвар?.. Феликс шумно фыркает, но тут же затыкает себя громким кашлем. Да всё равно ему. Всё равно... — Только если наш добрый знахарь поделится, — с гаденькой улыбочкой произносит Чонин и дерзко пихает локтем застывшего от такой наглости колдуна. — А то у нас деревня пополнится... — Так. Феликс выдаёт это на выдохе, пряча раздражение за ним. Эти мелкие явно пришли сюда подействовать ему на нервы, иначе он не понимает причину такого поведения. Или прозорливый чёрт покусал русала, заразив желанием пакостничать и соблазнять людей на... всякое. Он грозно хмурится, смотря на слипшихся боками Чонина с Сынмином, замечает их лёгкие улыбки и запоздало понимает, что над ним издеваются. — Свалите, — как можно более дружелюбно просит Феликс, неосознанно выглядывая из-за их тел, чтобы посмотреть происходящее на вдруг притихшем берегу. — Я вам ничего не сделал. — Ты нет, — соглашается Чонин и оборачивается, чтобы смотреть в ту же сторону. — А вот Язва... — Так и идите ему вредите, меня в покое оставьте, — уже грубо роняет Феликс, замечая, как те двое упали в снег и теперь просто о чём-то переговариваются, то и дело взмахивая руками. Сердце всё сильнее бередит тревогой. — Ох... — А мы уже, — загадочно выдаёт Сынмин и хватает за руку Чонина, утягивая за собой. — Пошли. Они сбегают по хрустящему снегу, пакостливо хихикая, а Феликс не может перестать всматриваться в замёрзшую Правь. Он предчувствует что-то нехорошее, только вот... Для кого это будет нехорошо? Для народа? Обычных людей, живущих свою обыденную жизнь? Для баронского дома, кипящего от событий? Или для него самого, съедаемого чёрной желчью ревности. Поганым, ужасным чувством, что ранее не отравляло мысли, не требовало вмешаться, заклеймить. Он силой заставляет себя отвернуться, чтобы уйти обратно в свою избушку, в расслабляющий дурман от сушёных трав и смешения ароматов разнообразных волшебных настоек. Хёнджин лежит в снегу, счастливо улыбаясь. Давно ему не было так легко, хорошо. Он даже забывает, что всего полчаса назад наткнулся на компанию чертей и чуть не бросился наутёк, испугавшись их истинных форм. Мин, бредущий следом за ним и смеющийся в голос от его неразборчивых бормотаний, смело взял его за руку и потянул в лес, кататься по замёрзшей речке. Хёнджин и не подозревал, сколько на самом деле удовольствия в этой детской забаве. — Трусишка, — поддразнивает его Мин и уворачивается от вороха снега, полетевшего в его лицо. — Они же безобидные. — А ты тоже видишь их? — с любопытством уточняет Хван. — Ну, когда... — Нет, — качает тот головой. — Я не живу в этой деревне, да и нечисть только цыгане видят. Я простой смертный. — Ого, — восторженно выдыхает Хёнджин, отмечая ещё одно их сходство. — А ты цыганский знаешь? — Немного, — скромно отзывается Мин, поднимаясь и протягивая Хёнджину руку. Даже несмотря на долгое валяние в снегу, она горячая на ощупь. — Идём. Я что-то подзамёрз. Хёнджин просто молча следует за ним, стараясь не разглядывать шатающихся тут и там людей. Ну, и не совсем людей. Ему всё ещё не хочется знать, кто скрывается за человеческими лицами и выползает к свету в праздники и полнолуния. И хоть нечисть не делает ничего предосудительного, не нападает на других, не шепчет гадости и не склоняет к непристойностям, ему жутко. Мало ли чего можно ждать от этих... Мимо с хохотом проносятся уже сросшиеся друг с другом Чонин с Сынмином, показывают ему языки и скрываются за деревьями. Эти мелкие в последнее время осмелели, видимо, из-за присутствия Мина, и постоянно мельтешат перед их глазами. Хёнджин нутром чует какую-то наёбку, но пока что не может этого доказать. Мин внезапно сворачивает к Озеру, заприметив ещё издалека стоящего прямо на льду Чана, и движется сразу к нему. Хёнджин нерешительно мнётся, вспоминая провалившегося совсем недавно в воду чёрта, но, понаблюдав пару секунд за ними, он всё же ступает следом. Каждый шаг бьёт по пустой голове ложным предчувствием опасности. Ему кажется, что вот следующий станет последним, решающим. Но нет, он продвигается всё дальше, всё ближе к тихому разговору. Уже подобравшись почти вплотную, он замечает третье лицо. Буквально только одно лицо, выглядывающее из образовавшейся силами Сынмина проруби. Синяя шевелюра кажется знакомой, и Хёнджин узнаёт Бина, того самого русала, с которым у Чана тут свои, особые отношения. — Как пингвинёнок, — умилительно говорит Бин подошедшему к ним Хёнджину, улыбаясь широкой улыбкой и посылая свои заинтересованные в альфе феромоны прямо перед носом надувшегося Чана. — Не бойся, не провалишься. Хёнджин кивает, но на всякий случай хватается за локоть расслабленного Мина, удивляя его. К его чести, он не задаёт вопросов, но обращается к Чану: — Разве русалки не в полнолуния людям показываются? — Коляда же, — качает головой Чан, мрачнея с каждой секундой всё сильнее. — Нечисть до её конца может в любое время дня и ночи истинный облик показать. — А раз ваш Чертила любезно предоставил мне такую возможность... — Бин чуть подтягивается вверх и укладывает подбородок на сложенные на льду руки. — Грех было не вылезти, своего альфу-красавца повидать. Чан кусает губу изнутри, кривясь в натянутой улыбке, а Мин роняет тихий смешок. Вероятно, он в курсе, почему на лице Чана выражение кирпича и почему Бин буквально пожирает глазами Хёнджина, осматривая его с ног до головы и лаская ароматом чего-то сладкого, болотистого. Хван машинально запоминает запах этого омеги, впрочем, оставляя его без особого внимания. Он не заинтересован в сексе, по крайней мере, сейчас. И уж точно не с какой-то там селёдкой... — Ты точно про меня говоришь? — хмуро спрашивает Чан, и зависший Бин не сразу отвечает. Его взгляд всё ещё ощупывает сжавшегося от повисшей опасности Хвана, чующего предупредительную спиртовую резь в воздухе. — Конечно, про тебя, Чанни, — бросает Бин, даже не взглянув на него, и тот фыркает. — Идём. Мин словно ощущает невесомую угрозу и предчувствие семейной ссоры и вновь уводит совсем уж растерявшегося Хёнджина за собой, оставляя парочку глазеть друг на друга. Бин с хитрыми искорками в глазах игриво смотрит на потемневшего лицом Чана и тихо смеётся. Чан мгновенно взрывается. — Бесстыдник! — вскрикивает он, топнув ногой по льду. — Постеснялся бы на моих глазах другого альфу соблазнять! — Он даже не ответил, Чанни, успокойся, — говорит спокойным голосом Бин, однако его взгляд твердеет, становясь серьёзным. — Ты даже не отрицаешь, что делал это... — огорчённо выдавливает Чан, опуская голову. — Мне тебе напомнить, что у нас уговор? — мягко отзывается Бин и касается его ноги мокрой ладонью. — Ты здесь можешь быть с кем угодно, а я... — И поэтому ты решил соблазнить человека? — сужает глаза Чан. Его лицо медленно краснеет от гнева. — Я что сделаю, если он красив? — жмёт плечами Бин. — Ты, небось, всю деревню уже посношал... — Хохайпэ! — возмущается Чан. — Я, вообще-то, только тебя жду! Ту джинэс? Он громко фыркает и, в последний раз недовольно глянув на Бина, убегает по льду на берег, не оборачиваясь и не слушая, что кричит ему вслед русал. — Тырдёв! — хрипло раздаётся в его спину, но он упорно не замечает и бежит дальше, по снегу, мимо заснеженных деревьев, резвящихся во дворе малых, выгуливающих своих лошадок Хана и Минхо. Ему необходимо отвлечься, и он точно напьётся сегодня вечером. Проводы Коляды — хороший повод, а не только выведший его из себя несносный русал. Сынмин отмирает, когда пронёсшийся со скоростью света барон скрывается в доме, и выдыхает. Оказывается, в глотке всё это время стоял жёсткий ком из сухости и морозного воздуха. Ну, и отдающий сладостью запах Чонина; чёрт признаётся себе, что он уже плотно оседает во рту и словно вовсе не собирается никуда исчезать. И это странно. Странно, что далёкий от совершеннолетия бета пахнет, как определившийся взрослый. Он не может знать, насколько силён его собственный запах, но спросить Чонина почему-то страшно. Будто тот его засмеёт за такое. — Ну, что? Что делаем дальше? — спрашивает Чонин, засовывая замёрзшие руки в карманы. — Они глаза колдуну помозолили. Что теперь? Сынмин вместо ответа лезет следом за ладонями русала и обхватывает своими, даря тепло. Существу из Подземья холод не так страшен, да и бегущий по венам кровавый пожар просто не даёт температуре тела опуститься ниже. Чонин хмурит брови, но не вырывается, с удовольствием грея пальцы в чужих, совершенно не заботясь о том, как двусмысленно они сейчас выглядят со стороны. Лицо Сынмина оказывается слишком близко, и он замечает лёгкий румянец на его щеках; взгляд машинально скользит ниже, на ворот торчащей из-под тулупа рубашки. Дальше заползти не даёт тихий кашель. — Сегодня будут отмечать конец Коляды, — говорит тихо Сынмин, замечая этот разглядывающий, любопытный взгляд, что оседает где-то внутри смущением. — Зовём Феликса, а этих запираем в комнате. — И... что? — наконец отвлекается от созерцания чужой одежды Чонин и фокусируется на лице напротив. — Как это нам поможет? — Спаиваем Язву, дурилка, — стучит пальцем ему по лбу чёрт и хихикает. — Он под спиртом всякую дурь творит. А альфа и омега в одной комнате... Ну, сам понимаешь. Чонин за секунду меняет выражение из растерянного на просветлённое и радостно смеётся. Он понятия не имеет, почему будущая очевидная пакость так сильно его веселит. С кем поведёшься, да? Он даже не уверен, что им движет желание отомстить Язве, а не... провести время с Сынмином?.. — Потом дверь случайно распахнётся, а тут и Феликс, — продолжает заговорщическим голосом чёрт. — Представляешь, что дальше будет? — Бе, — передёргивается Чонин. — Даже знать не хочу. — Либо Язву снова посношают, — не обращая внимания на последнюю фразу, говорит Сынмин и потирает руки от предвкушения. — Либо... — Либо Феликсу насрать с высокой колокольни на это и мы всё надумали, — усмехается Чонин. — Ты же понимаешь, что вероятнее всего моё предположение?.. — ехидно уточняет Сынмин. — Омежьи ложа не врут. — Кстати! — вдруг озаряет Чонина. — А давай его снова соберём?.. — Ты имеешь в виду... — Ага. Мантия всё там же. Сучьев натаскаем с остатков кострища, там их ещё порядочно осталось. Рубашек, провонявших Язвой, накопилось. Ну как, делаем? — Заебись, делаем. Они переглядываются и снова хихикают. Чонин и не подумал бы, что однажды станет заниматься подобным. Да ещё и с кем! С чёртом. С тем, кто создан искушать, соблазнять и склонять к сношениям людей! С тем, кто в рот ебал эти правила и творит всё, что угодно, но не то, для чего был рождён. Чонина охватывает какой-то волнующий, почти детский восторг. Где был этот Чертила в его десять-двенадцать лет?! Вечер наступает чересчур быстро, стремительнее, чем Хёнджин успевает вернуться из бани, окутанный жаром, паром и запахом мокрых листьев, на этот раз — от замоченных в кипятке веников. Чан самолично вызывается сходить с ним и, как думает Хван, поболтать с ним о чём-то. Однако барон всё время остаётся молчаливым от души хлещет его по спине, периодически охлаждая прохладной водичкой и спрашивая, как тот себя чувствует. Хёнджин ощущает себя прекрасно. Он как-то успел привыкнуть к невыносимо жаркой влажности в бане и уже не прижимается к полу, заходя туда первый раз. Даже хлёсткие удары вениками воспринимаются лишь как расслабляющий массаж, не более того. Однако... В животе узлом скручивается тревога, подающая огненные сигналы в сердце, а оттуда — в пах. Надоевшая мания снова ударяет в самый неподходящий, уязвимый для него момент. Он же... только-только подружился с омегой. Не ради секса, не ради чего-то ещё, а искренне, просто потому, что ему так захотелось. Просто потому, что к этому невероятному человеку тянется душа, а не то, что у него в штанах. Зудящее желание пока сидит где-то глубоко, лишь знаменуя предстоящий пиздец, но Хван боится сорваться раньше времени. Мин должен покинуть деревню на днях, проведя здесь почти две недели. Будет... не очень хорошо, если Хван всё же покажет свою сучью сущность и оставит напоследок неизгладимое впечатление мерзавца. Давно ли тебя волнует, что думают о тебе остальные? Ты всегда брал и делал, что хотел. Так что же изменилось сейчас?.. Хёнджин мотает головой, разгоняя эти ужасные мысли. Мин — не все остальные. Он вообще кажется первым и пока что единственным, кто нащупал его истинное «я» за всеми предрассудками и налепленными яркими значками урода и извращенца. И он всё ещё пытается заставить Хёнджина взять в руки кисть. — Я хочу увидеть, как ты рисуешь, пока я ещё не уехал, — говорит он, сидя в его комнате на кровати, в то время как сам Хван смотрит в окно и ловит в стекле отражение его обеспокоенного лица. — Я не знаю, что побудило тебя бросить, но... Пожалуйста, подумай о том, чтобы вернуться. — Отец был против, — неожиданно для самого себя выдавливает Хёнджин, и тревожность сильнее скручивает кишки. Мания слишком стремительно нарастает, но удивительно: его совершенно не тянет на карамельный запах омеги. — Хотел, чтобы я стал... э-э-э, продолжателем семейного дела. — А ты не хотел? — тихо журчит за спиной. Хёнджин медленно кивает. — Сочувствую. Правда. Мин поднимается с кровати и бесшумно исчезает из комнаты. Хёнджин даже не успевает облегчённо выдохнуть, как он возвращается снова и протягивает ему одну из своих нарисованных картин. Хван разворачивает лист, застывая от восторга и чувствуя горячую влагу в уголках глаз. С рисунка на него смотрит он сам. Набросанный карандашом эскиз выглядит совсем простым, но в то же время в нём столько жизни, энергии... Нарисованный Хёнджин смотрит куда-то за пределы листа, задумчиво, печально; его волосы спадают на плечи, делая силуэт мягче. Хёнджин машинально ведёт по своим. Мешанина из восхищения, радости и возбуждения от подбирающейся мании крутится внутри, создаёт хаос и беспорядочно бередит пульс. — Мин... — сипло выдыхает Хван, не сдерживая чувств, и бросается на него с объятиями. — Ты... Ты... Мин внимательно вглядывается в него, щурит глаза, и улыбка медленно сползает с его губ. Он становится излишне серьёзным, держа зрительный контакт. Это смущает Хёнджина так сильно, что щёки мгновенно заливает краска. Болезненность в паху резким толчком изнутри заставляет его подавиться воздухом и неосознанно податься вперёд. Тонкое тело Мина вжимается в его, и теперь их лица непозволительно близко друг к другу. Как заворожённый, Хван поднимает дрожащую руку и несмело кладёт пальцы на шею Мина, готовый в случае чего её отдёрнуть. Но... его не отталкивают. Карие глаза впериваются в его рот, а затем поднимаются выше, на переносицу. Мин что, флиртует?.. За зрачками нет ни намёка на игру, лишь сосредоточенная собранность и решимость. Мин наклоняется, будто приглашая влиться в эту сумасшедшую игру, и Хёнджин зачем-то позволяет. Он полностью осознаёт, что может в любой момент потерять контроль из-за нарастающего желания, но не хочет всё прекратить и отстраниться. Он касается мягких губ своими, не напирая, не давя, не продолжая. Невесомо трогает, ощупывая реакцию. Чужая тёплая рука скользит на его затылок, привлекая ближе, и их рты соприкасаются по-настоящему. Хёнджина прошибает током по венам, словно он коснулся чего-то запретного. И это... действительно ощущается именно так. Его абсолютно не тянет к этому омеге. Вот совсем. Мин отстраняется первым, смущённо улыбаясь и смотря в пол. Его рука всё ещё лежит на затылке Хёнджина, а тот обнимает его щёку. Они неловко смеются, сплетая свои запахи в сладкую ореховую пасту. — Извини, — слегка виновато говорит Мин. — Я вообще по девушкам... — Я понимаю, — отзывается Хван. Эта новость будто приносит ему облегчение. — Ты прости, я... За спиной с треском хлопает дверь, и в комнату врывается запах леса. Густой, колющий, такой, что почти прощупывается в воздухе еловыми ветвями. Они отскакивают друг от друга, как ошпаренные, и пах Хвана мгновенно реагирует на знакомые феромоны. И не только он: сердце вдруг безумно бьётся в грудине, словно пытаясь вырваться из-под рёбер и упасть прямо в руки взбешённого колдуна. Стоп, что?.. Феликс не даёт Хвану осознать происходящее. Он подскакивает к ним, хватает за руку ошарашенного Хёнджина и тянет за собой, протаскивая мимо набухивающегося в одиночку на кухне Чана и вталкивая на лестницу наверх. Хёнджин пытается сопротивляться и брыкаться, но железная хватка на запястье причиняет ощутимую боль, так что он сдаётся уже на втором этаже. Где-то в затылке, на самом краю подсознания, ликует его извращённая альфачья натура, уже терзающаяся от желания и подгоняемая манией. Колдун притаскивает их на чердак и грубо швыряет Хёнджина в его же гнездо. Погодите, он же его разобрал, разве нет? Он ощупывает подстилку под своей задницей. Ошибки быть не может: это точно мантия Феликса, а это — одна из его рубашек, сброшенных в стирку. Ещё и плед тот же самый... Что за нахуй?! Феликс склоняется над ним, всё так же не говоря ни слова, лишь шумно выдыхая горячий воздух. Садится прямо на дрожащие от возбуждения бёдра и втапливает его спину в свою мантию на полу. Хёнджин неосознанно втягивает носом запах и едва не задыхается от его терпкости: колдун непомерно зол, и он понятия не имеет, откуда знает это. Просто... знает. Еловые ветки колеблются, меняются на мокрую траву, переливаются в свежескошенную, и Хван как-то машинально думает, что колдуна, должно быть, корёжит от происходящего. Он не может знать, как много он видел в комнате, как и то, чем вызвана такая реакция. Собственничество? Ебанутость? Феликс глубоко вздыхает, закрывая глаза, и его губы дрожат. Он грубо хватает рубашку Хёнджина, поднимая его самого, и приводит к своему лицу. Секунду смотрит злым взглядом прямо на ни хрена не понимающего Хёнджина, а затем... Высовывает язык и смело раскрывает им губы Хвана, тут же приникая ближе и забираясь им в рот. Хёнджина мурашит с головы до пяток, и тревожный узел в животе окончательно растворяется, превращаясь в дикую, необузданную жажду. Она несётся по венам в голову, растворяется в проступивших капельках пота на коже и разгорается настоящим пламенем в паху. Эта сраная мания словно подстраивается под настроение колдуна. Её признаки проявились днём, а сейчас уже полностью овладели всем его существом. Хёнджин не успевает даже ухватиться за эту мимолётную мысль. Феликс срывает с него одежду с каким-то глухим рычанием, жмётся к нему, обнажается сам и вновь приникает к искусанным губам. Хёнджин хочет пнуть этого наглеца в живот и послать на хуй, но тело не даёт. Оно само принимает правила игры, что диктуются этим колдуном. Феликс резко, без особых прелюдий и подготовки, одним яростным движением врывается в него. Глубоко, жёстко; и замирает, нависнув над покрасневшим Хёнджином, тоже застывшим от боли в заднице. — Так ты хотел его трахнуть, а? — слышит он себе на ухо ядовитое, дёргается, но тут же воет в кулак от пронзившей его боли. — Этого омегу? Ты же этого хотел? — Феликс... — Хёнджин кусает губы, всё ярче краснея, всё отчётливее осознавая, что собственное тело отзывается на зов альфы всё сильнее и стремительно наращивает возбуждение. — Не надо... Противореча своим же словам, он обхватывает плечи Феликса и роняет его на себя, чтобы агрессивный, душащий запах ели проник через рот, обосновался за грудиной и пустил разряды вожделения по венам. Впрочем, ему даже не приходится ничего делать: Феликс касается его телом, и член тотчас же отзывается манящей истомой. Между ног скапливается влага: он снова течёт. — Что... — только и успевает выдохнуть Хван, прежде чем его рот грубо затыкают горячей ладонью. Феликс медленно, словно нарочно, двигает бёдрами, одной рукой придерживая Хёнджина за талию, а второй не давая ему издавать ни звука. Слышимость на чердаке отвратительно хорошая, так что любой обитатель дома услышит всё, что происходит наверху. Хёнджин выдыхает через нос, старается концентрироваться на выдохах, но... Феликс слишком глубоко. До трясучки в ногах, до приятного тепла в животе. До мурашек по плечам. Он почти не выскальзывает, делая какие-то совершенно невозможные движения и задевая что-то внутри, что взрывается микро-вулканчиком. Хёнджин честно старается не стонать, но получается до отвращения плохо. — Зачем... зачем ты это делаешь... — задыхаясь, выдаёт Хёнджин, пытаясь спрятать горящее от смущения лицо руками. Феликс смотрит на него немигающе, словно даже не дыша. Зубы прикусывают нижнюю губу, а брови едва дёргаются к переносице. Он и сам излишне, крайне возбуждён, и такой медленный темп ни черта не помогает ситуации. Он коротко выдыхает в шею Хёнджина и тут же срывается в бешеный. — Потому что... — цедит он сипло. — Ты так очевидно этого хочешь. Хвана мотает под ним. Он цепляется пальцами за всё подряд, промахиваясь, зарывается ногтями в мантию, раскидывает в стороны подушки, кусает губы в попытке сдерживать громкие выдохи. Ему просто нереально, запредельно хорошо. В голове пульсовыми отзвуками стучит кровь. Этот колдун... он ревнует. Банально, просто и так... по-человечески. К другому омеге, который его даже не привлекает. Это до безумия смешно и как-то... трепетно, что ли. Хёнджин улыбается сквозь тихий стон удовольствия. Он не может объяснить самому себе, почему так тепло в груди. Почему объективное склонение к сексу кажется ему самой романтичной вещью, что когда-либо случалась с ним. Почему глухая ярость за чужими зрачками такой удивительной радостью разливается по внутренностям... Почему вдруг ритм снова меняется, и Феликс теперь буквально скользит по нему, целуя всё, до чего может дотянуться?.. Влажные губы проходятся по челюсти еле осязаемыми поцелуями, и Хёнджина вновь мурашит. Ноги раздвигаются ещё шире, приглашая прильнуть максимально допустимо, и колдун принимает это, льнёт сильнее, глубже. Хёнджин больше не может сдерживать себя. Особенно после невероятно сильной, почти что причиняющей боль пульсации внутри. Кажется, они заканчивают одновременно. Сказка, не иначе. Феликс переваливается на плед рядом, только сейчас замечая, на чём они вообще трахались. Его растрёпанные волосы умиляют Хёнджина; он тянется поправить выбившиеся из косичек пряди, но глухо стонет от боли в пояснице. — У тебя мания, — хрипло констатирует Феликс, принюхавшись. — Спасибо, кэп, — усмехается Хёнджин. Он и сам чувствует, что это мало помогло. В паху снова разгорается тяжёлое, осязаемое возбуждение, отзывающееся на заполонивший всё вокруг запах леса. — Ты точно не альфа, — говорит уже пришедший в себя Феликс и ползёт к нему, чтобы языком мазнуть по животу, рядом с расплескавшейся жидкостью, и словить побежавшую по телу Хвана дрожь. — Твоё ложе? — Я... Боже, давай я тебе потом объясню? — почти умоляет Хёнджин и привлекает его к себе, чтобы выдать громко и ясно, прямо в покрасневшее лицо: — А сейчас трахни меня. Хорошо?.. Феликс медленно скользит взглядом по взмокшему телу под собой. Очерчивает им раскинутые в стороны ноги, вздымающуюся от глубоких вздохов грудь. Пальцы сами находят то, что всё ещё сочится смазкой и его семенем. Он усмехается, вновь нависая над Хёнджином, посылающим безмолвные мольбы взглядом. И не может отказать себе в удовольствии приникнуть к пересохшим губам, чтобы поделиться собственной слюной и прикусить их сильно, до крови и вскрика. — Ты что делаешь... — тихо скулит Хван, дёргаясь. Пальцы Феликса тотчас же оказываются внутри него, выуживая очередной громкий стон. — Чтоб неповадно было, — всё же отзывается Феликс. Хёнджин не чувствует себя готовым к разговору о том, что вообще происходит. Скопившееся внизу живота напряжение и обильно выделяющаяся смазка требуют сиюминутного решения, разрядки; Феликс проникает в него, на этот раз нежнее, осторожнее, не торопясь. Хёнджин обхватывает его спину, впивается ногтями в кожу и глухо выдыхает ему на ухо. Языком проходится по шее, даже толком не соображая, что делает, прикусывает кадык, впивается губами в плечо, оставляя засос. Феликс снова движется так медленно, плавно, что задевает внутри что-то, так потрясающе взрывающееся микротоками удовольствия. Конечно, Хёнджин знает, что это такое, но прямо сейчас хочется поверить в сказку и волшебный член колдуна, выбивающий из него остатки совести и наглости. И альфы, вероятно, как знать... Он не сдерживает оглушительный стон, когда Феликс толкается особенно сильно, за что тут же получает шлепок по бедру и грубо закрывшую рот ладонь. Хёнджин с хитрой улыбкой перемещает её на свою шею, вынуждая Феликса сжать пальцы. И тот понимает всё верно, слегка надавливая, но не перебарщивая. Кажется, он уже смирился со всеми кинками этого извращенца и просто принимает их как должное. Хёнджина не хватает надолго. Чересчур медленный темп доводит его даже быстрее, и он изливается бурно, сильно, практически задыхаясь от нехватки воздуха. И слава всем существующим и несуществующим богам, этого оказывается достаточно, чтобы мания наконец отступила. Феликс заканчивает следом, прижавшись своим пульсирующим членом к промежности вспотевшего Хёнджина. — Что... — всё же пытается начать разговор тот, но упавший рядом уставший и вымотанный Феликс грозно шикает на него. — Я не хочу это обсуждать, — всё же говорит он, набрав воздуха в грудь. — Ты ревнуешь? — в лоб спрашивает Хёнджин, поворачивая к нему голову. — Может быть, — отзывается Феликс, морщась и смотря в потолок. — Но это не значит... — Да я понял, — горько усмехается Хёнджин. Карма снова проезжается по нему стопудовым грузовиком. Но всего маленькую долю его поганой души греет то, что он, всё же, не безразличен Феликсу. И он не хочет знать, почему вообще рад этому. В конце концов... они же просто трахаются?.. Верно же?.. Ехидные слова Минхо всё ещё пробиваются сквозь воспоминания. Признаться самому себе... В чём? Что он больше не альфа? Да нет. Ореховый шлейф на месте, всё так же бередит рецепторы и раздражает. Что он явно чувствует нечто большее, чем просто похоть, к этому колдуну? Тоже сомнительно. Он ведь не мог влюбиться в другого альфу, правда же? Или мог?..