вилами писано, судьбой предписано

— Ханни, пожалуйста... — почти стонет Минхо, прижатый к стене в предбаннике. — Я... — Что? — невозмутимо спрашивает Хан, с какой-то отстранённостью наглаживая его грудь через рубашку. Не касаясь кожи, не пытаясь делать чего-то больше. — Я хочу... — Ты меня в баню затащил ради этого? — резко бросает Хан и смотрит прямо в расширенные зрачки напротив. Ему в бедро упирается чужое возбуждение. — Тогда я ухожу. — Н-нет, — выдыхает Минхо и с видимым усилием заставляет мысли вернуться. Запах молока тяжелеет, падает прямо на язык, и Хан чувствует, что скоро не сможет притворяться. Он и сам заведён до предела, но побесить Минхо, поиграться — когда такое вообще удаётся?.. Он едва сдерживает свои феромоны, чтобы не сдаться раньше времени, не выдать собственное состояние. — Прости, миро драго... — Хватит, — обрубает Хан и отходит назад, всего на шажок, но достаточно, чтобы навязчивое желание содрать рубашку с Минхо пропало. — Идём мыться. — Жестокий... — жалобно выдаёт Минхо, но послушно раздевается под внимательным взглядом. — Мы в этот раз даже не ходили... ну. К Дубу... — И к лучшему! — бросает Хан, отворачиваясь, чтобы стянуть с себя одежду. — Полнолуние впереди. Хватит с тебя. — Чем я тебя обидел? — с горечью в голосе спрашивает Минхо. Хан бы хотел ответить. Рассказать обо всём, что терзало его все эти года. О тех стыдных, горьких воспоминаниях прошлого. О том, что он не хотел этого, но за него сделали выбор. О том, как его чувства копились внутри всё это время. Но... Затуманенный похотью разум альфы вряд ли способен сейчас воспринять хоть что-то, кроме вопящей вслух мысли «Хочу!»; Хан качает головой. Когда-нибудь он расскажет. Обязательно. Да и характерно выпирающий бугорок в своих же штанах долго скрывать не получится. Этот драный кошак, зажав его в сенях и покрыв всю шею поцелуями, завёл его рычаги в состояние готовности. Но так просто ему не достанется столь ценный приз. Раз он имел наглость сделать Хана своим товарищем по несчастью в возлежании под деревом, да ещё и потом пометил без разрешения, то и играть они будут только по правилам Хана. Минхо, конечно, в своей манере, плевать хотел на то, что там решил про себя его наречённый. Через метку он прекрасно ощущает состояние Хана, о чём тот, конечно, совершенно забыл. Он хватает Хана руками, прижимая его спиной к своему паху, и омегу мурашит. Горячий, твёрдый член так правильно ложится между ягодицами, что... — Руки убрал, — ровно цедит Хан сквозь зубы, однако неосознанно дрожит. Ещё чуть-чуть — и он просто упадёт к ногам торжествующего кугуара. — Ты же тоже хочешь... — проносится по загривку горячий шёпот. — Ага, — не спорит Хан, но упрямо пытается сбросить с себя чужие пальцы. — Только вот возбудился первый ты. — Ты вообще слышал, что Язва наверху творит? — усмехается Минхо и дёргает бёдрами. Хан машинально роняет выдох, чувствуя, как колени подгибаются. — Как тут удержаться?.. — Ну, так его бы и трах... Минхо рывком разворачивает его к себе и жёстко целует. Сминает искусанные губы, зализывает ранки языком, ладонями обхватывая уже сдавшееся в его власть тело. Он усмехается в поцелуй: так-то лучше. — Мне никто не нужен, кроме тебя, Ханни. Мягкий голос проникает внутрь вместе с молочным запахом, и Хан сдаётся. Как же его сознание падко на такие слова... Он толкает Минхо к стене, пальцами сразу хватая горячую плоть и наглаживая, легко, осторожно, будто успокаивая желание. Травянистый аромат валерианы лёгким шлейфом разносится по маленькой комнате. Минхо вдыхает так глубоко, что давится воздухом. Его глаза чернеют, пугают, и это почему-то возбуждает сильнее. Хан без колебаний падает на колени. Минхо вскрикивает, когда его касаются внизу языком. Его ладонь нерешительно ложится на растрёпанные кудряшки двигающего головой Хана, беспорядочно гладит, направляет; однако омега упрямо сбрасывает её. Его взгляд снизу заставляет Минхо простонать что-то невразумительное и резко прервать ласки ртом. — Эй! — возмущённо взвизгивает Хан, оказавшись вжатым в горячее тело. — Не вздумай!.. Минхо хищно улыбается уголком губ. Вновь разворачивает его спиной к себе, пальцами пробирается внутрь, а губы сами находят метку. Хан протяжно стонет: он не может сопротивляться на физическом уровне, ощущая внутри жёсткие пальцы, а на шее — сильные зубы. Они терзают его кожу, но это ощущается чем-то на грани безумного удовольствия с болевыми отголосками где-то на отдалении. — Я... не буду... — выдаёт Минхо, и его тяжёлое дыхание оседает влагой на плече. — Позволь... Он двигает бёдрами, позволяя Хану ощутить своё возбуждение. Трётся, медленно скользит меж ягодиц, словно только дразнится. Грудь Хана беспорядочно вздымается от хаотичных вздохов. Он снова кусает губы, рвано лаская себя внизу, и его ладонь накрывает чужая; жаркая, влажная от его же смазки. Минхо прекращает движения и утягивает их в парную, где горячий воздух усиливает их сплетённые феромоны вдвое, усаживает его на полку и устраивается между разведённых ног под ошарашенным взглядом. — Расслабься, миро драго, — шепчет Минхо, прежде чем захватить Хана в плен своего рта. Если бы Хан не сидел, то точно бы упал. Всё происходящее кажется ему дурманом, сладким сном. Затопленное жаром помещение, залитое молочным запахом, плывёт перед глазами. Язык Минхо умелый, такой влажный, такой... развратный. Кажется, что он пытается проникнуть внутрь его естества, чтобы обласкать там каждый миллиметр кожи. Во взгляде смотрящего на него снизу вверх альфы он видит лишь обожание, безумное, слепое, и от этого внутренности бередит сильнее. Хан протяжно стонет, изливаясь прямо в рот Минхо и сжимаясь до размеров песчинки. Метка на шее будто пульсирует, требует хоть каких-то действий с собой. И Минхо слышит её зов, поднимается, чтобы впиться в неё зубами. Совсем слегка, но достаточно, чтобы Хана снова встряхнуло. Сидящий на его бёдрах Минхо всё ещё твёрдый, взбудораженный до предела. Без лишних слов Хан меняет их местами, облизываясь. Он знает, что сделать, чтобы и его альфа получил удовольствие. Хан усмехается, склоняясь к паху Минхо... ...Вечер медленно, но верно перетекает в глубокую ночь, встретившую обитателей баронского дома оглушительной тишиной. Мин скрывается в своей комнате, отрешённо улыбаясь на все вопросы и хитрые взгляды заговорщиков, что расположились в гостиной и стали свидетелями последствия своей пакости. — Даже делать ничего не пришлось, — довольно урчит пьяненький Чонин, заваливаясь на колени чёрта. Тот согласно хмыкает. — Сами всё сделали, придурки, — всё же отзывается он, легонько пихая в бок разнеженного русала. — Ты чего напился-то? Как в баню пойдёшь? — Молча, — расплывается в улыбке Чонин. — С Батей. — Хер тебе, он в говно, — кивает на заснувшего на диване пьяного Чана Сынмин. — А Хан с Минхо только вот недавно вернулись. Язва... Ну, ты сам всё слышал. Один-то не убьёшься? — Раз переживаешь, идём со мной? — дерзко предлагает Чонин, поднимая на него раскрасневшееся лицо, и улыбается. — Ты же тоже не ходил. — А я потом пиздячек от Бати не получу? — настороженно спрашивает Сынмин, а в душе шевелится предвкушение. Он ещё не знает, чему именно радуется, но обязательно позже узнает. — За что? — искренне удивляется Чонин и поднимает в воздух ладонь, начиная загибать пальцы. — Мы беты, это первое. Второе, мы идём мыться, а не... заниматься всяким. И третье, хватит мозг мне ебать, собирайся. Сынмин больше не видит смысла и желания спорить и с готовностью подскакивает, чтобы сбежать в свою спальню, нарыть сменные одёжки и застыть в ожидании у двери в сени. Чонин нарочито медленно собирает себя, шатаясь из угла в угол от опьянения. И на кой чёрт он сунулся допить содержимое стакана Чана?.. Ему бы хватило даже просто нюхнуть пробку. Сынмин мужественно обещает себе не трогать Чонина и проследить, чтобы он действительно не упал и не убился. Истинная натура затыкается им самолично в тряпочку, чтобы не смела вылезать наружу и бередить всякими пошлостями его мысли. В бане уже довольно прохладно; Сынмин догадливо хмыкает. Наверное, Минхо открывал дверь, чтобы вытравить из парной свои ядрёные альфачьи феромоны, вызванные понятно чем. Вернее, кем. Чонин плюхается на лавку в предбаннике и зевает, чуть ли не заваливаясь на бок. — Эй, ты тут не засыпай, — пинает его легонько Сынмин и медленно стягивает с себя рубашку. Рассеянный взгляд русала вдруг яснеет, впивается прямо в его грудь. Было бы на что там смотреть... — Давай раздевайся. — Не хочу, — упрямо отзывается Чонин, всё так же внимательно следя за раздевающимся чёртом. — Я щас сам раздену. Сынмин подрывается в его сторону, получая в ответ испуганный взвизг; и уже полностью просветлевший сознанием Чонин послушно расстёгивает пуговицы на рубашке, медленно, словно нарочно. Или стесняясь. Сынмин недовольно цокает и разворачивает его к себе, цепляя краем слуха жалобный писк. Его пальцы уверенно высвобождают пуговки из захвата плотной ткани, и его руку ошпаривает жарким дыханием с привкусом спирта. По какой-то причине по спине бегут мурашки. Как-то... неправильно быть взбудораженным простым выдохом, верно же?.. Чонин шлёпает его по ладоням и отворачивается, полностью снимая с себя одежду. Не оборачиваясь, он скрывается в парной. Сынмин медленно заходит следом. Внутри уже ощутимо жарче, горячее. Он ощущает, как его запах тоже тяжелеет, становясь почти невыносимым. Он пытается нащупать в воздухе чернику, но та почему-то прячется за его, жжёным, мокрым деревом. Будто... Чонин боится?.. — Почему ты пахнешь костром?.. — тихо доносится от него, сидящего на верхней полке. — Потому что я чёрт? — отвечает Сынмин, хватая ковш и стараясь не смотреть, вернее, не пялиться на обнажённое тело напротив. Черника уже отчётливее прощупывается им где-то там, на корне языка. — А чем вообще черти пахнут?.. — бормочет Чонин про себя, не подразумевая ответ на свой вопрос, но Сынмин с готовностью отвечает: — Болью, кровью и страданиями. Устраивает? Он разливает воду по тазам, уже со знанием дела, разбавляет её кипятком. Исподтишка бросает взгляд на всё ещё замершего Чонина и замечает на его лице румянец. Совершенно точно не от алкоголя: спиртовые пары уже почти выветрились, заменившись ягодной кислинкой. В сочетании с жаром помещения этот аромат начинает вскруживать голову Сынмину, и он присаживается рядом на полку. Внимательный взгляд тут же вперивается в него, и он ёжится. Ему жутко неуютно. Ощущение, словно его раздевают, если бы не одно но: он и так голый. Прищуренные, обычно в хитрой лисьей манере, а теперь — с интересом, любопытством, глаза всматриваются в расширившиеся от удивления напротив. Сынмин стойко отвечает на это и будто выпрыгивает из этой заведомо проигрышной игры в гляделки. Тело словно само старается распрямиться вслед за плывущим взглядом, показать себя лишь с лучших сторон. Сначала он колет в щёку, красную и горячую от смущения. Смущения? Он что, испугался пьяного подростка? Хотя, наверное, его мыслей. Затем незримая дорожка рисует свой путь по подбородку, шее, огибает плечи, нерешительно обрывается на груди. Чонин вновь смотрит прямо в глаза Сынмина, на удивление ясно, сжав губы и вцепившись руками в полку по бокам от себя. Сынмин не понимает, как реагировать на эти разглядывания и... просто повторяет траекторию чужого взгляда, рассматривая самого русала в ответ. Порозовевшие щёчки. Чёткие контуры скул и челюсти. Шея с одинокой капелькой пота, хрупкие плечи с полупрозрачными очертаниями чешуек. Кожа бледная, будто вовсе никогда не видавшая загара. Сынмин смелеет и ползёт взглядом дальше. Плоский живот с так забавно собравшейся в складки кожей. Талия кажется такой тонкой, что достаточно обхватить её одной рукой. Мощные бёдра, что выдают в хозяине хорошего бегуна — или пловца. — Долго пялиться будешь? — раздаётся тихое над ухом, и Сынмин давится горячим воздухом, ощутив непозволительно близкое присутствие русала. — А... сам-то... — пытается оправдаться Сынмин, замечая, как чужой взгляд бродит уже ниже его паха, и это возгорает его без того полыхающее лицо до состояния сгоревшей спички. — Не пялься туда! Там вообще не на что смотреть! — Можешь посмотреть у меня, — хихикает Чонин, жадно пожирая глазами всё, что может увидеть, пока чёрт пытается от него отбрыкнуться или хотя бы отодвинуться, но тщетно. Заложенная в генах бессовестность куда-то пропала, дав место стыдливости. Сказалось пребывание среди людей?.. — Давай ещё посмотришь, как я себя ублажаю, — бормочет Сынмин, надеясь смутить этого пьянчужку, но тот резко переводит взгляд в его глаза. — Ты чего?.. — Ничего. Чонин внезапно хлопает по своему бедру, скользит ладонью выше и мягко обхватывает пах. Сынмин со скоростью пули срывается с места и хлопает дверью в предбанник, прислоняясь к ней с той стороны. Что творит этот... Этот... Чонин усмехается. Он знает, нет, даже уверен, что чёрт если не подсмотрит, то как минимум подслушает. Он сжимает пальцы сильнее... ...Хёнджин просыпается с дикой головной болью. Он с трудом разлепляет слипшиеся после сна глаза и глотает сухой комок в болезненно дёрнувшееся горло. Приподнявшись на взмокшей от пота подушке, он оглядывает комнату. Ничего не поменялось, разве что печь не топится, а по воздуху гуляет прохлада. Вероятно, Хан окончательно передал это дело в руки Хёнджина, но сейчас он ощущает себя разбитым на тысячу кусочков, чтобы хотя бы просто подняться с постели. За стеной он слышит передвижения Чана, о чём-то переговаривающегося с сыном. И хоть Хёнджин догадывается, что мелкие стали зачинщиками того, что случилось с ним на чердаке пару дней назад, он не злится на них. Феликс за всё время так и не появлялся в доме барона. Даже чтобы спасти страдающего похмельем Чана своей волшебной настойкой. Он пытается подняться повыше, но тело вдруг колотит дрожь и простреливает дикая слабость с болью, вынуждая упасть обратно и бессильно обмякнуть под одеялом. Он вспоминает, как ещё вчера был свеж, бодр и весел, провожая днём Мина. Тот извинился, наверное, тысячу раз за тот странный поцелуй, стребовал обещание вернуться к рисованию и лишь тогда отчалил под грустными взглядами всех домашних. Кажется, этот омега нечастый, но самый желанный гость в баронском доме. Его рисунок, эскиз, набросанный им за считанные минуты, всё ещё лежит где-то на комоде, прикрытый чистыми вещами. По какой-то причине Хёнджин думает, что не должен показывать его никому. Только держать вдали от чужих глаз. Или, вероятнее всего, от своих собственных. Чтобы не прельщаться навязчивым желанием взять в руки кисть и забраться на чердак к пустому холсту, а затем вывести несколько несмелых мазков. Прорисовать контуры деревьев, добавить блики на воде Прави, пририсовать в углу размытую фигуру колдуна... Сердце болезненно жмётся, провоцируя сухой, неприятный кашель и появление встревоженного Чана. Он врывается в комнату без стука и хмурится, оглядев распластанное по подушке тело бледного Хвана. — Ты болен? — взволнованно спрашивает он. Хёнджин слабо кивает, махнув рукой. — Понятно... Он выходит в кухню, не прикрывая дверь, и строго-настрого запрещает Чонину заходить в комнату Хёнджина, посылает Сынмина сходить за Феликсом, но того опережает Черри. Она выскальзывает из-под одеяла, и Хёнджин мимолётом удивляется: хищница полностью сменила цвет шубки на белый. Она убегает сквозь узкую щель на улицу, и Чан останавливает даже не собиравшегося выходить чёрта. — У меня есть идея получше, — вдруг говорит Чертила и тихо, пакостливо смеётся, склоняясь к уху барона. Хёнджин наблюдает за ними, прикрыв глаза и борясь с головокружением. Он чувствует, как щёки горят, а тело мурашит, предвещая скорый озноб и повышение температуры. Он сто лет не болел вот так, чтобы быть не в состоянии подняться с постели. Да и вообще, все его простуды переносились им на ногах и чаще всего в объятиях какого-нибудь омеги, и обычно наутро он уже был в прекрасном состоянии. Сейчас же он чувствует, что явно не отделается парой дней валяния под одеялом. Коже физически неприятно от крупных мурашек, а всё тело обливает пóтом попеременно с холодом. Наверное, он серьёзно простыл... Или подхватил чего похуже. Чан вновь заходит в его комнату и без лишних слов укутывает в свитер, набрасывая сверху какую-то накидку с торчащим мехом. Тёплые махровые носки Хёнджин, превозмогая слабость, натягивает сам, краснея от смущения. Или от лихорадки, чёрт его разберёшь. — Пойдёшь жить к Феликсу, — строго говорит Чан, надевая на себя тулуп. — У меня ребёнок в доме... — И не один, — ехидно вставляет Чертила, за что получает грозный шик от барона и согласное хихиканье Чонина где-то в коридоре. — Он тебя подлечит, и потом вернёшься, — раздаётся вердикт, и Хёнджин не ощущает ни малейшего желания спорить или сопротивляться. Ему бы хоть встать нормально... Его ведёт в сторону, и если бы не подхвативший вовремя Чан, он бы точно упал обратно и ударился затылком. Ноги отказываются держать тело чисто физически, и Хван обречённо стонет. Сердце уходит в галоп с первым же шагом, и кожу ошпаривает горячей влагой. — Какой пиздец... — шепчет он пересохшими губами и послушно хватается за руку барона, выходя к сеням, чтобы напялить валенки и вытащиться на улицу, в морозный, прямо-таки колющий воздух. — Ты не дойдёшь, — констатирует Чан и, секунду поразмыслив, хватает Хёнджина на руки, как какую-то куклу, словно он ничего не весит. Тот повисает безвольной тряпочкой, позволяя Чану делать всё, что угодно. Лишь бы в сугроб не выбросили. — Держись. Хёнджин, кажется, отрубается на несколько минут, приходя в себя уже на крыльце небольшого дома где-то посреди леса. Ещё не зайдя внутрь он чует и чужие феромоны, и смесь травянистых запахов, которые буквально душат обоняние и оседают где-то в глотке тяжким, сухим комом. Или это кашель пытается пробраться наружу по сжавшейся от подскочившей температуры гортани. — Заноси, — слышится из дома низкое, и мурашки снова прыгают по спине вниз. Чан бережно, как котёнка, вносит обмякшего Хёнджина внутрь, и здесь уже отчётливее прощупывается лесной, густой аромат, сплетённый с невероятной смесью лекарственных настоек и совсем слегка — с чем-то сладким, конфетным. Феликс, облачённый в серую рубашку и такие же серые штаны, обнаруживается в дальней части комнаты у стола, заставленного разнообразными бутылочками и мисками. Хёнджин охватывает обстановку мимолётным взглядом, прежде чем его уносят в крохотную спальню и кладут на жёсткую, холодную постель. Но прямо сейчас Хвану плевать, хочется лишь замотаться посильнее в одеяло и провалиться в сон. Его беспокойную дрёму обрывает лёгкий шорох, и он чувствует, как на кровать взбирается Черри, укладываясь на его грудь. Он на автомате мажет пальцами по мягкой шёрстке хищницы и снова засыпает, интуитивно понимая, что это ему необходимо. — Эй... — доносится откуда-то издалека, сквозь пелену жара и боли. — Язва?.. Хёнджин с трудом приоткрывает один глаз, сразу же натыкаясь на склонившееся над ним обеспокоенное лицо колдуна. Его лба касается что-то мокрое и холодное, что тут же хочется сбросить, но Феликс не позволяет, шлёпая по ослабевшей ладони. Хёнджин шипит скорее машинально, чем от боли. — Ты как?.. — хрипло спрашивает Феликс, поправляя сбившееся одеяло. — Ты сутки проспал. Хёнджин проглатывает колкость, осознавая, что сейчас совершенно не тот случай, и лишь морщит лицо. Оно горит огнём, дополняя ужасную головную боль своей мерзостью, а горло спастически сжимается. Хёнджин заходится сухим, больным кашлем, скрючиваясь на кровати на остатках сил. Феликс наблюдает за ним молча, нахмурившись и сложив руки на груди. — Есть будешь? — спрашивает он. — Ты слаб. Хёнджин снова хочет огрызнуться, но всё, на что хватает сил, это отрицательно помотать головой. Желудок совершенно не подаёт признаков жизни, расплавляясь от плывущего по телу огня. Феликс вздыхает и подносит к его губам чашку, на что Хван подозрительно щурится. — Вода, — поясняет колдун и уже грубее тычет пальцами в чужое лицо. — Ты весь горишь, хоть воды выпей. Хёнджин послушно хватает ртом прохладную керамику и делает один большой глоток, чуть не захлёбываясь. Живительная влага течёт в желудок, охлаждая на долю секунды, но мгновенно нагревается внутри, испаряя это мимолётное ощущение облегчения. Хёнджин снова проваливается в сон, видя в сновидениях каких-то до одури стрёмных существ, что пытаются пожрать его тело целиком и утянуть прямиком в адское пекло. Просыпается он посреди ночи, если судить по непроглядной темени в доме, взмокшим до омерзения, на мокрой подушке и простыни. Черри резво спрыгивает с его груди и исчезает за приоткрытой дверью, и через минуту на пороге появляется заспанный Феликс. Даже несмотря на отвратительное состояние, Хёнджин залипает взглядом на обнажённом торсе колдуна, будто натянувшего штаны в последний момент. Феликс одним шагом оказывается рядом, и его распущенные волосы щекочут шею Хёнджина. — Ты весь мокрый, — зачем-то констатирует колдун, коснувшись кониками пальцев лба Хёнджина, и тот уже не сдерживается от ответа: — Да ладно? — Его голос звучит натужно, хрипло и непривычно низко. — А я думал, что меня опять утопили... — Заткнись, — вдруг говорит Феликс и снова выходит, громыхая чем-то в соседней комнате. Журчит вода, набираясь в какую-то посудину. Феликс появляется в комнате с небольшим тазиком и полотенцем на плече, и Хёнджин смутно догадывается, зачем. Он пытается вяло отпираться от потянувшегося к пледу на его теле колдуна, но тот злобно шикает и заламывает его руки над головой, сдирая и сам плед, и штаны. Смущение ошпаривает лицо не хуже температуры, и Хван закашливается от возмущения. — Эй!.. — всё же вырывается из него жалобное. — Да помолчи ты. Я тебя лечить пытаюсь, — недовольно доносится в ответ, и с груди Хвана исчезает рубашка. Оказавшись полностью оголённым на кровати под взглядом потемневших глаз Феликса, Хёнджин чувствует себя странно. Словно он попал в клишированное кино, где заболевшего простудой главного героя обязательно протирает полотенчиком его любовный интерес. Впрочем, в нынешних условиях выбирать не приходится: душа здесь нет, а в баню, он подозревает, ему нельзя. — Обтирание обычно помогает сбить температуру, — говорит Феликс, смачивая полотенце в тазу с водой и прикладывая его к шее Хёнджина, заставив того невольно дёрнуться и недовольно цокнуть. — Температуру сбивает парацетамол, — бурчит он, послушно подставляя руки и грудь под холодную влагу. — А не вот эти танцы с бубном... — Я тебе где парацетамол возьму?.. — взрывается Феликс и запоздало кусает губу. — Чудовище ты, вот кто, — бормочет Хёнджин, не обратив внимания на фразу колдуна. Однако он признаётся себе, что эти вот небрежные касания мокрым полотенцем по его телу довольно приятны и даже были бы похожи на массаж, если бы не обстоятельства. Хёнджин закрывает глаза, отдаваясь бегущим по коже мурашкам и расслабляющим движениям. — А ты, стало быть, Красавица, — усмехается Феликс, обтирая правую руку Хвана, и тот внезапно сжимает пальцы на его предплечье. — Что ты сказал?.. Хёнджин прокручивает в голове последние несколько минут их разговора и цепляется за странную фразу. Он вперивается подозрительным взглядом в замершего колдуна и не ослабляет хватку, ожидая ответа. Спустя долгие минуты молчания тот вздыхает, плюхая полотенце в воду. — Спать будешь голышом, — говорит он, сгребая валяющуюся на кровати одежду Хёнджина и едва ведёт носом, хватанув въевшийся в ткань запах орехов. — Утром полегчает. — Феликс. Хёнджин снова дёргает его руку на себя, не давая уйти и вынуждая сесть обратно на край кровати. Насколько он может судить по покрасневшим ушам колдуна, тот явно смущён и избегает разговора. Хван сощуривает глаза. — Язва, спи уже, — раздражённо кидает Феликс, порываясь встать, но внезапно обрётший силу Хёнджин садится на кровати, случайно оголив грудь. — И прикрой свой срам. — Ты тоже не отсюда, — понятливо тянет Хёнджин, внимательно, насколько позволяет полумрак вокруг, вглядываясь в Феликса, старающегося избегать прямого взгляда глаза в глаза. — Сомневаюсь, что местные знают про сказку... Да и про таблетки тоже, иначе зачем им знахарь?.. — Как ты, такой умный, сюда попал вообще? — уже зло цедит Феликс, рывком выдирая руку и опрокидывая Хёнджина на подушку. — Закройся и спи. Молча. Иначе... Хёнджин не хочет знать, что будет, если он ослушается. Он молча провожает напряжённую спину Феликса взглядом и отворачивается к стенке. Действительно, целительное растирание будто освежило разум и слегка снизило температуру тела, но теперь в оживший мозг забрались совершенно другие мысли. А что, если Феликс... действительно такой же попаданец, как и он?.. Привычное шебуршание за спиной заставляет Хёнджина улыбнуться. Черри устраивается рядом, что-то ворча на своём языке и колыхая одеяло ёрзаниями. Кто бы мог подумать, что у него, Хёнджина, однажды появится своя ручная ласка?.. Мысли хаотичным хороводом крутятся вокруг событий последних месяцев. Неужели он настолько привык к отсутствию цивилизации и окружению совершенно ненормальных людей? Нечисть. Магия. Волшебные звери и сильнейшие, каких он раньше не видел, альфы, способные влиять на феромоны других альф. Расскажи он кому в своём мире об этом, на смех поднимут. Ну, или в психушку упекут, как знать. Хёнджин настороженно прислушивается к происходящему в доме. Всё, что он слышит, это сонные бормотания Черри и мрачные завывания ветра за окном. Когда он вообще видел снег там, у себя?.. Кажется, что это было в прошлой жизни, никак не связанной с этой, где он течёт под другим альфой и жаждет его прикосновений... ...Утро приходит неожиданно, резко, солнечным светом ударяя по глазам и громкими передвижениями колдуна за дверью — по ушам. Он гремит какими-то склянками, и Хёнджин интуитивно понимает, что это его известные настойки и эликсиры. Голова больше не болит, но вот всё тело ломит, будто его всю ночь били палками. Всё же, его изнеженная мягкими матрасами спина оказалась не готова к ночёвке на практически голых досках вместо кровати в доме колдуна. Он сам вообще спит?.. И где?.. Хёнджин приподнимается, потревожив спящую Черри. Та настороженно всматривается в его бледное лицо, но не спешит убегать докладывать Феликсу. К тому же, он вскоре заходит в комнату, уже с неизменными косичками и полностью одетый, к внезапному неудовольствию Хвана. — Выспался? — почти дружелюбно спрашивает Феликс, ставя что-то на стол рядом. Хёнджин принюхивается, чуя что-то ядрёное, резкое и горькое. Нет, он это пить не будет. — Подняться можешь? Хёнджин, кряхтя, как старый дед, поднимается, упираясь затылком в стену, и тут же чувствует резкую, колющую боль, убежавшую ниточкой вниз по шее. Он кривится, елозя, чтобы устроиться поудобнее, пока Феликс сверлит его внимательным взглядом. — И чего ты со мной возишься... — бормочет Хёнджин, наконец поднимая подушку вслед за своей головой. — Ты болен, — ровно отзывается колдун, но Хван видит нервозное движение его кадыка и усмехается уголком губ. — А больных в нашей деревне принято лечить. — Нашей... — фыркает Хёнджин и переводит взгляд прямо в лицо опешившего Феликса. — Ты же сам не местный, Колдун. Имеешь ли ты право называть её своей? — Заткни рот, Язва, — грубо обрывает его Феликс и протягивает кружку с едко пахнущей настойкой. — Пей. — Не хочу, — упрямо отворачивается Хёнджин. — Не упрямься, Язва. Ты знаешь, чтó может случиться. — Бу-бу-бу, хуже уже не будет. Феликс усмехается и резко дёргается в его сторону, колыхая свои косички, и Хёнджин взаправду пугается, шипя от пронзившей всё тело боли. — Ладно. Давай, — нехотя бурчит он, протягивая дрожащую ладонь и забирая кружку со сколотыми краями. — Ну и гадость... — Эта гадость тебя на ноги поднимет, — говорит Феликс, даже не думая уходить и давать Хёнджину повод смухлевать и вылить лекарство в ближайший горшок с цветущим растением. — Пей. Иначе сам залью. — Умеешь ты аппетит испортить, — бурчит Хёнджин и, набрав воздуха в грудь, одним глотком осушает чашку. Вязкая горечь до отвращения медленно течёт по глотке в булькнувший кислотой желудок, и Хвана продирает просто дикий кашель. — Видишь, работает, — самодовольно улыбается Феликс, машинально постукивая по спине заходящегося от нехватки дыхания Хёнджина. Всего за несколько мгновений его небрежные поколачивания превращаются в мягкие, лёгкие поглаживания, и Хёнджин уже отчётливее слышит лесной, окутывающий все внутренности запах. — Угомони феромоны, Колдун, — скрипит Хёнджин. Его собственные, учуявшие присутствие другого альфы, колеблются на языке чем-то сладким, зудят и требуют... Требуют. И это совершенно не нравится Хёнджину; не нравится, что он, будучи больным, грязным и потным, возбуждается от простых прикосновений другого альфы и буквально задыхается от его запаха. — Пожалуйста... Феликс смеривает его внимательным взглядом, втягивает носом воздух и, догадливо улыбнувшись, молча выходит из комнаты, забрав свои нагнетающие ароматы и оставив взамен спасительную тишину и одиночество. Правда, Хёнджин не успевает облегчённо выдохнуть и насладиться покоем: через несколько минут колдун вновь появляется в комнате, на этот раз с сухим полотенцем и целым ведром с водой. Хёнджин даже не успевает пикнуть или возмутиться, как его за руку сдёргивают с постели и тянут за собой, в ранее не замеченную им комнату. Это оказывается чем-то вроде душевой, если судить по отсутствию мебели, кроме дряхлой и старомодной раковины и лавки у стены. Тут же Хёнджин замечает знакомый таз. Ноги подкашиваются с непривычки, и он оседает на лавку, пока Феликс разбавляет кипяток холодной водой в тазу и обнажает верхнюю часть тела. Против воли глаза Хвана цепляются за оголённую грудь колдуна, ползут ниже, по блядской дорожке, убегающей в штаны. В животе скручивается узел, и Хёнджин складывается пополам, чтобы погасить это непрошенное вожделение, но... Но Феликс плевать хотел на его задумку. Он бесцеремонно поднимает едва держащегося прямо Хёнджина, наконец замечая чужое возбуждение и совершенно не акцентируя на этом внимания. Он протягивает растерянному Хвану щётку с пастой и кивает на таз. — Умойся, сам справишься, я думаю. Если понадобится помощь — зови. — Ты уходишь? — дрожащим голосом спрашивает Хёнджин. Его снова колотит ознобом, но он уверен, что на этот раз не от болезни. Эта комнатка совершенно не держит тепло, а присутствие рядом причины его стояка нисколько не умаляет нервозность и панику. — А если... — Ищешь причину, чтобы я остался? — усмехается Феликс и усаживается на лавку, широко расставляя ноги. — Валяй. Хёнджин с минуту рассматривает явно веселящегося с происходящего Феликса, и внезапно его одолевает злость. Да как он смеет издеваться над больным человеком?.. Да если бы не Чан, он бы и сам справился с болезнью, оставшись в баронском доме. А этот... пользуется тем, что Хёнджин здесь гость, и творит всё, что вздумается... А что он творит-то, собственно? Хёнджин задаёт себе этот вопрос, бросая исподтишка взгляд на наблюдающего за ним Феликса и яростно терзая зубы щёткой. Вообще, он лишь помогает ему побороть болячку, верно же? А то, что ты возбудился от его запаха, совершенно не его проблема, а твоя, Хван Хёнджин. Хёнджин зло сплёвывает в раковину. Подсознание, хоть и бесит, но втолковывает ему правильные вещи. И как бы ни хотелось его игнорировать, прислушаться придётся. Он усиленно старается не смотреть в сторону льющегося густого запаха еловых веток, но получается плохо. Чужие феромоны словно манят его, зовут подчиниться, заставляют собственный ореховый запах колебаться в нерешительности. Кажется, это чует сам Феликс, и в секунду оказывается рядом. Его горячая ладонь плавно скользит по спине Хёнджина, задерживается на ягодице, а пальцы дерзко проходятся между, собирая влагу. Мать твою, он снова течёт?.. — Интересно... — доносится тягучее сзади, и Хёнджин оборачивается с намерением возмущённо разораться, но его рот затыкают сухими горячими губами. Хёнджин упирается в плечи Феликса в попытке оттолкнуть, но ноги не слушаются, а тело почти мгновенно обмякает от слабости и лихорадки. Колдун целует настырно, нагло, при этом смотря прямо в глаза напротив и не думая прекращать. Влажные от смазки пальцы проходятся по шее, привлекая Хвана ближе, и тот больше не может — не хочет — сопротивляться. Хвойные ароматы забивают глотку полностью, отдают лекарственным привкусом, как какой-то сироп от кашля, и текут вниз, в желудок, откуда огненной лавой прыгают прямо в пах. — Так, — сипит Феликс, отстранившись и почувствовав эрекцию Хёнджина своим бедром. — Подожди. С видимым трудом он отстраняется и исчезает за дверью, снова громыхая там склянками и прочей посудой со своими бесконечными настойками. Хёнджин приводит дыхание в норму, оказавшись в одиночестве, и старается считать пульс для самоуспокоения. Он даже не спрашивает себя, какого хрена творится. Просто принимает происходящее как данность. — На. Вновь появившийся Феликс суёт ему стопку с прозрачной жидкостью, от которой пахнет чем-то приторно-сладким, и Хёнджин даже не спорит, глотая неизвестную настойку. Феликс следит за ним, прищурившись и отойдя на безопасное расстояние. И уже через пару минут Хёнджин чувствует эффект. Тело наливается слабостью, а возбуждение отступает, как по щелчку. — Чё ж ты раньше мне такие штуки не давал? — заплетающимся языком спрашивает он, прислоняясь к стене и борясь с головокружением. — Не было бы этого... всего. — Как будто ты был против, — хмыкает Феликс, в одно движение оказываясь рядом и придерживая его руками, чтобы не свалился. — Подавители феромонов нельзя постоянно использовать, это вредно... — А ебать других альф не вредно? — язвит Хёнджин. Ноги и ориентация в пространстве его подводят, и он сползает по стеночке вниз, чуть ли не отрубаясь на ходу. Сердце почему-то зашкаливает, бьёт пульсом в виски и лоб, и ощущается это дико странно. — Колдун, это чё такое?.. Вместо ответа Феликс подхватывает его под руки и ведёт за собой обратно в комнату, бережно, как хрупкий сосуд, укладывает на кровать и прикрывает пледом до подбородка. Уже почти провалившийся в сон Хёнджин тихо бормочет: — Пап... не уходи. Феликс застывает с поднятой в воздух ладонью, забыв, что собирался сделать. Он неловко треплет уже засопевшего Хёнджина по голове и, нерешительно помявшись рядом, усаживается на край матраса. Бросив взгляд на окно, он глубоко вздыхает. — Я тоже скучаю по отцу.