вилами писано, судьбой предписано

Хёнджин просыпается без каких-либо явных признаков болезни. Он активно крутит головой, отмечая, что та больше не трещит и не колышет мозг внутри черепной коробки болью. В нос ударяет запах специй, смешанный с зимним лесом и едва ощутимой горечью. Судя по звукам, Феликс суетится за стеной, громыхая своими склянками и чем-то ещё. Черри приподнимает заспанную мордочку и заразительно зевает, на что Хёнджин тихо смеётся. Потревоженное горло сжимается, выдавая надсадный кашель, и копошение в соседней комнате прекращается. Скрипит дверь, впуская Феликса внутрь. — Ты как? — Сколько... сколько я здесь? — сипит вместо ответа Хёнджин. — Где-то три дня, наверное, — пожимает плечами колдун и кивает на замершую в настороженности Черри. — Она тебя не беспокоила? — Нет, — отвечает Хёнджин и с какой-то нежностью ведёт пальцами по шёрстке ласки. — Просто... была рядом. Феликс усмехается, исчезая в клубах приятно зазывающих ароматов, чтобы вернуться через пару минут с миской чего-то дымящегося и всучить её ослабевшему от долгого лежания Хвану. Тот принюхивается, ощущая лишь травянистые отголоски без малейшего намёка на мясо. — Суп из крапивы, — поясняет Феликс, завидя недоумение на чужом лице. — Очень полезный, тебе сейчас такое в самый раз. — У тебя тут оранжерея за домом или что? — буркает Хёнджин, пробуя на вкус эту странную похлёбку. На удивление, суп оказывается довольно вкусным и даже сытным; Хёнджин замечает сварившийся белок яйца и небрежно нарубленные куски картошки. — Откуда крапива? — Городской мальчик ничего не знает о заготовках? — усмехается Феликс, прислоняясь спиной к стене и наблюдая за хлебающим Хваном. — Ты башкой покрути, у меня столько этих трав везде висит... — Да ну тебя, шуток не понимаешь, — отмахивается от него Хёнджин, одним глотком осушая миску. Он и не подозревал, насколько на самом деле голоден. Неудивительно, последний раз он ел стряпню Хана ещё в доме Чана и даже не помнит, что вообще это было. — Спасибо, в любом случае. Феликс не отвечает и снова выходит, возвращаясь со знакомой кружкой с едкой настойкой. Хёнджин морщится, вспомнив специфический вкус лекарства, но не спорит и глотает следом эту гадость, откидываясь на подушку. — Тебе надо подниматься потихоньку, — строго говорит Феликс и бесцеремонно стягивает с пискнувшего Хвана плед. — Тело дубеет от лежания. — Сам знаю, — бормочет Хёнджин, с неохотой поднимая тело с постели. Конечно, оно тут же обмякает, отказываясь принимать вертикальное положение, и он со стоном падает назад. — Может, завтра?.. — Язва, у меня дел нет, по-твоему, чтобы с тобой тут неделю возиться? — недовольно спрашивает Феликс и помогает ему подняться. — А чем ты занимаешься, если не секрет? — Секрет, — незамедлительно отзывается Феликс. — У меня роды на днях. — Прям у тебя? — игриво ведёт бровями Хёнджин и смеётся с шумного выдоха колдуна. — Так ты ещё и осеменитель, и акушерка, и медсестра? Мастер на все руки, получается. — Я же не спрашиваю, чем ты занимаешься целыми днями у Чана в доме, — говорит Феликс, наконец добившись, чтобы Хван самостоятельно стоял на ногах. — Да много чем, я там кто-то вроде домработницы, — с деланой печалью в голосе тянет Хёнджин, но не сдерживается и хихикает. — Это уже дохера, учитывая, чем я занимался в своём мире... Феликс вдруг застывает, уставившись в одну точку на стене, и Хёнджин осторожно трогает его за плечо. В воспоминаниях проносится их ночной разговор, падая неловкостью на мгновенно занемевший язык. Крапива подействовала, что ли... Феликс без слов кивает на уже знакомую комнату, протягивая чистое полотенце, и Хёнджин покорно следует умываться, заплетаясь в ногах и чувствуя затылком, как за ним следят. — Идём на улицу, — глухо приказывает Феликс вернувшемуся Хвану и бросает ему взявшийся из ниоткуда белый свитер. — Подышишь воздухом. Хёнджин не спорит, послушно одевается, стараясь не замечать внимательный, ощупывающий взгляд и несмело скребущий в глотке запах чужих феромонов. Кажется, та волшебная настойка всё ещё работает, не давая лишним мыслям пробраться туда, куда не следует. Феликс набрасывает на себя тёмную накидку и приглашающе машет рукой. Они выходят в большую комнату, где Хёнджин замечает ворох подушек на полу, небольшую печь в углу и бесконечные ряды полок с бутылками и склянками. Здесь уже отчётливее ощущается смесь лекарственных запахов от развешанных под потолком пучков и веников с травами. Очередной стереотип из сказок про знахарей укрепляется в голове Хвана от увиденной картины, и он хмыкает. Внутренне он всё ещё уверен, что колдун не так-то прост, каким пытается казаться. На крыльцо вслед за ними выпрыгивает Черри, тут же скрываясь в лесу и сливаясь с сугробами. Сразу становится понятна перемена в её внешности: всё же, ласки являются хищницами, и подстраивание под изменяющиеся условия среды лишь играет им на руку. Ну, или на лапку. Проследив взглядом за убежавшей на охоту Черри, Хёнджин медленно усаживается на заснеженную ступеньку, забив на холод. Появившийся следом Феликс небрежно накидывает на его плечи тулуп и присаживается рядом. Они молча смотрят вдаль, в вереницу голых деревьев и в чистое, синее небо. Морозный воздух пробирается во всё ещё больное горло, и Хёнджин выпускает лёгкий хрип, подавляя кашель. Он признаётся себе, что здесь, посреди нигде, в тишине, он чувствует себя намного лучше, чем в постоянно журчащем людьми и активностью доме Чана. Хотелось бы ему остаться здесь подольше... — Зима раньше закончится, — отрешённо говорит Феликс, смотря в самую глубину леса. — Почему? — на автомате интересуется Хёнджин, не особо горя желанием знать ответ, но затосковавший по человеческому общению колдун с готовностью поясняет: — Что-то пошатнуло гармонию этих мест, Язва. — Он переводит многозначительный взгляд на упёршегося глазами в землю Хвана. — Снег выпал поздно, значит, и сойдёт раньше положенного. — Угу, — кивает тот и всё же задаёт мучивший его вопрос: — Так ты... тоже пришелец? — Не слишком ли ты любознателен для больного человека? — Не уходи от вопроса, Колдун. Иначе я спрошу у Чана, знает ли он про существование обезболивающих таблеток. Феликс с шумом выдыхает воздух, намереваясь проигнорировать эту провокацию, но уставившийся прямо в его лицо Хёнджин не оставляет ему другого выбора. Он медленно выдавливает, понизив голос почти до шёпота, пробирающегося прямо под кожу: — Я... ушёл из дома. Очень давно. Мне пришлось, иначе... Иначе... — Откуда ты пришёл, Феликс? — спрашивает прямо в лоб Хёнджин, и в его взгляде сквозит необычная серьёзность. Словно для него важно услышать правду прямо здесь и сейчас. — Минутку. Феликс бесшумно исчезает в доме, судя по следующим звукам, рыская на полках и в шкафах в поисках чего-то, что он спрятал так далеко и глубоко, чтобы никто не нашёл и не забросал ненужными вопросами. Прямо как сейчас. Скрипит снег под чьими-то лёгкими движениями, и рядом с начинающим замерзать Хёнджином материализуется облизывающаяся Черри. Кажется, охота оказалась удачной. — Вот. Феликс протягивает ему самодельную флейту с огромной трещиной посередине. Хёнджин бережно, как какую-то музейную ценность, забирает инструмент, прокручивая его в ладонях и рассматривая со всех сторон. Где-то в душе скребётся воодушевлённое возбуждение, требующее расспросить и разузнать всё получше. Феликс, предрекая вопросы, продолжает свой рассказ, вновь усаживаясь рядом и машинально почёсывая загривок Черри. — Эту флейту смастерил мой отец, прежде чем... Случилось кое-что. В суматохе и сборах я её чем-то придавил, и теперь она бесполезна. — Ты, конечно, ебать какой загадочный и всё такое... — тянет Хёнджин, пальцами оглаживая флейту и чуя совсем невесомый сладкий запах от неё. — Но ты можешь рассказать всё без этих вот... — А я могу тебе доверять, Язва? — парирует Феликс и порывается забрать обратно инструмент, но Хёнджин отворачивается, пряча его за спиной. — У тебя выбора нет, Колдун, — самодовольно доносится от него. — Рассказывай. — Да, — внезапно говорит Феликс, смотря прямо в глаза застывшего от удивления Хёнджина. — Я... тоже пришёл издалека. — Насколько издалека? — Ты как вредный ребёнок, — усмехается колдун. — А что, а где, а почему... — Меня детства лишили, дай отыграться! — возмущается Хёнджин. — Любопытство не грех. Мне просто интересно, что ты за человек. Вот и всё. Ехидные выплески подсознания о том, что ему хочется стать поближе к Феликсу, Хёнджин игнорирует, сжимая в пальцах гладкий ствол флейты. Ему всё сильнее кажется, что от неё пахнет вишней, и это уже не получается списать на игру воображения или воспалённое болезнью сознание. Тут явно что-то не так. — Я был совершенно обычным человеком, — вздохнув, говорит Феликс, бросив попытки отобрать своё сокровище. — Мать, отец, всё, как у всех. Мы жили за городом... ...Феликс легко впархивает на крыльцо, утирая пот со лба локтем. Его ладони покрыты грязью и комьями земли. Всего пару минут назад он копошился в саду, пересаживая молодые ростки деревьев в более пригодную почву, как из дома раздался встревоженный голос отца, зовущий его. — Отец? — обеспокоенно спрашивает он, заглядывая в дом. — Ты звал? — Ликси, — говорит отец, оторвавшись от изучения каких-то бумаг. Феликс замечает между его бровей морщинку, которая возникает лишь в моменты его крайнего неудовольствия. — Нас выселяют. — Что?! Как? Феликс мгновенно забывает про грязные руки и обхватывает себя ладонями, пачкая рубашку. То, чего так долго боялось всё его семейство, всё же обрушилось на них неожиданно и громко, как снег среди лета. Он переводит непонимающий взгляд с отца на застывшую у плиты мать, с неё — на суетящуюся между комнат гувернантку. Где-то в дальних комнатах он слышит отдалённый плач его годовалой сестрёнки, и сердце глухо падает в желудок. — Пришли документы, — тихо отзывается отец, поправляя очки. — У нас есть неделя на переезд. — А как же... дом? — спрашивает Феликс, ощущая, как из-под ног медленно уплывает земля. — Сады? Мы что, всё так просто бросим?.. — Мы бессильны перед правительством Франции, сынок, — с горечью в голосе отзывается мать, и Феликс видит застывшие слёзы в её глазах. — Скоро здесь будет стройка... — Наш дом что, снесут? — обессиленно шепчет Феликс, грязными пальцами заползая в отросшие волосы. — Вот так просто? Без причины?.. — Технический прогресс не стоит на месте, — звучит от отца обречённое. — Они хотят построить тут что-то... Не знаю, на пользу общества? — А наши сады не приносят пользу? — взрывается Феликс. — Ты же видел, сколько у нас покупателей, и... — Сын, мы-то с тобой это понимаем, но доказать это вышестоящим... Сам понимаешь. Повисает напряжённая тишина, прерываемая лишь звуками сборов дворецких, что складывают вещи где-то в комнате позади. Воздух застревает в глотке, когда Феликс цедит сквозь зубы: — И что... совсем ничего нельзя сделать?.. — Мы переедем в город. Другого выхода нет. Вот оно то, чего так боялся Феликс. Его не примут городские. Ни из-за внешнего вида, ни из-за его способностей влиять на окружающих, да и в целом из-за необычных увлечений. Он двадцать лет наслаждался жизнью вдали от цивилизации, копошениями в вишнёвых садах, доставшихся им в наследство ещё от прабабушки, чтобы сейчас его за шкирку закинули в серую коробку и заперли где-то в кабинете с бесконечными бумагами. Вся его сущность противится этому, и родные чуют злость своего чада в воздухе. Густой еловый запах заполоняет комнату. — Феликс, пожалуйста... — почти умоляет мать, морщась от невыносимого запаха и пытаясь спрятаться за своим, сладким, цветочным. — Успокойся. — Я не могу на это влиять! — снова вскрикивает Феликс, и всех рабочих словно сдувает его феромонами, которые невозможно выдерживать даже самым стойким альфам. — Вы меня таким родили. Пожинайте плоды. — Мы и так изгнаны из-за нашего союза альф, — морщится и отец, усиливая собственный запах терпкой фиалки. — И поэтому мы принадлежим природе, отец, — с отчаянием выдаёт Феликс, краснея и обозначая веснушки сильнее. — Мы должны быть здесь, вдали от заводов и прочей химии. В конце концов, вы знаете, что может случиться со мной... — Мы этого не допустим, сынок, — звучит твёрдо от матери, но Феликс почему-то не верит. Они уже попытались, но в итоге им пришлось бежать из города, сюда, в царство насекомых и высоченных деревьев за огромным фамильным домом. — Мы что-нибудь придумаем. — Нет, — резко отзывается Феликс. — Я не смогу жить в этом мире, отец. Моё место здесь, среди растений и трав, и вы оба это понимаете. Судя по затянувшемуся молчанию, Феликс прав. Его больше не примут там, откуда когда-то с позором изгнали. И все трое это понимают так же ясно, как и то, что Феликс не поедет с ними в город ни за какие деньги. — И что ты предлагаешь? — тихо спрашивает мать, складывая миниатюрные руки на груди. — Я... уйду, — просто отзывается Феликс. Это решение давно плавало на подкорке его сознания, но не смело показывать себя до лучшего момента. Очевидно, этот самый момент настал. — Я не хочу видеть, как вырубаются вишнёвые деревья. Как сносится этот дом. Как вы садитесь в машину и уезжаете куда-то далеко, где нет чистого воздуха, а только выхлопы и бесконечный человеческий шум. Я не смогу. Отец медленно качает головой. Он и сам знает, что его сын прав. Они не смогут удержать его, равно как и заставить силой. Разумнее будет отпустить, к тому же, он уже взрослый и достаточно самостоятельный. — Будь осторожен, ладно? — просит отец дрогнувшим голосом, и мать за его спиной расплывается в горьких рыданиях. — Мы... будем скучать... ...Феликс замолкает, иссякнув мыслями и воздухом, а Хёнджин... Хёнджин внутренне ликует, что оказался прав. Феликс точно так же, как и он сам, прибыл из другого мира и, судя по всему, из другого времени, чтобы жить на природе, как он и хотел. Ну и дичь... — Я ушёл прямо в разгар сборов, — заканчивает Феликс глухо, прокашлявшись. Очевидно, говорить так много и долго он совсем не привык. — Я думаю, они даже не поняли, как я исчез. Я бродил по лесам, пока не вышел к реке, случайно намочил ноги и попал в деревню. Вероятно, здесь было полнолуние, и через Правь я попал сюда. Жил какое-то время на улице, привыкал, прислушивался, а затем... Нашёл Чана. — Так ты... был рождён колдуном? — Не совсем, — морщится Феликс, вновь погружаясь в воспоминания. — Я мог чувствовать природу своим естеством. Не знаю, как объяснить... — И не надо, — тихо говорит Хёнджин. — Я всё равно слишком тупой, чтобы понять. — Хоть это ты признаёшь, — усмехается Феликс, бросая на него мимолётный взгляд. Хёнджин чувствует, что даже не хочет язвить в ответ на насмешку, и просто вертит в руках флейту. Значит, ему не показался этот еле ощутимый вишнёвый шлейф. И дело вовсе не в его помешанности на этом дурацком запахе. Конечно, если подумать, можно найти объяснение даже этому, белыми нитками примотать к предопределённости судьбы и всё такое, но... Если бы ещё Хёнджин верил во всё это. Хотя мысль об их предначертанности друг другу, Хван признаётся самому себе нехотя, бередит что-то внутри, будоражит. Хотелось бы ему хоть на секундочку поверить в волшебство, высшие силы и прочие эзотерические штуки... — Так, значит, твоя семья владела аж целыми садами с вишней? — переводит тему Хёнджин, кивая на инструмент в руке. — Да. Некое семейное дело, наверное... — А мы похожи, Колдун, — задумчиво тянет Хёнджин, наглаживая трещину на корпусе флейты. Всего на какую-то долю секунды его одолевает невозможное желание исправить её, чтобы... Феликс хотя бы улыбнулся?.. — Избегание семьи в угоду собственного будущего... — Не сравнивай. — Феликс упирается взглядом в серое небо и глубоко, тяжко вздыхает. — Мне дорога память об отце. О тебе я сказать такого не могу. — В смысле? — переспрашивает Хёнджин с нотками возмущения в голосе. — Я для тебя никто? — Да что ж ты всё перевираешь... — обречённо выдыхает колдун. — Я имел в виду, что у тебя явно какие-то проблемы в семье, судя по рассказам Чана. — А вот это уже не твоё дело, — искренне сердится Хёнджин. — И вообще, ты что, расспрашивал обо мне у него?.. — Я обычный человек, Язва, — фыркает Феликс. — Мне тоже любопытно. — Ага, как же, обычный, — ухмыляется в ответ Хёнджин. — Колдун ты ебаный, а не человек. Тебе вообще сколько лет? Пятьдесят? Семьдесят? — Если подумать, уже больше сотни, — задумывается Феликс, потирая подбородок. — Если прям посчитать и заморочиться... Но я попал в этот мир примерно в твоём возрасте. Мне было двадцать три, когда я покинул дом. — Да я всё равно тебя старше, — глумливо отзывается Хёнджин. — Мне через пару месяцев двадцать четыре стукнет. — Не будем углубляться, а то мозги сломаешь, — обрубает Феликс и рывком поднимается, протягивая ладонь. Хёнджин неверно истолковывает его жест и вкладывает свои пальцы в горячую руку колдуна, но тот красноречиво указывает на флейту, и сконфуженный Хван наконец отдаёт инструмент. Феликс пару секунд вертит его в пальцах и недоверчиво хмурится. — Ты что сделал?.. — Это не я! — тут же отнекивается Хёнджин, поднимая руки вверх. — Она уже была сломана! — Да я не... — Феликс снова показывает флейту замершему от удивления Хёнджину, и тот на секунду теряет дар речи. — Трещины нет. И действительно, ещё несколько минут назад шероховатые края раскола задевали кожу на пальцах Хёнджина, но теперь там нет даже намёка на него. Хёнджин тупо смотрит на флейту, переводя бездумный взгляд на колдуна. Тот рассеянно улыбается, очевидно не находя адекватного объяснения всему этому. — Ты уверен, что ты обычный человек, Язва? Хёнджин уже даже не уверен в том, какой у него пол, что уж говорить про всё остальное. Но факт остаётся фактом: трещина, тянущаяся через весь корпус флейты, исчезла. Откуда-то из глубины леса раздаётся заливистый смех, и оба машинально поворачивают головы в сторону доносящихся звуков, только по интонациям узнавая обладателей этих голосов. — Шкодники маленькие, — выдыхает Феликс, пряча флейту под свою накидку. — Ты им здорово насолил. — Да что я сделал-то?.. Вообще-то, их задницы спас. Не приди тогда Чан, кто знает... — Я бы тебя не трахнул на чердаке его дома, — невозмутимо отвечает Феликс. — Это была только твоя инициатива, — возражает Хёнджин и чувствует, как щёки заливает обжигающая краска. — Ты ревнуешь. — Было бы к кому... — бормочет Феликс едва слышно. — Ты мне неинтересен. — Да? — удивлённо спрашивает Хёнджин, округляя глаза. — Будь так, не случилось бы вообще ничего из того, что... случилось в итоге. Феликс задумчиво жуёт губу, и на его щеках отчётливее проступают веснушки, оттеняясь покрывшейся румянцем кожей. Хёнджин обводит взглядом его лицо, отмечая, что, в общем-то, тот довольно красив. Впрочем, сейчас это даже не кажется ему каким-то откровением. Его природная красота бросилась в глаза ещё в первую их встречу, ну, не считая той ночи у Озера... — Вообще, я имею право на тебя злиться, — глухо говорит Хёнджин, машинально переводя мысли в то русло, погружаясь в сладкие воспоминания с оттенком стыда. — Ты без спроса в ту ночь... — У меня была мания, — жёстко обрубает Феликс, хмурясь. — Я едва ли осознавал, что происходит. Сам знаешь, в такие моменты сложно контролировать животное внутри себя. Да и ты совершенно не был против... — Конечно, меня утопили незадолго до этого! Я умер в гоне, это же пиздец! — эмоционально вскрикивает Хёнджин, и смех где-то впереди затихает, словно на той стороне к ним прислушиваются. Он добавляет уже тише: — Мог бы и помочь, вместо того, чтобы... — Да ты цвёл, как настоящий омега, как ты не поймёшь? — восклицает распалённый Феликс. — Будь ты истинным альфой, я бы тебя даже не тронул. Хёнджин затихает, переваривая услышанное. Ну, и в чём же он не прав? Его феромоны действительно взывали к тому притягательному запаху и жаждали этого. Отрицать это бессмысленно. Он глубоко вздыхает морозный, колючий воздух, едва не задыхаясь от его чистоты. — В любом случае. Это уже случилось, может, хватит об этом вспоминать? — уже мягче спрашивает Феликс, и его ладонь осторожно ложится на тулуп на плечах Хёнджина. — Сопротивляться природе глупо. Хёнджин запоминает эту фразу. Зачем — он и сам не понимает, но это кажется ему хорошим оправданием всему произошедшему. В конце концов, они и правда беспомощны перед буйством стихии и прочими прелестями их мира. А уж если в игру вступают гормоны... — Что происходит, Феликс? — жалобно спрашивает он в пустоту, не оборачиваясь на потяжелевший аромат ели за спиной. — Почему мы сношаемся, как кролики в сарае у Чана? Меня никогда не тянуло на альф. — У меня нет ответов на все вопросы, Хёнджин, — слегка виновато раздаётся сзади. — Если бы я знал... — Но ведь... — Хёнджин хватает ртом мимолётный порыв ветра, выдавая следом на выдохе: — Здесь явно как-то замешаны чувства? — Чьи? — с иронией в голосе отзывается Феликс, и Хёнджин радуется, что тот не может видеть его пунцовое от смущения лицо. — Твои, Язва? Я никогда в жизни... — Думаешь, я по большой и искренней любви трахал всех тех омег? — Вот ты и ответил на свой вопрос. Такое завершение разговора абсолютно не устраивает Хёнджина, и он не выдерживает, оборачиваясь на Феликса. Выражение его лица сложно интерпретировать; оно колеблется между издевательским весельем и наигранным сочувствием. Хёнджин рывком поднимается и одним резким движением впечатывает Феликса в стену дома, выдыхая воздух через ноздри. — Я не говорю про любовь или что-то похожее на эту дрянь, — цедит он, удерживая в руках колдуна и не давая ему вырваться из своей хватки. — Но обычно партнёры на одну ночь исчезают сразу после этой ночи. Скажи, это сильно похоже на нас? Феликс прикусывает губу, отводя взгляд. Судя по напряжённому лицу, он старается развить эту мысль, но нависающий над ним Хёнджин мало способствует этому, и он пробует его оттолкнуть. Затылок Феликса в ту же секунду встречается с деревянной поверхностью, и он шипит от досады. — Хёнджин... — Докажи, что это не так. Собственный твёрдый голос пугает Хёнджина. Он не понимает, какого хрена он творит и чего вообще пытается добиться своим выпадом, но отступать уже поздно. Феликс секунду вглядывается в его глаза, а затем медленно подаётся вперёд, кладя ладонь на оголённую шею Хёнджина, привлекая его ближе. Горячее дыхание оседает на дрожащем подбородке. Несмелый, почти целомудренный поцелуй падает на обкусанные губы, и Хёнджин сглатывает бешеное сердцебиение. Нет, это точно не похоже на всё то, чем он занимался у себя. Ни один самый жаркий поцелуй, старающийся сожрать его сущность в пылу страсти, не сравнится с этим неловким, будто между двумя детишками. Он смелеет первым, раскрывая чужие губы языком, но не пытаясь проникнуть им внутрь. Хриплый выдох исчезает в неслышном стоне, и уже непонятно, кто сдаётся первым. Они целуются горячо, хаотично, вжимаясь друг в друга, как в последний раз, и осознание бьёт наотмашь сначала под дых, а потом и в пах жарким узлом. Не могут так целоваться люди, совершенно ничего не чувствующие друг к другу. Даже похоть не сойдёт за оправдание, чему Хёнджин почему-то несказанно рад. Желание содрать одежду с чужого тела даже не пищит, и возможно, всё дело в подавляющей настойке, но ему хочется думать иначе. Жёсткий захват шеи смягчается, и теперь Феликс обнимает его лицо ладонями, привлекая максимально близко к себе. Его запах больше не душит, а словно обволакивает, затягивает в приятный кокон из травянистых ароматов и тепла простого, человеческого тела. Кожа плавится под ласковыми прикосновениями, покрывается приятными мурашками, в животе пляшет не пламя, а тревожное ощущение сладости. Давно ли он стал таким, разнеженным и чувствительным? Да ты тряпка, Хван Хёнджин. Феликс улыбается в поцелуй, и Хёнджин чувствует её; и ему не надо открывать глаз, чтобы понять это. Это... Как-то слишком. Это не умещается ни внутри него самого, ни в сознании, и он резко отстраняется, упираясь ладонью в стену рядом с головой раскрасневшегося Феликса. — Я не знаю... — доносится от него низкий шёпот. — Я не знаю, что происходит, Хёнджин. Тот ощущает себя слишком перегруженным эмоционально, чтобы отвечать, и Феликс тут же добивает, бросая следом: — Но меня тянет к тебе. И думаю, это взаимно. Становится абсолютно плевать, что за ними следят две пары чужих любопытных глаз: Хёнджин чует их запахи так же отчётливо, как под пальцами на груди Феликса прощупываются бешеные толчки. В данную секунду, в этот самый миг, окутанные собственными феромонами и морозом, они являются тем самым важным, что падает в сознание несмываемым отпечатком. Каждое жаркое касание губами бьёт нервозным пульсом в живот, щекочет осязаемыми покалываниями в кончиках пальцев и забирает дыхание на миллисекунду. Хёнджин чувствует ладонь в своих волосах и стонет, едва слышно, и всё естество отзывается мурашками на выдохи Феликса прямо в рот. Хочется просто вжать такое мягкое, необычно податливое тело в своё и впитать аромат леса каждой клеточкой кожи. Сможет ли он когда-нибудь вылечиться от этой неведомой болезни? Хёнджин не уверен, как и в том, что сможет совладать с этим невыразимым ураганом ранее не известных ему эмоций. Только если... Если они перестанут так часто видеться.