вилами писано, судьбой предписано

— Бахталэс! — говорит Чонин развалившемуся на полу Сынмину. — Что это означает? Тот задумчиво кусает губу, погружаясь себе в голову и пытаясь отыскать в памяти верный ответ. Нахмурившись, он неуверенно тянет: — Привет?.. — Молодец, — искренне отзывается Чонин. — Ман кхарэн Сынмин? — О, это легко, — расплывается в улыбке чёрт. — Меня зовут Сынмин. — Псилдём мэ тут? — прищурив глаза, спрашивает Чонин, и Сынмин чувствует подвох, недоверчиво качая головой. — Не знаешь? — Чонин! — вдруг врывается в комнату возмущённый голос Чана. — А ну, не матерись! — Да что! — весело вскрикивает Чонин и подпрыгивает на месте, уворачиваясь от широкой ладони отца. — Я Чертилу цыганскому учу! — Не тому учишь, сын, — фыркает барон и кивает Сынмину. — Поди к бабуле Сыльги. Ей помочь надо кое с чем. — Я с ним, — мгновенно подрывается Чонин вслед за уныло поднявшимся Сынмином, и тот несмело улыбается. — Дома дела сделаны, отец. Мне скучно. Чан уже раскрывает рот, но, не придумав причину для отказа, машет рукой. Ему самому не терпится остаться одному, чтобы навести порядок в шкафах в большой комнате. Кажется, он не заглядывал туда с момента смерти своего отца... Чонин оставляет кормильца копошиться на покрытых старостью полках и резво хватает за руку Сынмина, еле дождавшись, пока тот хотя бы всунет ноги в валенки и накинет на себя тулуп. Едва оказавшись на улице, Чонин заливисто смеётся и, почерпнув целую горсть снега, кидает её прямо в лицо поперхнувшегося воздухом чёрта. Тот отплёвывается от попавшей в рот влаги и вливается в игру, даже не думая. — Лачи рят! — кричит Чонин и силой пихает чёрта в грудь, хохоча во весь голос с его приземления в сугроб, но в то же мгновение пищит от испуга, оказавшись прямиком на упавшем Сынмине. — Ты что творишь? — Это называется месть, Русалка, — хихикает Сынмин и спихивает его с себя, попутно забрасывая снегом с ног до головы. Они играются снегом, догоняя друг друга и щедро насыпая его за шиворот, отчего их прогулка слегка затягивается. Ещё издалека Чонин замечает копошение во дворе дома Минхо и безошибочно узнаёт в лощёном чёрном тулупе дядю Хана. Он с любовью оглаживает своего коня Хвасана, что-то ласково нашёптывая в его мордочку, и это окутывает Чонина плавной радостью. Помня тяжкую судьбу дяди, он ощущает к нему неясное сочувствие. Угораздило же влюбиться в друга детства... Мысли моментально перетекают в другое русло, заставляя румянец расплыться по щекам. Они так искусно делают вид, что ничего не происходит, и это пугает. Чонин знает, что определённо что-то происходит между ним и Сынмином, и случившееся в бане пару недель назад тому подтверждение. Они никак не обсуждали произошедшее, не упоминали в разговорах, а чёрт, кажется, и вовсе постарался смыть это из воспоминаний. Но Чонин отчётливо помнит судорожные выдохи за дверью, пока он справлялся со внезапно нахлынувшим возбуждением. Что уж говорить про то, что бетам вообще нельзя заниматься чем-то подобным. Особенно с кем-то ещё. Из дома выходит Минхо, одним шагом оказываясь рядом с Ханом. Тот тепло улыбается ему, тянется поправить упавшую на его лоб прядку волос, но краем глаза замечает чужое ненужное внимание и резко отдёргивает руку. Чонин усмехается, приближаясь. — Вы чего тут? — игриво спрашивает он, оглядев явно покрасневшего дядю и невозмутимого Минхо. — Куда собираетесь? — В город, — отзывается Хан, стараясь не смотреть на своего пронырливого племянника. — Кое-что закупить нужно, да и волосы остричь. Обрастаю, как баран. — Неправда, — тут же вставляет Минхо и бесцеремонно треплет его густую шевелюру, на что Хан недовольно шипит. — Ты очень милый, Ханни. — Ясненько, — тянет Чонин и машет рукой Сынмину. — Чё встал-то? Пошли. — У нас там бардак, — говорит Минхо. — Помогите бабуле убраться. Вчера у нас праздновали с соседями, посуды гора. — Это к Чертиле, я пришёл бабулю развлекать, — усмехается Чонин. Он уже ступает на крыльцо, как его окликает Хан. Чонин оборачивается, намереваясь спросить, но тот тянет его внутрь, разуваясь в сенях и сбрасывая свой модный тулуп. Чонин просто покорно следует за ним, успев лишь мимолётом поздороваться с бабулей, замершей за столом на кухне. — У тебя скоро день рождения, Чонин, — говорит Хан, юркая в свою бывшую комнату и копошась в тумбочке рядом с кроватью. Чонин запоздало вспоминает, что наступил последний месяц зимы. Так быстро... Кажется, появление в их деревне Хёнджина действительно что-то пошатнуло в природном порядке, раз зима уже проходит, так и не успев начаться. Он присаживается на кровать, следя за действиями дяди. Тот выискивает что-то, негромко ругаясь и шатая уже готовую развалиться от старости тумбочку. — Вот. — Он протягивает удивлённому Чонину что-то на ладони, и тот замечает золотую цепочку со свисающей с неё аккуратной белой жемчужиной. — Подарок папы. Вряд ли успею вернуться к тому времени, поэтому отдаю сейчас. Чонин заворожённо тянет ладонь, осторожно, с опаской забирая украшение. Его первое украшение. Забавно, что среди цыган он меньше всего похож на него как раз таки отсутствием бесконечных цепочек и серёжек, так любимых всем их родом. Даже у Чертилы и того подвеска есть... — Подожди, — хмурится Чонин, пряча цепочку в карман. — Ты когда с папой познакомиться успел?.. Хан загадочно улыбается, присаживаясь напротив, и его взгляд мутнеет, упираясь в одну точку за спиной Чонина. ...Наступило второе полнолуние, которого так сильно ждал и боялся Хан. После ритуала обернувшийся кугуаром Минхо исчезает где-то на вершине Дуба, завершая обряд, а Хан чувствует, что не может просто сидеть и ждать, пока его ненасытный наречённый спустится вниз для продолжения. Всё тело чешется и болит: Минхо в этот раз не пытался нежничать, стараясь успеть до наступления полуночи. Им пришлось задержаться из-за бабули, которой вдруг резко поплохело. Хан неспешно натягивает одежду и спускается к Озеру, содрогаясь от побежавшего озноба. В воздухе явственно ощущается невесомое присутствие надвигающейся зимы. Он присаживается на холодную землю. Под Дубом было ощутимо теплее; магическая завеса не только скрывает их от чужих глаз, но и совсем не пропускает колючий воздух, чтобы совершающие ритуал не отморозили свои задницы. Хан хихикает от мысли об этом и смотрит на спокойную гладь Озера. Оно кажется безмятежным, а вот в душе Хана и вертится непоседливым котёнком беспокойство. Что-то тревожит его нутро, и он смутно догадывается, что причиной тому — несносный кот по имени Минхо. Этот ритуал... Они просто позволяют ему случиться. Как и сказал Минхо, это совершенно ничего не поменяло между ними. И это даже... обидно. Хан, конечно, не ждёт громких признаний в любви или что-то подобное, но... Как будто это неправильно, вытянуть человека из хотя бы видимой дружбы для сношений, а потом ещё и вести себя так, словно ничего не происходит. Лишь украдкой ловить поцелуи, когда никто не видит, и горячо, жарко обнимать. — Как долго я выдержу?.. — бормочет Хан, не замечая, как на берег выходит волна. Она бурлит, будто с неохотой отпуская кого-то из своих объятий, большим мокрым языком огибает камень рядом, и спустя секунду из воды выглядывает чьё-то лицо. — А? — Привет, Хан. Говорившим оказывается синеволосый омега, давший знать о себе своим болотистым запахом кувшинки. Хан щурится, смутно вспоминая рассказы Чана о русалках, и напрягает тело. Что ему нужно?.. — П-привет? — неуверенно отзывается Хан, ёрзая по твёрдой земле. — Ты... — Я Чанбин, — говорит с улыбкой русал. — Ну, или Бин, как тебе удобнее. — О... Хан вспоминает свои давние обиды на этого наглого русала за то, что его лишили нормального детства из-за свалившегося на голову брата ребёнка. Но почему-то сейчас, глядя в круглое лицо расслабленного Бина, Хан больше не ощущает ни злости, ни чего-либо ещё. Однако деревенские страшилки о подводных хищниках упорно скребутся на подсознании лёгким страхом. — Не бойся, я не ем людей, — словно читает его мысли Бин. — Почувствовал твою печаль и захотел... — Что? — горько усмехается Хан. — Разделить её со мной? Спасибо, поздновато спохватился. — Хан... — звучит в ответ тихо, успокаивающе, как-то по-родительски, и Хан чувствует, как глаза начинает щипать. — Не злись. Чан не виноват. — Да я знаю, — раздражённо бросает тот, пиная камушек, отскочивший прямиком в воду с негромким всплеском. — Молодой, глупый... — Он и правда думал, что связь между разными видами ничем не обернётся. — Ага. Думал. Только не головой. Бин хихикает над язвительным замечанием Хана и высовывается из воды по пояс, забираясь на камень, и теперь Хан может видеть его блестящий под светом луны хвост. Это на секунду завораживает его, и он не слышит, что говорит ему русал. — Честно говоря, я его прибить хотел, как узнал, — журчит спокойный голос, вгоняя Хана в сонливость. — Но потом подумал, что в этом есть и моя вина. Так что решил: будь что будет. Но пришлось вернуть Чонина на сушу. В нём больше человека, чем русала, да и быть Стражем с ребёнком на руках сложновато. — Зачем ты мне это всё рассказываешь? — глухо спрашивает Хан. Бин глубоко вздыхает, смотря на него таким тёплым взглядом, что сердце сжимается от неведомой тоски. — Хан-а, ты прости, что так получилось, — искренне говорит Бин, смотря на замершего Хана и не отводя лазурных глаз. — Я слышал тебя тогда, несколько лет назад. Но не мог выйти, сам понимаешь, полнолуние... — Да, — просто отзывается Хан. Невыносимая, ужасно скрежещущая за грудиной боль сжимает лёгкие, забирая дыхание. Он не может сдержать горячих слёз, брызнувших из глаз, когда оборачивается на дерево, светящееся от колебаний магии. Бин не вмешивается, вслушиваясь в рыдания омеги и легонько плеская хвостом по поверхности воды. Хан плачет, выпуская из себя всё. Обиду на отца, на Чана; печальную скорбь по папе, которого он так и не успел увидеть; горечь по беззаботным и светлым детским денькам. Неразделённые чувства, что теперь разъедают сердце изнутри, что годами копились в душе, как пыль под кроватью. Тоску по отчему дому, по тем объятиям, что всегда успокоят в моменты печали и которых Хан не ощущал уже очень давно. Всё то, что отравляло его тело, загрязняло мысли, наконец выплёскивается наружу. — Подойди, Хан. Опухший, с красными глазами и потёкшим носом, Хан послушно встаёт на задеревеневшие ноги и еле переставляет их к самой кромке воды, а затем плюёт и заходит в неё по щиколотку. Его талию обвивают на удивление горячие руки, с трепетной нежностью прижимая тело к чужой щеке. Едва успокоившийся Хан снова рассыпается в рыданиях, роняя слёзы на макушку Бина. Тот не возражает и держит в своих объятиях Хана столько, сколько ему требуется, чтобы успокоиться. — Спасибо, — всхлипывает Хан и утирает рукавом остатки влаги с носа и щёк. — Тебе спасибо, что выслушал, — с теплом в голосе отзывается Бин, расслабляя руки. — Если нужно будет выговориться, приходи к Озеру. Ну, когда я смогу, конечно, поболтаем. Но ты говори, я услышу. Хан просто кивает. Он чувствует, что если откроет рот, то снова разрыдается, а объяснять вернувшемуся Минхо причину своих слёз не хочется. Ещё рано... ...Голос Хана дрожит, и Чонин понимает, что сейчас самое время прервать путешествие по воспоминаниям. Он легко трогает дядю за плечо и вопросительно заглядывает в его глаза. Тот рассеянно улыбается, поднимаясь и часто-часто моргая. — Не говори никому, ладно? — глухо просит он. — Особенно... — Да, дядя, — просто отзывается Чонин. — Спасибо. — Папке потом это скажи, — наконец слабо улыбается Хан и выходит. Чонин выпархивает следом и держит путь на кухню, на звуки скрипучего смеха и звон посуды. Открывшаяся глазам картина больше не бередит ревностью сердце. Сынмин, криво улыбаясь уголком рта, намывает ту самую обещанную Минхо гору тарелок, а бабуля сидит за столом и хихикает над какой-то похабной шуткой чёрта. Чонин прислоняется к дверному косяку и сам не может сдержать улыбки. Как-то слишком быстро, по ощущениям, Чертила стал частью их табора, большой названной семьи. — Чертёнок, ты так не шути больше, — показательно строгим голосом говорит бабуля, погрозив ему пальчиком. — Кто услышит — уши надерёт, попомнишь мои слова. — Не в моей природе держать рот на замке, — усмехается в ответ Сынмин. — Однажды тебе его кто-нибудь закроет, — хихикает Чонин и заходит в комнату, замечая, как вздрогнул от неожиданности чёрт. — Чертёнок... Бабуль, ты за что его так мило обхаживаешь? Бабуля хитро смотрит на Чонина, пряча ехидную улыбку в своих морщинках. Она тянет к нему сухую руку и, сграбастав тонкие пальчики, смотрит в линии на его ладони, внимательно, будто пытаясь прочесть там рецепт нового супа из ежей. — Судьба у тебя благостная, — говорит бабуля Сыльги весело. — Не соскучишься, одно могу сказать точно. — Да я не то чтобы сейчас скучаю, — хмыкает Чонин, оборачиваясь на притихшего Чертилу. — Каждый день как праздник. — О, точно! — встряхивает головой бабуля. — У тебя ведь роди́ны на носу. Праздновать будем, собирать стол? — Не, — морщится Чонин, вспоминая, как все его дни рождения проходили в тишине и спокойствии под боком Бати. Хоть работать не заставляли, и на том спасибо. — Бабуль, я просто поваляться хочу. — Эх, молодёжь, — ворчливо выдаёт бабуля, с ехидной искоркой во взгляде добавляя следом: — Чертёнка хоть развлеки, он поди ни разу такие дни не отмечал. — У нас и не принято, — наконец подаёт голос Сынмин и складывает вымытую посуду на расстеленное на тумбе полотенце. — Твоё рождение нужно лишь для одного: соблазнения. После совершеннолетия всех выпинывают к Луне, так сказать, искать работу. — Вот и славно, — довольно улыбается бабуля. — До своего возвращения хоть узнаешь, что это такое. Сынмин замирает с кружкой в руке, услышав последнюю фразу, и мгновенно мрачнеет в лице. Чонин округляет глаза. Он что, не хочет обратно?.. Чтобы разрушить повисшее молчание и отвлечь чёрта, он глумливо спрашивает: — А ты что мне подаришь, Чертёнок? — Себя, — следует незамедлительный ответ и громкий смех бабули. — То бишь, своё присутствие... — Ага, — бросает смутившийся Чонин и отворачивается в окно, пялясь на заснеженные крыши сарая и коровника. — Спасибо, ты и так мне каждый день глаза мозолишь... — Ну-ну, не ругайтесь, — тепло осаждает их бабуля. — Найдите, чем себя занять в этот день. Как-никак, восемнадцать лун уже стукнет, а через годик и определение тут же... — Бабуль, а ты как думаешь, кем я буду? — спрашивает Чонин, покосившись на заинтересованно дёрнувшегося в их сторону Сынмина. Запах костра едва усиливается, заставляя чернику проявиться чуть больше, чем нужно. — Ну... то есть... — Я не могу знать, золотой мой, — вкрадчиво отвечает старушка, сплетая свои пальцы в замок. Ей на колени запрыгивает уже подросший рыжий котёнок. — Спроси Минхо, коль знать хочешь. — Он не скажет, — досадливо выдыхает Чонин. — Билачо. — Но если спросишь меня, по ощущениям... — Бабуля задумчиво жуёт губу и загадочно улыбается. — Твои родители — потомственный альфа и сильный омега. Чья натура победит? А кто бы знал... — Мыльный омега? — переспрашивает Сынмин и получает грозный шик от Чонина в ответ, хихикая. — А и правда, Бабуль, — хватается за фразу Чонин. — Папа — сильный омега? Это точно? — Да, внучок, — как-то виновато отвечает бабуля. — Тут остаётся только ждать, чей род победит. — Ну, тут без вариантов, Русалка, — хмыкает Сынмин. — В моём роду все поголовно альфы. Будем лучшими друзьями-альфами или... Бабуля снова хихикает, бросая хитрый взгляд на чёрта и ожидая окончания предложения, и оно не заставляет себя долго ждать: — Или ты станешь омегой, и я тебя соблазню. — Постеснялся бы такую чушь ляпать при взрослых! — возмущается Чонин. Его щёки тотчас же заливает краска. Нет, этот чёрт глумливый не забыл тот случай. Лишь схоронил где-то глубоко в голове, чтобы затем использовать в своих подлых целях. — А если сам омегой станешь? — Поспорим? — Не хочу, Чертила, ты обнаглел. Я тебя просто утоплю в Озере за такие слова. — Обещаешь? — ухмыляется Сынмин и срывается с места, убегая от взбесившегося Чонина в дальнюю комнату. Бабуля смотрит им вслед, качая головой. С её лица не сходит довольная улыбка, и она почёсывает замурчавшего кота за ушком, что-то нежно выговаривая ему в макушку. Чонин ловит Сынмина прямо перед дверью в спальню и толкает к стене, от души хлопая по руке. Тот совершенно не выглядит виноватым или хоть сколечко пристыжённым. Привычные шалости, всё же, ещё нескоро оставят шальную голову этого пакостника. Чонин упирается ладонью в плечо ухмыляющегося чёрта и шумно выдыхает воздух. — Давай договоримся, — тихо говорит он, не смотря в светящееся от наглости лицо. — Не говорить об определении до его наступления. Идёт? — Да ладно, — выдыхает Сынмин. — Это, вообще-то, моя боль, не твоя. Мне давно уже пора определиться, а ты ещё не дорос. Кому хуже? — Если хочешь, можем обсудить это сейчас, — устало предлагает Чонин. — Но потом не возвращаемся к этому. Ну? Сынмин секунду вглядывается в глаза напротив и машет рукой, сдаваясь. — Да и ладно. Не хочу. Они медленно возвращаются в комнату, старясь не смотреть друг на друга. Чонин скользит взглядом по происходящему за окном; впрочем, там не происходит ровным счётом ничего. Даже снежные хлопья не падают на землю. Воздух застыл от мороза, усиливаемым ярким, но холодным солнцем. И пока погода дремлет под белым покрывалом, внутри Чонина потихоньку разгорается, неохотно шевелится что-то странное. Черничный запах становится сильнее с каждым днём, и это почему-то волнует ещё несовершеннолетнего русала. Он ощущает собственные феромоны всем нутром, нащупывает их на языке, и это даже пугает. Всё происходит слишком стремительно, и мысли о причинах упорно скребутся в затылке. Чонин не хочет пускать их дальше, копаться в них и осознавать, что всему причиной — этот неугомонный посланник Подземья. Не дай Велес ещё Батя прознает... Убьёт сначала Чертилу, а потом и его самого. И без того уже что-то подозревает, ну его к... чёрту. — Ребятишки, — скрипит бабуля, будто очнувшись от дремоты. — Вы с чужаком-то помиритесь. Негоже пакости за его спиной устраивать... Чонин краснеет, вспомнив, к чему привёл их заговор против Язвы. Кажется, это яркое и громкое во всех смыслах воспоминание будет жить в его сознании ещё долго. Когда он ещё бы застал, чтобы альфу сношал другой альфа?.. В их деревне, даже если таковые и водятся, пары, состоящие из двух альф, настоящая редкость. Родители Минхо, пожалуй, пока что единственное исключение из принятых правил. Да и те покинули Холь сразу после определения дяди Хана. — Бабуль, — обращается к старушке Чонин, усаживаясь напротив и краем глаза замечая возню чёрта с веником и совком. — А как получилось, что тётя Бёль и дядя Ханыль сошлись?.. — Любо знать хочется, ребятишки? — ехидно спрашивает бабуля, но прочищает горло, чтобы начать рассказ. — Это было очень много лун назад... ...Издревле считалось, что нечистая сила питается чужим горем и приносит в жизнь людей ещё больше страданий. Вечнозелёный Дуб, что стоял на берегу Озера уже сотню веков, привлекал всё больше нехристи в те минуты, когда население охватывала скорбь. Он не светился, а прорастал чёрными сгустками тёмной магии, что несли в этот мир потомки нелюдей. И именно тогда в деревне появились кугуары. Предки домашних кошек, что несут в себе доброе начало, избавляют от напастей и успокаивают горести. Они всегда чтились каждым поколением и считались охранителями домашнего очага и спокойствия. Никто не знал, как и откуда приходят эти большие кошки. Потомственные, сильные альфы-оборотни, что приходили раз в год в деревню, чтобы выбрать омегу для ритуалов очищения Дуба от нечистой магии. Сыльги всегда была уверена, что её кровинушка, дочь Бёль, определится альфой. На это намекал не только крепко слаженный стан с упругими грудями, нечеловеческая сила и смелый взгляд почти что чёрных глаз. Характер её дочери, бойкий, упрямый, выдавал в ней сильнейшую альфу. Она упорно влезала в споры со старшими, боролась на руках с крепкими мужиками подле костра, таскала тяжеленные вёдра с водой от колодца наперегонки с красавцами, и в подмётки ей не годящимися. Так и случилось. В день своего совершеннолетия Бёль не скрывалась в доме, а вышла вместе со всеми на ежегодный сбор возле Дуба. Ей было просто любопытно, что там вообще происходит, и её вовсе не смущала собственная мания, бушующая в полную силу. Сладкий запах цветущей липы окутывал всё её тело с ног до головы, но разум оставался чист и свеж, как прекрасный цветок. В деревню прибыл новый кугуар для выбора омеги. Их не интересовали человеческие отношения, выходящие дальше соитий под священным деревом. Вне ритуалов омеги имели право выбора своей половинки, но даже наречённость не спасала их от участия в этом действии. Они были нужны лишь ради одной, благой цели: не дать тёмной магии заполонить Холь. Ханыль, высокий, статный альфа, отличался от всех тех, что приходили до этого. В свои двадцать четыре он уже был избран будущим вожаком стаи кугуаров, что скрывалась где-то далеко за пределами деревни. Его светлые волосы с оттенком рыжего светились в бликах солнца, а яркий цитрусовый шлейф выдавал в нём доминантного альфу. Горделивая осанка Ханыля заставляла всех присутствующих преклонить перед ним головы и замереть в благоговейном восхищении напополам с тревожным ожиданием. По старой традиции старейшины отобрали только-только определившихся омег, чтобы кугуар смог выбрать из нескольких того единственного, что привлечёт его по запаху. Однако... Бёль, стоявшая в сторонке рядом со своей матушкой, вдруг ощутила непреодолимое влечение. Жар прыгнул в сознание и прочно обосновался внутри, подобно ветру, застрявшему в ветвях дерева. Чужие феромоны и горьковатый запах бергамота заставили её повернуть голову, чтобы наткнуться на проницательный взгляд карих глаз. Ханыль сощурился: выбор был сделан. Впервые за всю историю существования Холь кугуар выбрал не омегу, а альфу. Их первое слияние под Дубом было жарким, полным страсти и похоти; и это слышала вся деревня, затаившаяся, как перед бурей. Вернувшаяся наутро Бёль целый день витала в облаках и светилась глазами. Именно тогда Сыльги поняла: эти двое альф предназначены друг для друга. Их союз был создан самой судьбой. Запах бергамота вплетался в аромат медовой липы, создавая лёгкий, искрящийся шлейф, что превращал суровую альфу во влюблённую девушку с искорками за зрачками. Всего через год родился Минхо, маленький наследник рода вожаков кугуаров, потомственный гадальщик и цыган. А Ханыль остался, не на год, не на два, даже не на три. Его сила, яркая, хлещущая и подавляющая самых сильных альф, была способна усмирять нечисть так долго, что с тех пор минул не один десяток лет... Бабуля Сыльги выдыхается, уставившись в одну точку. Чонин трясёт головой, сбрасывая с себя наваждение и яркие картинки, прыгнувшие в воображение. Он мельком оглядывает присевшего напротив Сынмина и замечает, как тот украдкой вытирает слёзы. Глумиться над ним почему-то не хочется. — Как Минхо родился, помер дед Чана, — говорит Сыльги. — А ещё через год... Страдалец Ан ушёл к Велесу, дав жизнь Хану. — Мой... — Чонин сглатывает сухой комок, предсказывающий горячую влагу в уголках глаз. — Дедушка? — Да, миро санакуно. Бабуля замолкает окончательно, погрузившись куда-то в свои размышления, и Сынмин осторожно поднимается, красноречиво мотая головой. Чонин встаёт следом, и оба тихо покидают дом Минхо, мгновенно затихший, словно опустевший. — Она всё равно не заметит, — с грустью в голосе говорит Чертила, выходя на крыльцо. — Совсем старая стала... — Да, — просто соглашается Чонин, смотря на ясное небо. Услышанная история тонкой ниточкой тепла оплетает душу, согревая сердце. Его раньше не волновала история чужой семьи, но теперь он чувствует, что должен был это узнать, чтобы сложить в голове отдельные кусочки в цельную картинку. И оттого сильнее печалит, сколько всего натерпелся дядя Хан... — Ну, что? Будем с Язвой мириться? — спрашивает Сынмин. — А надо ли? — фыркает в ответ Чонин. — Думаешь, он хоть что-то понял? — Да кто ж его знает. Зато гляди, как дома тихо без его нытья стало, — хихикает чёрт. — Но и... — Скучно, — заканчивает за него Чонин и осмеливается взглянуть в улыбающееся лицо. Лучше бы он этого не делал. Он осознаёт с каким-то липким воодушевлением, что Сынмину чертовски идёт искренняя, не ехидная, простая улыбка.