вилами писано, судьбой предписано

Хёнджин очухивается на чём-то жёстком, что отдавливает ему шею и руку. Он с трудом разлепляет заплывшие глаза и стонет. В нос ударяет ядерный запах перегара, перемешанный с пóтом и чужими феромонами. Он оглядывает комнату, с облегчением узнавая в ней свою, а под затылком нащупывает полено. В ногах шевелится что-то неопознанное, и Хёнджин дёргает стопой, сбрасывая с неё тяжёлую тушку Сынмина. Хван осторожно поднимает тело, ожидая жгучую вспышку боли, и она не разочаровывает, бежит тонкой иголочкой по рукам и со всей силы хреначит в спину. Его скрючивает на полу, и в сознание вползает запоздалое возмущение: его мягкая кроватка занята таким же бессознательным телом Русалки. Залезть поглубже в воспоминания не получается. Хёнджин нащупывает лишь эпизод, как он возвращается в баронский дом, с каким-то сожалением оставив избу колдуна, и на него набрасываются мелкие с предложением отметить день рождения Чонина. Дальше — болезненная, глухая чернота. Он снова пытается подняться, но булькнувшая в желудке тошнота заставляет передумать. Нога случайно пихает Чертилу, и тот стонет что-то невразумительное, поднимая своё заспанное лицо на Хёнджина. — Эй?.. — хрипит Хван, не узнавая свой голос. Теперь малейшее движение приносит дикую боль. Голову буквально разрывает напополам, а во рту только песка не хватает для напрашивающегося сравнения. Да, давно он так не напивался... В том, что они втроём накануне набухались, как черти, Хёнджин уже не сомневается. Он пробует встать хотя бы на корточки, и рот хватает порцию свежего воздуха из щёлочки от приоткрытой двери. Хёнджин, как собака на запах мяса, ползёт в сторону этого потока, нащупывая ещё и приятные, но сейчас вызывающие желание сблевать ароматы готовящейся еды. На кухне, как и всегда, копошится Хан. На плите в кастрюльке что-то булькает, а сам он мелко шинкует зелень, насвистывая вполголоса какую-то песню. Вывалившееся из комнаты лохматое вонючее нечто его пугает, и он роняет нож, вскрикивая. Хёнджин слабо улыбается и, держась за косяк, подбирается по стеночке вверх под внимательным взглядом прищуренных глаз. — О-о-о-о... — раздаётся от Хана сочувственно. — Беги, Язва. Чан тебя закопает. Прямо сейчас вполне себе реальная угроза звучит для Хвана не так страшно, как перспектива сдохнуть от жажды; он вяло машет рукой и медленно плетётся к раковине, чтобы налить воды во внешне чистый стакан и одним глотком закинуть её в себя. — Солёненько, — с блаженством говорит он, ощутив приятную прохладу в желудке. — Я там бульон разводил, дурной, — хмыкает Хан и качает головой. — Полегчало? Вместо ответа Хёнджин падает на табурет, сморщившись от побежавшего по телу озноба. Сознание совсем едва проясняется, подбрасывая новое воспоминание... ...Всё начиналось вполне себе невинно. Решив закопать, в данном случае — залить, топор войны, Чонин, Сынмин и Хёнджин, долго не думая, нападают на стратегический запас элитного баронского самогона. — У Бати лучший, — хихикает Чонин, выгребая из старенького холодильника всё, что попадается на глаза. Остатки колбасы, полузасохший сыр, забытые кусочки овощей, каким-то хером попавший туда хлеб. — Деревенские к нему в очередь выстраиваются. — Где бухло? — интересуется Сынмин, просовывая свой любопытный нос за плечо Чонина. — В святая святых, Чертёнок, — загадочно отзывается русал и тычет пальцем в малоприметную дверь в полу. — Во-о-он там! Хёнджин, проследив за жестом Чонина, кряхтя, тянет на себя едва поддающуюся деревяшку за колечко. Спустя несколько щелчков в коленях ему это, всё же, удаётся, и он вытирает пот со лба. — Да там темно, как в преисподней... — тянет Хван, заглядывая внутрь. — Ну, в твоих пещерах, Чертила. — Пиздёж! — возмущённо взвивается Сынмин. — Есть свет у нас!        — Лавовые лампочки? — издевательски ржёт Хёнджин.        — Милости прошу в гости, — с лёгкой ухмылкой говорит Сынмин. — Спасибо, обойдёмся, — фыркает Чонин. — Щас всё будет!        Щёлкает выключатель, и, мигнув пару раз, в тёмной дыре нехотя загорается лампочка. Виду открывается кажущийся бесконечным ряд полочек с разнообразными банками и паутиной под потолком. — Кто идёт? — интересуется Сынмин. Быстро переглянувшись, Хёнджин и Чонин методом старого доброго поджопника отправляют Чертилу поближе к естественной среде обитания. Конечно же, минуя старенькую полуразвалившуюся лестницу. — Красиво летит, — отмечает Хёнджин, провожая взглядом орущего и летящего в тускло освещённый подвал Сынмина. — Десять из десяти. — Идеальное приземление, — поддерживает Чонин со смешком, когда вопль резко переходит в стоны боли. — Суки! — цедит сквозь зубы Сынмин и трёт дважды отбитый зад. Он обводит взглядом огромную, практически во весь дом, территорию. Чего тут только нет: и бочки солений, и банки с вареньем, и сваленная в угол гора картошки... Его глаза загораются алым, когда находят желаемое. На губах появляется самая мерзопакостная улыбочка. Там, чуть в глубине, на грубо сколоченных досках, в аккуратный рядочек, от малого к большому, стоят заветные скляночки. Чертила самым наглым образом игнорирует надпись «Не трогать. На Купалу!» с красиво выведенной рядом черепушкой, хватает самый большой бутылёк и тащит его наверх. — Вот это размерчик! — присвистывает Хёнджин, окидывая жадным взглядом вытащенное на свет сокровище.        — Пизда нам, но будет весело! — резюмирует Русалка.        А дальше... Всё как в тумане. Они мелким гуськом топают к сараю, оглядываясь, как настоящие воришки, что, в общем-то, недалеко от правды. Быстренько организовывают стол из перевёрнутого ящика, рассаживаются вокруг. Чонин сгружает продукты на шероховатую поверхность, особо не стараясь раскладывать всё по фэн-шую. Хёнджин по праву старшинства делает глоток первым и морщится от резанувшего по рецепторам спирта, закашливается, кусая корку хлеба, и передаёт бутыль дальше, замершему в настороженности Сынмину. После первого круга дело идёт куда веселее. Спиртовая резь уже не ебашит по мозгам, а лишь тягучим огнём течёт в глотку. В ход пускаются притащенные Русалкой закуски, даже полусдохший веник завядшей петрушки исчезает во рту Хёнджина. Чонин уважительно пожимает ему руку, обозначая начало их перемирия. Сынмин ограничивается сдержанным кивком, но и это радует Хёнджина до усрачки. Всё это безумие означает одно: эти пакостники перестанут строить ему козни на пустом месте. — Ну, Русалка, с совершеннолетием тебя, чё ли, — говорит он тост, поднимая вверх порядком опустевшую бутылку и чокаясь ею со сжатыми кулачками мелких. Те радостно хихикают, следя за тем, как Хвана развозит всё больше. — О-о-ох, ну и забористый у Бати самогон!.. — А то! — хитро отзывается именинник, разжёвывая резиновый кусок сыра. — Лишь бы не спалил... — Ты угораешь? — Хёнджин приподнимает бровь, замечая, как лицо, обрамлённое рыжим огнём, плывёт перед глазами. — Тут главное улику спрятать, никто и не прочухает... ...Хёнджин яростно трёт виски. Ясно. Снова сотворилась хуйня, и в этот раз наказания абсолютно точно не избежать. Красноречивый взгляд Хана лишь подтверждает его догадки. На кухню вползает второе опухшее лицо, а память услужливо подкидывает ещё один кусочек воспоминаний, пока хрипящий от боли Сынмин прикладывается к тому же стакану из-под бульона. ...— Что-то я ухрюкался... — пьяно тянет Чонин, падая в стог сена.        — Ик... Вообще в щи... ик... — соглашается Сынмин и плюхается рядышком.        — Сдристни, нечисть! — бесится Чонин и пихает в бок нагло прилипшего к нему Чертилу. — Ик... Сам такой... ик... — заплетающимся языком тянет Чертила, жарко обнимая Русалку. — Не мешай... отдыхать... ик... и побудь послушной подушечкой! — Да я тебя!.. Поток цыганской брани и возмущённых выкриков прерывается всхлипываниями, всё усиливающимися в повисшей тишине. — Язва, ты... ик... чё? — с выраженным охуеванием в голосе спрашивает Сынмин.        Чертила и Русалка кое-как выбираются с налёженного места и ползут практически на бровях к Хёнджину. Идти они не в состоянии; конечности будто набились ватой и отказали разом, налившись приятной негой. — А-а-а-а-а! — тоскливо причитает Хван. — Как там моя красавица?        — Каво?.. — тыкнув в рёбра Чонина пальцем, тихо уточняет Сынмин. — Брошена, несчастная, стоит, ржавеет! — уже натурально воет Хёнджин, утирая сопли рукавом старого тулупа Чана. — Пьяная истерика, — констатирует Чонин с максимально умным видом, на который он способен в таком состоянии. — Батя так же по папе убивается в гараже, когда бутыль-другую уговорит. — Сделай... ик... что-нибудь... — шепчет Сынмин. — У меня башка... ик... трещит... — Ща всё решим. — Чонин придвигается к жующему слёзы Хвану и, заискивающе глядя в самые грустные на свете глаза, спрашивает: — Хочешь посидеть в тракторе? — Хочу! — тут же отзывается Хёнджин, резко переставая плакать и становясь весёлым, как несколько минут назад. — Ах ты, ик... брехня плешивая! — пытается пнуть его Сынмин, но не держится и валится со стога на землю. — А сразу нельзя попросить нормально? — возмущается Чонин. — Так неинтересно, — коварно улыбается Хёнджин, сверкая порядком окосевшими глазами. — Пошли скорее, там трактор стынет. Кое-как вернув себе вертикальное положение, они, шатаясь, сбивая друг друга, падая и снова поднимаясь, вываливаются из сарая. До гаража добирается уже какое-то бухущее перекати-поле из заплетающихся рук и ног. — Чертила тебя дери! — ругается Чонин, уставившись на запертые двери гаража. — Ключей то нет, они у Бати. А Батя тю-тю. — Ик... не... ик... хочу... ик... я никого драть! — вскрикивает Сынмин. — Я благородный чёрт, а не блядина какая-то!        — О-о-о, даже икать перестал! — ржёт Чонин, уворачиваясь от подзатыльника. Вновь не удержавшись на ослабевших ногах, он валится на землю, потянув за собой и Чертилу. — Да идите вы со своим трактором... ик... — ноет Сынмин, потирая свой многострадальный зад. — Пить хочется.        — Не бузи, рогатый, — бросает Хёнджин, с видом знатока рассматривая большой амбарный замок. — Мои золотые рученьки и не с таким справлялись. Вместо ответа Сынмин молча, но достаточно явным взглядом посылает его, его рученьки и хихикающего Чонина на хуй. Впрочем, этот гневный взор остаётся не замеченным воодушевлёнными будущим взломом хулиганами. — Русалка, неси ножи! — раздаёт указания приободрившийся Хёнджин. — Чертила, жри снег, напьёшься. Чонин опять заливается истерическим смехом, кое-как поднимаясь, и держит курс в сторону баронских хором. Почти ползком, запинаясь за кочки и сугробы, но тем не менее, он вполне успешно добирается и скрывается в пустующем сейчас доме. — Сам жри, — дуется Сынмин, подползая к воротам гаража, пытается с помощью рук скоординировать себя в пространстве и наконец-то перестать падать каждую минуту.        — Начинаем вскрывательную операцию! — командует Хёнджин, когда Чонин спустя мучительно долгое отсутствие притаскивает ему ножи, какие только смог найти. — Стойте на шухере, если что — свистите... ...— Не было такого... — сипит едва сообразивший, что к чему, Сынмин. Хан хихикает с его взъерошенной шевелюры и запоздало отворачивается, чтобы выключить выкипающий суп. — Фу... Чё за вонь? — Сам ты вонь, — отзывается недовольно Хан. — Уже за обед время перевалило, пока вы валялись. И это ещё Чан не вернулся от Сычоля, лучше спрячьте свои задницы подобру-поздорову... В комнате появляется последний участник вчерашних событий. Чонин выглядит чуть свежее, но всё равно заметно, что ему хреново. Хёнджин сочувствующе смотрит на бледного русала, глазами показывая на многострадальный и облапанный всем, кем можно, стакан. Чонин мотает головой и обращается к Хану таким же хриплым, низким голосом: — Рассол есть?.. Хан кивает с улыбкой и ныряет в знатно опустевший холодильник, доставая начатую банку с солёными огурцами. Он не успевает даже открутить крышку, как Чонин резво выхватывает её и припадает к горлышку. Он пьёт солёную воду с таким удовольствием, что Хёнджина охватывает зависть и ещё больший сушняк. Он тянет трясущиеся пальцы к заманчивому огуречному запаху, и Чонин всучивает ему прохладную банку. — Чё вчера было? — интересуется Чонин, осторожно усаживаясь на маленькую табуретку у печи. — Не помню... ...— Бейби Шарк, ту-ду-ту-ду-ту-ду, бейби Шарк!.. — весело напевает во весь голос набуханный в хламину Хёнджин. Он уже минут двадцать пытается вскрыть амбарный замок на двери гаража. Но самогонный туман в голове мешает сконцентрироваться, а залитая минутой раньше очередная порция спирта заплетает пальцы в не менее хитровыебанный замок. Две пьяно хихикающие нечисти в лице Чертилы и Русалки стоят рядышком на стрёме. Ну, как стоят. Слиплись верхней частью тел в криво-косенький треугольник, будто пытаясь изобразить домик, шатаются, как две берёзки на ветру. Как великих конспираторов ещё не спалили, одному чёрту известно. И то не тому, который, громко икнув, путается в нижних конечностях и валится на землю под истерический ржач Чонина. Впрочем, тут же потеряв хоть какую-то опору, русал падает сверху.        Наконец адская приблуда поддаётся пьяным уговорам и настырным рукам Хёнджина, и все весело вваливаются внутрь, а кто-то — только вползает. Дыхание спирает от восторга и предвкушения, едва Хван замечает заманчивый блеск фар и чует густой запах бензина. Он хищно ухмыляется, хватаясь за дверцу и с трудом заползая внутрь. Поколдовать с замком зажигания не составляет ни малейшего труда, и Хёнджина даже распирает гордость за собственные навыки. И вот три всадника пиздеца выезжают из гаража, громыхая воротами так, что в курятнике у кур случается внеплановая яйцекладка от неожиданности. В кабине тепло, пахнет перегаром, забродившими орехами, сладкой алкогольной ягодкой и горелым деревом, которое когда-то пытались залить спиртом. — Ай вондер иф ю ноу! — голосит за рулём шайтан-машины Хёнджин, дрифтуя по снегу покруче профессиональных гонщиков. — Хау зей лив ин Токиё-у! Чертила и Русалка, ржущая до слёз парочка, поддразнивают друг друга и толкаются. Они не понимают ни слова, что несёт их невменяемый водитель, но это не мешает им подпевать точно так же, во всё горло, выдумывая свой язык. Хёнджин продолжает выписывать немыслимые пируэты на тракторе, ревущем, как драный котяра на луну, лавируя между домами и постройками на территории цыган.        — Да отстань ты! — смеётся Сынмин, отпихивая от себя Чонина.        — Сам отстань! — отвечает тот и, не рассчитав силу, резко толкает его ногой. Дверь, услужливо заблокированная аж ничем, тотчас же распахивается, и Сынмин вылетает прямиком на дорогу. — Ха! Трактор едет вперёд ещё пару секунд, и внутри кабины наступает гробовая тишина. Хёнджин приглушает мотор, вслушиваясь в окружающие звуки. — Ты это видел? — спрашивает он. Чонин заливается смехом, но тут же замолкает, взглянув в серьёзное — ну, почти, — лицо Хвана. — Он не двигается.        Они медленно оборачиваются. За ними, чуть правее, у забора, виднеется подозрительно тихий сугроб. — Разворачивай, — уже нервно требует Чонин, хватая Хёнджина за рукав. — Разворачивай, блять!        — Я и так разворачиваю! — огрызается тот, дёргая рычаг переключения передач.       Но получается у него хуёво. От этого внезапного стресса Хван моментально забывает, что есть сцепление, что есть газ и что надо делать с этой палкой справа. Руки дрожат, руль крутится не туда, колёса скользят по снежному настилу, и через секунду они с оглушительным треском влетают в сарай.        Дверь разлетается в щепки. Сеновал взрывается пушистым облаком соломы. Пыль, сено и снег медленно, как в фильме, оседают на землю. Хёнджин переглядывается с притихшим Чонином, округлившим глаза от ужаса.       — Нам... — начинает русал.        — Нам пиздец? — уточняет Хёнджин тихо.        Повисает почти комичная, драматичная пауза. Они ещё несколько секунд молчат, переваривая случившееся.        — Да не, — наконец говорит Хёнджин и прыскает. — Нормально.        — Ну да, — соглашается Чонин. — Заебись. Обоих одновременно прорывает на смех. Они смеются сначала тихо, потом громче, потом уже так, что попросту не могут дышать и только булькают воздухом.       — Пошли Чертилу проверим, — наконец говорит Чонин, вытирая слёзы. Они выбираются наружу, кое-как добредают до того самого сугроба. Сынмин лежит в примятом снегу, раскрасневшийся, успокоенный, с блаженным выражением лица. — Он... спит? — недоверчиво шепчет Чонин. Хёнджин наклоняется, прислушивается, принюхивается и всматривается, насколько позволяет опьянение. — Спит. Вновь опускается тишина. Такая, что становятся слышны отдалённые звуки копошения телят в коровнике и заливистые крики индюков у соседей. Хёнджин вопросительно смотрит на застывшего Чонина. — Ну и пусть спит, — пожимает плечами тот. — Ага. Оба задумываются, каждый о своём, полупьяном. Потом закидывают Чертилу снегом сверху. Аккуратно, почти заботливо, даже бережно. — Чтоб не замёрз, — зачем-то поясняет Русалка. — Конечно, — кивает Хван. Сугроб становится всё больше. А Сынмин даже не просыпается, лишь причмокивает во сне и хватает снег руками, как мягкое одеялко.        — Спать, — говорит Хёнджин.        — Спать, — снова соглашается Чонин.        Русалка и Язва, взявшись за руки, нетвёрдой походкой ковыляют в сторону гаража. В сарае продолжает гудеть не заглушённый Хваном трактор... ...— Брешешь! — возмущается Чертила, вскакивая с места и заставляя Хёнджина поморщиться от громкого выкрика. — Не спал я в снегу!.. Хан хихикает, явно сдерживая откровенный ржач, и легонько щёлкает по лбу Чонина, обернувшись к нему с показной строгостью во взгляде. Чонин ойкает, потирая покрасневшую кожу, и опускает глаза в пол. Заслужил. — Это хорошо ещё, что Чан всей истории не знает, — в притворном раздражении говорит Хан. — Догадаться, конечно, не составило труда, но вы... Какие ж вы... ...Хан, едва вернувшись из города и даже не успев поменять одежду, сразу мчится к Сычолю, соседскому старику, у которого вот только что родился внук. Чан перехватывает брата по дороге, бормоча что-то про Феликса и затянувшиеся роды и пряча под тулупом бутылку со своей гордостью — ароматным, добротным самогоном, настоянном на еловых ветках. В деревне порядки и традиции чтились свято, потому и надо было уважить человека в столь знаменательный для него день. Хан почти не помнит, как им вынесли маленькое сморщенное личико, замотанное в простыню; как Сычоль горделиво выпячивал грудь и хвалился будущим альфой; как Чан торжественно вручал бутылку с настойкой ставшему отцом мужчине. Всё, чего ему хотелось, это умыть лицо, перехватить что-то на перекус и завалиться спать. Заряженный неведомой энергией, Минхо таскал Хана по ярмаркам и восторженно показывал всё до мельчайших подробностей, вплоть до шерстяных носков на лавке у какой-то бабули. К концу второго дня Хан уже чувствовал, что устал не только от хождений, но и от компании этого кота. И потому ему не терпится вернуться обратно; и, как назло, Чан совершенно не торопится. Он размеренно бредёт по дороге, сворачивает к занесённому снегом пастбищу и вдруг застывает, вглядевшись в раскрытый настежь сарай неподалёку. — Тэ-замэкэ‌н ту‌кэ дрэ бул сарэ‌ кара‌! — громко орёт Чан на всю округу, хватаясь за сердце. Его глазам предстаёт развороченный в хлам сарай и гудящий трактор, вписанный прямо в стог сена. — Какого Чернобога тут творится?! — Псилава мэ тро муй! — вторит ему Хан, отскакивая в сторону от зашевелившейся горы снега. Из сугроба выползает на свет чудище, дохнувшее перегаром, и лишь при ближайшем рассмотрении они узнают в нём Сынмина. Помятая, в промокшей и пропахшей спиртом одежде, но всё же, знакомая нечисть. — Здрасьте! — гулко клокочет он и показушно-театрально кланяется. — Хан-а, не матерись, — запоздало отзывается Чан и следит взглядом за поползшим куда-то вдаль чёртом. — А ну-ка, за ним. Они медленно семенят вслед за еле стоящим на ногах Сынмином. Хан на всякий случай придерживает спину Чана, чтобы тот не сорвался в галоп, похлеще своего коня, и не зашиб нарушителя спокойствия раньше времени. Сынмин практически на карачках заползает во вскрытый гараж, и на какое-то мгновение всё стихает. Хан настороженно вслушивается, всматривается во всё больше мрачнеющее лицо брата, и решается заглянуть внутрь. Теперь в гараже властвует запах убойного перегара. На прикрытой брезентом лавке лежит, закинув ноги на стул, храпящий Хёнджин. Рядом, как бедный родственник, едва умещаясь на узеньком квадратике, посапывает Чонин, уложив голову на бёдра Хёнджина. Сверху, прямо на задней части Чонина пытается устроить свою голову Сынмин. — Мягенько как... — выдаёт Чертила, наминая чужой зад своими шаловливыми ладошками. — Хорошая подушечка получается... Основательно размяв мышцы под недовольные сонные стоны, он плюхается на оттопыренный зад и с блаженной улыбкой, распластавшись щекой, засыпает. — Я ему сейчас рога поотламываю! — рычит Чан и дёргается в сторону этого непотребства. Да где это видано, чтоб средь бела дня вот так бесстыдно лапали его кровинушку?! — Козёл несчастный! — Подожди, брат, не закипай, — хитро улыбаясь, тянет Хан. Он понимает, что пиздюли сейчас не принесут никакой пользы. — Завтра, всё сделаем завтра... Он хватает расстроенного, злющего и кипящего от ярости Чана и тянет прочь, даже заботливо прикрывает дверь в гараж, чтобы невыносимый алкогольный запах законсервировался внутри. Но и в доме Чана не покидает гнев. Он разбрасывает вещи, размашистым шагом пересекает комнаты, ругается в воздух, и всего спустя полчаса бесполезных метаний не выдерживает и срывается с места. Хан молча наблюдает за тем, как сердитый, но всё ещё помнящий про свои отцовские обязанности барон притаскивает Чонина, аккуратно складывает его неподвижные конечности на кровать Хёнджина, и затем уходит снова, уже без особого желания. Следующим в комнате появляется безвольно повисший на крепких руках и булькающий во сне Хёнджин, удостоенный чести устроиться на полу с поленом вместо подушки. Последним Чан вносит Сынмина и как-то брезгливо, бесцеремонно кидает его в ноги Хвана. — Сначала утоплю Чертилу, — мстительно усмехается Чан, вытирая об себя ладони. — Потом напинаю Язву. А Чонин... — Он же ребёнок, — всё же вставляет Хан. — Хоть и взрослый, но дитё. Не будь жестоким. — Будет мне снег граблями чесать, сына, ё-моё, — фыркает Чан и выходит в сени, оглушительно хлопнув дверью. Хан вслушивается, чтобы стихли его шаги, и осторожно юркает в комнату. Стянуть со всех троих тулупы оказалось делом плёвым; все валенки Чан небрежно скинул ещё в сенях. Но вот менять пропахшую алкоголем одежду Хан не решается даже Чонину, несмотря на всю свою любовь к племяннику. Он морщится и выходит, прикрыв дверь... ...— Так что, друзья-товарищи, вам пиздец, — улыбаясь самой милой улыбкой, заканчивает Хан. Хёнджин сглатывает сухой комок страха: он чует приближение Чана. — Чонин, не бойся, тебя я в обиду не дам. — Э, так нечестно, — возмущается окончательно пришедший в себя Сынмин и вновь подскакивает на месте. — Он же вместе с нами пил! — Чтобы чёрт мне о чести говорил? — усмехается Хан. — Дело не в том, что вы пили. Дело в том, что вы вдвоём споили баронского сына. И вместо нормального дня рождения устроили хуй пойми что. — А сами-то? — вдруг вступает в разговор молчавший до этого Хёнджин. — Один уехал за три пизды со своим пумой, ради чего? Второй, на минутку, родной отец, не подумал накрыть стол, позвать гостей, устроить сюрприз. Подарок подарить, в конце концов! Просто умотал по соседям шататься. Ебать, Батя хорош! — Хёнджин... — морщится Чонин. — Всё нормально. Я привык. Мы никогда не отмечали... — Нет, это ненормально! — взрывается Хёнджин, внутренне закипая. Он вспоминает, как все его дни рождения проходили в тишине собственной комнаты, в темноте, перед кексиком с одиноко воткнутой свечой, воск с которой капал прямо на сладкое и портил весь вкус. — Он твой отец! Не двоюродный дядя, не какой-то хер с горы. Он твой отец! Он должен... — А вот вы и очнулись... Чан вваливается в кухню громко, и комната мгновенно становится тесной. И это даже не из-за его внушительный мускулатуры, обтянутой тёплой серой рубашкой. Спиртовой феромон, усиленный гневом, снова сдавливает голову невыносимой тяжестью, как самое настоящее похмелье, и все трое жалостливо вздыхают. Лишь Хан отстранённо помешивает уже остывающий суп и старается притвориться предметом мебели. Чан обводит всю компанию тяжёлым взглядом и одним грозным рыком выдаёт: — Язва, уходи к Феликсу. Ты меня достал, любо-дорого было без тебя, пока ты болел. Чертила, тебя бабуля Сыльги забирает на попечение. Сын! Ты наказан. С тех пор домашние дела на тебе. — Да куда уж больше... — устало бормочет Чонин, но тут же тушуется под взглядом разозлённого отца. — Ладно, хорошо. Сынмин просто жмёт плечами, взглянув украдкой на погрустневшего русала. А Хёнджин... Кажется, его великие планы держаться подальше от колдуна только что весьма искусно накрылись пиздой.