вилами писано, судьбой предписано

Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что его сильно огорчили последствия их пьяного дебоша. Прогуляться по зимнему лесу до избушки Феликса, конечно, кажется ему большим наказанием, чем сама ссылка к мрачному и страшному колдуну. Он всё ещё плохо ориентируется на местности, а навигаторы и гугл-карты, к его огромному сожалению, сюда не завезли. И хочется надеяться, что это только пока. Хёнджин лениво размышляет, сможет ли вообще вернуться к себе. А... надо ли?.. Здесь его приняли — почти — таким, какой он есть. Язвительный, наглый альфа, случайно переспавший с другим альфой и практически склонивший занятого омегу. Чан держался долго. Видимо, споить его единственного сыночку было максимально хуёвой идеей... Другое дело, что Хёнджин чувствует пробуждение себя старого. Беспринципного, зависимого от алкоголя и секса, помешанного на вишне. Возможно, это ещё не прошло самогонное похмелье, но желание опрокинуть стопку-другую крепко сидит внутри и напоминает о себе. Может, у колдуна какую настойку попросить, чтобы на раз отрезало бухать?.. Задумавшись, он бредёт куда-то вглубь заснеженного леса, вертя головой и рассматривая окружение. Конечно, это не приносит ровным счётом никакой пользы: все деревья выглядят одинаковыми, словно сделанными на копировальной машинке. Ещё заблудиться не хватало... Хёнджин ступает наугад в сугроб, где нет ни намёка на тропинку, и неожиданно замечает что-то на снегу. Тёмное, хрипло гаркающее существо оказывается вороном. Абсолютно чёрным и, судя по всему, замёрзшим и голодным. Хёнджин задумчиво жуёт губу, осматривая этого незваного подкидыша, и неуверенно говорит: — Ты, это, подожди, ладно? Я узнаю, чем вы ваще питаетесь. И вернусь. Наверное. Ворон склоняет голову, вновь издавая карканье, и Хёнджин считает это за положительный ответ. Он разворачивается, чтобы действительно поискать если не дорогу к Феликсу, то хотя бы путь наружу. Он бредёт куда-то вперёд, ступая на свои же следы на снегу, и довольно быстро выходит к реке. — Да я умный, — хмыкает Хван, и его взгляд снова цепляет что-то необычное. По льду, совсем как он сам всего несколько недель назад, на подошвах валенок весело катаются детишки. Всех деревенских он узнаёт тут же, а вот двух других, он уверен, ещё ни разу не видел. Отпрыски нечисти?.. Пока Хёнджин размышляет, стоит ли ему пройти вдоль по реке или лучше обогнуть лес, между детьми назревает перепалка, и с каждым выкриком обстановка накаляется всё сильнее. Те незнакомые, два пацана лет десяти, жмутся друг к дружке, но не теряют лица и храбро отбиваются от нападок остальных. — Вот тебе и буллинг подвезли... — тянет вслух Хёнджин и тут же дёргается в сторону от резкого шороха. — Что? Появившийся откуда-то сзади Феликс выглядит хмурым и явно чем-то озабоченным. Его взгляд неотрывно следит за беснующимися малышами, а пальцы нервно дёргают рукав мантии. Хёнджин ненароком осматривает напряжённую фигуру колдуна и расслабленно поясняет: — Задиры. Что-то не поделили, вот и лезут к малым... — Это не так работает, — звучит в ответ жёсткое. — Хулиганам не надо повода, чтобы поиздеваться. — Да ну, брось. — Поспорить с ничего не смыслящим в теме человеком кажется Хёнджину забавной идеей. — Просто развлекаются. Тут же нечем заняться. — Если ты так говоришь... — Феликс набирает воздуха в грудь и, посмотрев прямо в глаза опешившего Хвана, выдаёт сквозь зубы: — Значит, сам был задирой в школе. И, не говоря больше ни слова, он уверенно ступает на лёд, чтобы через секунду пуститься в бег и влезть между спорящими детишками. Почесав затылок, Хёнджин тоже осторожно выходит на реку и мелко семенит вслед за убежавшим колдуном. — Ещё раз замечу, что обижаете нечисть, уши надеру, — слышит он грозный выговор и усмехается. Где ещё он увидит, как человек из другого времени отчитывает обычных цыганских детишек за издевательства над нечистью?.. — По домам расходитесь. Скоро вечереет уже. Брысь! Хёнджин отшатывается от побежавших прямо на него детей, замирает в ожидании, пока весёлый гомон стихнет, и затем подползает ещё чуть ближе к Феликсу. Тот кажется расстроенным и каким-то... злым?.. По его плечу карабкается Черри, и Хван запоздало радуется хищнице. И сразу же мысли хватаются за одну, чтобы не забыть и не исчезнуть в бесконечных потоках размышлений о выпивке и сексе. — Феликс... — Голос почему-то проседает до хрипа, но колдун слышит его и отстранённо машет головой. — А чем... м-м-м-м... вóроны питаются?.. — Насекомые, падаль, зерно — всё, что природа поднесёт, — машинально роняет Феликс и уходит прочь, разметав полы своей мантии. — Я где насекомых посреди зимы возьму... — сконфуженно бормочет Хёнджин, и в ту же с секунду его простреливает догадка. Он уныло глядит на ласку, удаляющуюся от него вместе с Феликсом всё дальше, однако делает попытку слабо вскрикнуть: — Черри! Мне нужна помощь... Хёнджин нагоняет Феликса у знакомой избы. Он останавливается рядом с крыльцом, пытаясь справиться с одышкой; расстроенный колдун втопил так, что угнаться за ним было сложновато, и ориентироваться по следам оказалось проблематично: Феликс будто взлетел, заметая за собой улики. Хёнджин хватает его за локоть, едва тянет на себя, но тот скидывает чужую руку, раздражённо мотнув плечом. — Колдун, ты чего? — выдыхает Хёнджин, хватая ртом воздух. — Обиделся? — Много чести, — фыркает тот. — Чего припёрся? — Слушай, если у тебя какие-то проблемы с... этими детишками, то так и скажи, а не дуйся в одиночестве, — бурчит Хёнджин, влезая на крыльцо и садясь на заснеженную ступеньку. В лёгких жжёт от резко влетевшего в глотку холодного ветра. — Они же теперь тех пацанов заклюют совсем, что за них взрослый вступился. Хван оборачивается на достаточно яркую тишину и натыкается на почти что почерневшие от ярости глаза. Феликс силой сжимает губы, явно сдерживая себя от криков, и Хёнджин испуганно отшатывается. Неужели... его так задело то происшествие?.. Колдун молча скрывается в доме. Хёнджину ничего не остаётся, кроме как ползком, медленно последовать за ним. Он заходит в прохладный коридор, ожидая всплеска гнева и посыла на хуй, но его встречает гулкая тишина. Феликс обнаруживается в комнате, отвёрнутым к окну. Понурые плечи колдуна вызывают в Хёнджине иррациональное желание обнять его со спины и вжать в свою грудь, но он удерживает себя от необдуманных действий и просто опирается о косяк, застывая на проходе. — Эй?.. — делает попытку начать разговор он, но Феликс качает головой. — Да ну ты чего... Из-за такой ерунды... — Ерунды?! — вдруг взрывается колдун и одним махом оказывается рядом, почти вплотную к его лицу. Глаза напротив теперь полыхают эмоциональным огнём, но Хван думает лишь о том, как соблазнительно выглядит сейчас разозлённый Феликс. — Для тех мальчишек это не было ерундой, ты понимаешь?! Это настоящая... травля! За то, что ты... не такой, как все! — Феликс... — бормочет тихо Хёнджин, теперь испугавшись по-настоящему. — Ты... — Я был на месте этих детей, — уже с каким-то отчаянием в голосе выдаёт Феликс. — Я знаю, каково это... ...— Нытик, — ржёт высокий мальчуган из соседней группы, и Феликс угрюмо отворачивает лицо. — Я чё такого сказал-то? Сразу сопли, фу. Остальные, собравшиеся в кружок вокруг них, выжидательно замирают. Парочка детей тыкает в лицо и волосы Феликса, насмехаясь над их цветом и веснушками. — Ты что за урод такой? — крикливо выдаёт тощая девочка с двумя косичками. — Как тебя родители в общество выпустили? Феликс молча сверлит пол взглядом. Ему всего десять, но он уже чувствует, как гормоны внутри него бушуют, предвещая скорое определение. И эти хулиганы из частной гимназии лишь приближают вспышку своими едкими замечаниями и ядовитыми комментариями. Даже плакать среди них оказалось не самым лучшим решением: его вытащили в коридор, чтобы ещё сильнее унизить и ткнуть носом в его непохожесть на остальных. — Монстры... — шепчет он, утирая остатки слёз рукавом уже испачканной в коридорной грязи рубашки. — Чё говоришь? — подлетает к нему самый крупный, очевидно, главный задира. — Мы? Да это ты Чудовище, Феликс. Или как там тебя, Ликси? Он кидает последнюю фразу передразнивающим тоном, и это мгновенно выпускает зверя внутри Феликса. Он никому не позволит насмехаться над своим отцом! Именно он так зовёт его, и это сокращение предназначается только для одного человека. Феликс кричит что есть сил и бросается на хулигана, отталкивая его к стене, и ударяет в живот, да так, что тот хрюкает и оседает на пол, подавившись слюной. — Мочи его! К счастью для Феликса, разъярённая его выходкой толпа тотчас же разгоняется подошедшим учителем, строго оглядевшим всё происходящее. Феликс думает, что он не будет жаловаться взрослым, ведь он не такой. Но на личном разговоре с директором и отцом приходится всё выложить так, как есть. Его не принимают. Это уже вторая школа, где остальные откровенно насмехаются над его внешностью и отчуждённостью. Он не стремится заводить дружбу с явно сторонящимися его детьми, и это выстраивает между ними глухую баррикаду, всё сильнее вздымающуюся вверх. Да и взрослые, предпочитающие закрывать глаза на творящийся в стенах гимназии беспредел, не шибко горят желанием помогать изгою-одиночке. — Ты не изгой, Ликси, — говорит устало отец, заходя в дом и передавая его учебники гувернантке. — Просто... людям свойственно бояться тех, кто на них не похож... — Пап... — Против воли в горле застревают слёзы, заставляя голос Феликса дрогнуть. — Почему я не похож на них? Да даже на вас с мамой? Почему?! Он выкрикивает это слово всё громче и громче. Внутри клокочет целый пожар из эмоций, которые требуют, воют, разрывают нутро раскалённым железом. Еле уловимый феромон вырывается наружу. Кедровые шишки. Отец успокаивающе поднимает руки и тянется обнять разбушевавшегося ребёнка, но тот отпрыгивает в сторону. Злые слёзы застывают в уголках глаз. — Не называй меня больше так. Я Феликс. Не Ликси. Я уже взрослый. — Сынок... Отпусти это. Оно того не стоит. Ожидаемых слов успокоения не следует, и Феликс застывает в нерешительности. Злость моментально испаряется. По комнате медленно течёт эфемерный аромат еловых веток, опускается на язык и словно... приглушает раздражение и бессилие перед собственной немощностью. — Как и ожидалось, сын, — грустно улыбается отец. — Ты стал альфой. Как и мы с мамой. Теперь видишь схожесть?.. Феликс медленно, почти со скрипом, кивает, и всё же мягко приобнимает отца. Тот легонько гладит его плечо, вздыхая. Очевидно, его беспокоят тяжёлые думы, о значении которых Феликс смутно, но догадывается. Не зря они переехали в этот загородный дом после того случая, когда его избили такие же дети, как и он сам, ещё едва научившиеся читать. Кажется, одному задире не понравилось, с каким совершенством явно приезжий мальчуган с кукольным личиком владел французским. Он просто схватил линейку и отлупасил ею Феликса по спине, и всего через пару минут к нему присоединились остальные, чуть не пинками выкинувшие его, рыдающего и умоляющего о пощаде, за пределы класса. Непонятно только, почему уйти вынудили именно его, а не зачинщика драки. — Ладно, — решительно говорит отец. — Хватит с тебя. Переходишь на домашнее обучение. Наша семья может это позволить. Феликс поднимает на него своё заплаканное лицо и впервые за несколько недель искренне, счастливо улыбается... ...Хёнджин слушает, раскрыв рот. Он чувствует то, что никогда до этого не ощущал. Даже после осознания себя выебанным на берегу Озера. Ему до невозможности стыдно. — Феликс... — тихо зовёт он, не получая в ответ реакции. Хван думает всего долю секунды, кусает губу и решительно тянется вперёд, неуклюже обхватывая застывшего колдуна руками. К его удивлению, Феликс вцепляется в спину пальцами, прячет лицо на груди, вжимается всем телом и... дрожит. Рука сама ползёт в мягкие прядки, чтобы успокаивающе погладить затылок. — Боже... Прости меня, пожалуйста, — горячо говорит Хёнджин в чужое ухо. — Прости. Я... «Этого достаточно, — шепчет подсознание, и Хёнджин захлопывает рот. — Хоть прощения попросил, и на том спасибо». Он бы пожурил себя за эти светские беседы с самим собой, но сейчас это не так важно, как вздрагивающий от еле слышных всхлипов Феликс в его руках. Хёнджин хаотично массирует его голову, прижимает к себе, вдыхает лёгкий лесной шлейф и отправляет его по коже прямо в вены. Если это продолжится в том же духе, он сам заревёт, поддавшись цепной реакции. Феликс поднимает на него взгляд, и мысли покидают голову полностью. Его белая кожа, теперь красная от румянца, выглядит завораживающе прекрасной, особенно с россыпью веснушек на щеках. Глаза, широко раскрытые, жадно ловящие чужие передвижения, словно у брошенного дитя, блестят от влаги. Слёзные дорожки бегут по щекам вниз, будто в какой-то рекламе пуленепробиваемого тональника. Боже. Он выглядит как само совершенство, когда вот так просто и невероятно красиво плачет. Хёнджин позволяет себе побыть придурком, сентиментальным, эмпатичным, влюблённым, — но лишь на сейчас, выпуская наконец внутреннего ребёнка из заточения. Он осторожно сцеловывает чужие слёзы, пробует эту соль с запахом ели на вкус и сам едва сдерживается от рыданий. Слишком... много всего в этом. Непонятного, разъедающего, как та же соль на языке, но и оттого лишь подстёгивающего к большему. — Ликси... — шепчет он в дрожащие губы. — Можно?.. Феликс только раскрывает рот, позволяя влажным губам пройтись по своим. Он сам углубляет поцелуй, сжимая в пальцах пропитавшуюся влагой рубашку Хёнджина, и тянет его на себя. Они падают на кровать, гулко отозвавшуюся жалобным скрипом пружин. Хёнджину не хочется ничего больше, чем просто обнимать, целовать; и Феликс не ждёт иного, не напирает. Хван ощущает на языке слёзы, и уже непонятно, только ли они Феликса, или и Хёнджин всё же поддался моменту и разревелся сам. Судя по тяжёлой тоске в груди, так оно и есть. И уже абсолютно насрать, что он ведёт себя, как расклеившийся нытик. Сегодня можно. Ведь Феликс точно так же отпустил себя и раскрылся для него. — Ты зачем пришёл?.. — тихо выдаёт Феликс, всхлипнув от лёгкого укуса в шею. — Упс, — улыбается Хёнджин. — Меня Чан снова к тебе сослал. — За что мне такое наказание?.. — обречённо выдыхает колдун, но подставляет плечи для мимолётных поцелуев. — Эй, это, вообще-то, моё наказание, — в притворном возмущении отзывается Хёнджин. — Я даже не знаю, когда мне обратно можно... Феликс вдруг становится серьёзным и садится, вынуждая Хёнджина отпрянуть и усесться напротив, сложив руки на груди. Он не спрашивает, какого хрена, но выжидательно хмурит брови, и колдун глубоко вздыхает. — А ты не боишься? — падает в напряжённую тишину вопрос. — Чего?.. — искренне удивляется Хёнджин. — Кого. Меня. — Феликс смотрит в сторону, и его нижняя губа нервно дрожит. — Я же Чудовище... — Блять... — Хёнджин закатывает глаза и ползёт по покрывалу ближе, чтобы сграбастать этого несущего чушь человека обратно в свои объятия. Феликс кряхтит, но не вырывается, и послушно прижимается к чужой груди. — Ты меня уже трижды трахнул, чего мне бояться? Небесной кары? Не смеши. Феликс неуверенно мугукает; на него словно снисходит осознание, что вообще происходит и что он говорит; и он пытается вырваться, но Хёнджин не даёт ему даже сдвинуться, стискивая пальцы на талии. — Раз уж на то пошло... — Он затаивает дыхание, чтобы затем выдать быстро, резко, не думая: — Я точно такое же Чудовище. В другом контексте, но тем не менее. Они замирают, сплетённые руками и частично ногами, вслушиваются в копошения ласок в соседней комнате и в завывания поднявшегося на улице ветра. Хёнджин думает, что потихоньку надвигается буря; правда, он не уверен, точно ли это про погоду. Феликс аккуратно освобождается из его объятий и отодвигается к стене, опираясь на неё лопатками. — Знаешь, на чём основана сказка про «Красавицу и Чудовище»? Хёнджин не удивляется и просто мотает головой, словив мимолётный взгляд на своё лицо, и придвигается к колдуну, падая у его ног на матрас. — Не буду вдаваться в подробности... — ровным тоном говорит Феликс. — Однажды на свет родился мальчик, полностью покрытый волосами. Люди посчитали его зверем и посадили в клетку, чтобы поиздеваться, пока его, как раба, не выкупил герцог. Он единственный увидел в сломленном мальчишке добрую душу, человека. Но после смерти герцога этот ребёнок отошёл в наследство герцогине, что снова заперла его, как какое-то животное. Издевательства продолжались. Люди приходили смотреть на это чудище, били его палками, забрасывали помоями... И тогда в голову герцогини пришла идея: женить Чудовище на одной из дочерей знатного вельможи. Так и получилось. Их детей впоследствии забрали на потеху публике, ну, тех, что унаследовали эту особенность отца. А что стало с той семьёй, доподлинно неизвестно. Возможно, они прожили свою тихую жизнь где-то в Италии. Возможно, были гонимы отовсюду всё их существование. Как знать... — А... что в итоге? — подаёт голос Хёнджин. — Та девушка... приняла его? — Да. — Феликс секунду всматривается в глаза Хёнджина. — Она смогла за обличием зверя увидеть прекрасного человека, его душу. Хёнджину чудится в этом намёк. Он приподнимается на локтях, чтобы их лица теперь были на одном уровне, и сощуривается. Феликс встречает этот взгляд прямо, будто принимая вызов, и Хёнджин не медлит, подтягивая себя выше и наугад падая на чужие пухлые губы. — Перестань... — шепчет между поцелуями Феликс, однако Хёнджин чувствует собственной грудной клеткой его бешеное сердцебиение. — Ты... — Я же альфа, — нахально ухмыляется Хёнджин, оторвавшись от него на секунду, чтобы дёрнуть пуговицы на своей рубашке. — Мне положено соблазнять. — Так тебе к чертям, искуситель, — хихикает Феликс, жадным взглядом пожирая раздевающегося Хёнджина. — Я так-то тоже альфа... — Альфа и альфа? Звучит неправильно. Сделаем всё ещё хуже? Прозвучавшее предложение гулко падает в тишину комнаты, потихоньку заполняющейся запахом мокрых листьев и еловых веток. Хёнджин кусает нижнюю губу, оголяя живот, и вопросительно смотрит на застывшего Феликса. Его усилившиеся феромоны говорят за себя, и он бросается вперёд, седлая бёдра довольно улыбающегося Хёнджина. Он склоняется к нему, вновь затягивая в жаркий, мокрый поцелуй. Ладони нетерпеливо прыгают под его рубашку в попытке стянуть, но внезапно в окно и в дверь оглушительно, с треском долбятся две пары рук. Феликс отскакивает от Хёнджина, сразу становясь суровым и сосредоточенным. Не дожидаясь, пока охуевший от резкой смены событий Хёнджин приведёт себя в порядок, колдун распахивает дверь, впуская в комнату колючий ветер и уже явно проклёвывающиеся завывания бури. Хёнджин прячется под покрывалом: от холода и от залетевшего внутрь цыгана с горящими глазами. — Ох, Феликс! — выдыхает мужчина, расстёгивая тулуп. Следом за ним в избу входит ещё один цыган, скромно опустивший глаза в пол. — Беда! Феликс хмурится, осматривая мужчину и переводя взгляд на мальчишку, вероятно, его сына. Раз уж они сами пришли, значит, дело и правда серьёзное. Колдун поправляет рубашку и приглаживает растрёпанные волосы, усаживаясь напротив. — Этот обалдуй... — Мужчина косится на ещё больше склонившегося к полу мальчишку и недовольно фыркает. — Заделал ребёнка нечисти! Заякшалась с ним одна бабёнка из леших. Вон, узнал сам только недавно, когда с животом припёрлась. Ну диво! — Рожает? — сразу переходит к делу Феликс, всё сильнее хмурясь и мрачнея. — В чём беда? — Да потуги, считай, уже с утреца мучают бедняжку, — всё же подаёт голос мальчишка; и по нему заметно не только переживание за возлюбленную, но и едва-едва определившегося альфу. — Никак не родится ребёнок-то... Феликс лишь коротко кивает и оборачивается на замершего на кровати Хёнджина. Мотает головой, не оставляя ему никакого другого выбора, кроме как последовать за ним. Хван нехотя сползает с нагретого местечка, понимая, что его возбуждение и желание окончательно отступили. На подоконник резво забирается Черри. — Эй, — шепчет ей Хёнджин, натягивая свитер, который он так и не вернул колдуну, предпочтя таскать его самостоятельно. — Я там птицу в лесу нашёл... Ей бы пропитание найти. Ты же хищница. Справишься? Хёнджин не уверен, поняла ли его пушистая, но предпочитает думать, что в её мгновенном исчезновении она ясно спрятала свой ответ. Какое-то тёплое чувство обволакивает кишки, заставляя мурашки броситься в затылок и затем разбежаться по шее. Словно его искреннее желание помочь беспомощной птахе сделало его самого чуть лучше, чем он есть. Они вчетвером выскакивают из избы стремительно, и Хёнджин забывает и про Черри, и про замерзающего посреди леса ворона. На деревню уже опустился вечер. Где-то вдалеке мерцают огоньки из окон домов, по небу плывут, подгоняясь колючим ветром, дымовые клубы из труб. Вершины голых деревьев колеблются, создавая лёгкий пересвист, вторящий воздушным завываниям. Хёнджин передёргивается от побежавшего по коже холодка; лес словно затрепетал в предчувствии чего-то страшного, неумолимо надвигающегося без попытки сбежать или спрятаться. Феликс идёт за показывающим дорогу цыганом, погрузившись в свои мысли, а до Хвана медленно доходит. Его вытащили на роды. Очередная порция мурашек, в этот раз от ужаса, прокатывается по телу. Он смотрит в спину шагающего колдуна и мысленно приказывает ему остановиться и послать его самого обратно. Он стерпит что угодно, но это?.. К сожалению совсем уже упавшего духом Хёнджина, Феликс не только не слышит его, но и заводит негромкий разговор с отцом новоиспечённого папаши, уточняя детали. Молодой цыганёнок замыкает их цепочку, и Хёнджин то и дело ловит краем слуха его горестные выдохи. Ну, понять его можно, переживает, бедняга. Хван замедляется, чтобы сравняться с ним, и чуть не сваливается в сугроб, неловко наступив на провалившийся снег. — Эй, — негромко зовёт цыгана он. Тот машинально оборачивается на него, горестно поджав губы. — Любишь её? Мальчишка часто-часто кивает, бормоча какую-то тарабарщину на цыганском. Хёнджин вежливо улыбается и совсем останавливается, едва потянув того за рукав видавшей виды шубы грязно-серого цвета. — Всё будет хорошо, — говорит Хёнджин, вкладывая в свой голос максимальное количество доброты и участия. И, кажется, это срабатывает. Цыган несмело улыбается в ответ и горячо жмёт его ладонь. — Ты ей нужен. Так что не смей падать духом. Вы наречённые? — Не знаю, — лепечет молодой альфа, и Хёнджин наконец слышит его запах. Яркий, цветочный, практически сбивающий с ног. Доминантный, а по характеру так и не скажешь... — Мы просто... нас потянуло... И всё. Их недолгий разговор прерывает отец цыгана, выкрикнувший пару слов на своём. К ним подходят ещё двое и о чём-то шепчутся с колдуном, а Хёнджин нерешительно застывает в сторонке. Феликс машет ему рукой. — Он со мной, — громко бросает он и буквально за шкирку втягивает Хвана за собой в баню, откуда уже слышатся оглушительные женские крики. — Помогать будешь. — Ты рехнулся?! — в ужасе вскрикивает Хёнджин и сопротивляется, цепляясь руками за косяки. — Я в этом нихуя... — Научишься, — жёстко обрубает колдун в ответ и одним тычком отправляет Хёнджина в тёплый предбанник. — Вот твоё наказание. Протестующие мычания Хёнджина прерывает очередной громкий вскрик. Омега с еле различимым фруктовым шлейфом, проклиная всех на свете, тужится, стоя на коленках на дощатом полу, и открывшаяся виду Хёнджина картина повергает его в шок. Феликс влетает в парную и сам падает на корточки, засучив рукава. Его ладони осторожно ложатся на круглый живот девушки, а пальцы аккуратно ощупывают его. — Дукхавэл... Мэ кхранио... — шевелит бледными губами девушка, обернувшись на Хёнджина, и тот застывает, раскрыв рот. Ему чудится совсем еле заметная дымка вокруг её головы, переходящая на шею, что складывается в цветочный узор. — Дукхавэл!.. — На дарпэ, — говорит ей Феликс ласково и оборачивается на Хёнджина, сразу делаясь серьёзным. — У неё плод неправильно идёт. Ножками вперёд. — И что это должно значить?! — истерически взвизгивает тот, пугая еле успокоившуюся девушку. Феликс зло шикает на него, а его пальцы продолжают массировать живот омеги. — Нет, правда?! Я чем тебе помочь должен? — Подержи её живот, — незамедлительно отзывается Феликс. — Я... попробую магией исправить это. — Так нельзя делать! — уже тише восклицает Хёнджин, но почему-то подчиняется и тоже садится на колени, готовясь к... да кто б знал ещё, к чему. — Это в реальности-то опасно... С врачами и акушерами, а ты туда руками полезешь?! — Язва, рот закрой и держи живот, — цедит сквозь зубы Феликс и зло зыркает на притихшего Хёнджина. — Нам надо, чтобы ребёнок появился на свет живой. И желательно при этом сохранить жизнь матери. Ну? Хёнджин понимает, что выбора у него нет. По спине течёт нервозный пот, смешанный с жарким воздухом бани, а руки трясутся. Он как можно более мягко кладёт свои пальцы на живот, который оказывается довольно твёрдым. Омега болезненно стонет, качая тело, и закрывает глаза, бормоча что-то вполголоса на цыганском. Феликс вперивается взглядом в промежность девушки и сам зачитывает какие-то заклинания, рисуя что-то в воздухе. — Хёнджин... — доносится до слуха тихое. — Помассируй, ей больно. И Хёнджин вновь подчиняется, толком даже не видя, что и как он массирует. Кожа почти не поддаётся, а девушка сбивает его с ритма, припадочно дёргаясь и качаясь. Парную затягивает в горячий, плотный туман с запахами перебродившего компота, мочи и совсем чуточку — зимнего леса. Это так странно, думает Хёнджин, не замечая, как его колени намокают, а омега блаженно выдыхает. Феликс хихикает. — А-а-а-а! — оглушает их обоих внезапный выкрик. Хёнджин отползает от рожающей омеги, ненароком бросая взгляд на происходящее со стороны Феликса. О, лучше бы он этого не делал... К горлу подступает тошнота, а зрение стремительно исчезает, погружая его в спасительную во всех смыслах темноту... ...Хёнджин очухивается от резкого запаха лекарств. Ещё не раскрыв глаз, он нащупывает в воздухе присутствие Феликса, Чана и даже Чонина. Что им всем надо?.. Где он? — Хлопнулся в обморок? — недоверчиво хмыкает Чан. Хёнджин явственно представляет, как барон складывает руки на груди и трясёт кудрями. — Зачем ты его потащил с собой? — Ну ведь помог же, — усмехается Феликс. — Омега родила девочку. — Отлично, старик Сон заслуживает бутылочку моей настойки, — довольно тянет Чан и, судя по последующим звукам, раскрывает подвал. — А что, ореховых не осталось?.. Ну что за... Его голос всё сильнее удаляется, и Хёнджин наконец распахивает глаза. Он снова в своей комнате; в углу потрескивает печь, на стуле валяется его свитер. В ногах, свернувшись клубочком, сопит Черри. Но стоит Хвану поднять голову, как та вскакивает и перебегает на грудь, внимательно всматриваясь в его лицо своими маленькими глазками. — Ты помогла птице? — Хёнджин чешет ей загривок, и та довольно урчит. И почему-то он уверен, что хищница действительно нашла ворона и даже добыла ему пропитание. — Хорошая девочка!.. Его воркования с лаской, судя по всему, слышит Феликс и заходит в комнату с ироничной ухмылкой на губах. Хёнджин старательно делает вид, что не замечает ещё чьё-то присутствие и продолжает наглаживать уже растёкшуюся по его груди ласку. — Передай своему хозяину, что он чёрт волосатый, — с милой улыбкой говорит Хёнджин, щекотя пузико хищницы. — Притащил куда-то. Обругали, обоссали... Конфетку не дали... — Ой, — фыркает Феликс и прислоняется к двери спиной. — Суровый альфа испугался вагины? Хёнджин густо краснеет и тут же вскакивает с кровати, намереваясь возмутиться, но его останавливает кое-что. Взгляд Феликса. В нём сейчас нет ни капли издевательского огня, лишь понимание и... улыбка?.. Его точно не глючит? Или он всё ещё в отрубе и галлюцинирует?.. — Ты... это... — смущённо бормочет Хван и падает обратно на кровать, запоздало осознавая, что находится сейчас абсолютно голым. — Я почему здесь?.. — Тот цыган тебя донёс, — отвечает Феликс, смотря прямо на пах Хёнджина. — К Чану было ближе, чем ко мне, так что... — Вернул на базу, — хмыкает Хван. — Никаких глупостей не делай больше, — просит Феликс, и Хван знает, что тот ни капли не верит в свои слова. И в самого Хёнджина — тоже. — Я не хочу снова наткнуться на тебя в лесу и... Он не договаривает, но Хёнджин понимает и медленно, заторможенно кивает. Воспоминание о плачущем Феликсе в его объятиях сладко колет язык, а пах подозрительно тяжелеет. Правда, красноречивый взгляд колдуна словно пытается выжечь эти картинки из его головы, и он мотает ею. Да он ни за что не забудет такое... — Вообще, ты молодец, — снова раздаётся низкий голос. — И правда помог. Ребёнок встал головкой вперёд и быстро вышел. — Угу, как я из чата, — бормочет Хёнджин и шарит взглядом по комнате, пытаясь найти сменную одежду. — Колдун, ты когда акушерское образование успел получить?.. Вопрос вырывается машинально, и только по застывшей тишине Хван понимает, что ляпнул лишнего. Он осторожно глядит на ушедшего в прострацию Феликса и тихо, практически ползком, движется к шкафу. Находиться обнажённым перед другим мужчиной почему-то сейчас дико стыдно и неловко. К счастью, чистая рубашка и штаны нащупываются им быстро, и Хёнджин спешит натянуть на себя вещи; но неожиданный ответ на заданный вопрос пугает его, заставляя вздрогнуть. — Я хотел стать врачом, — глухо говорит Феликс, и Хёнджин решается повернуться к нему. Взгляд колдуна, теперь помутневший и рассеянный, смотрит куда-то сквозь окно, на сугробы. — Отец дал мне все нужные знания, а матушка приглашала знакомых врачей, чтобы... Ну... — Провести практику? — подсказывает Хёнджин и дёргается в его сторону, но передумывает и садится обратно на кровать. — Ну, наверное, — жмёт плечами Феликс. Он щурит глаза, снова становясь серьёзным. — Несмотря на ужасное отношение, я хотел помогать людям. Да и сейчас хочу, если честно, и делаю это. — Только здесь тебя принимают таким, какой ты есть, — выдаёт задумчиво Хёнджин, кусая губу. Звучит крайне знакомо... — Типа того, — усмехается колдун. — Ну, что? Будешь мне помогать? — Не-е-е-е, — тотчас же отзывается Хван и мотает головой, всем своим видом показывая, что не рад этой затее. — Я лучше тут, по хозяйству... — Как знаешь. — Лесной запах, почти исчезнувший за время их разговора, вдруг колеблется и перетекает в мокрую траву. — Та омега сказала, что ты ей очень помог. Она от твоих рук почувствовала... что-то такое, успокаивающее. Ты бы подумал... — Да это всё твои фокусы цыг... колдунские, — фыркает Хёнджин, невольно вспоминая этот эпизод в бане. — Кстати, она кто? Ну, типа, из представителей нечисти? Древесная нимфа? — А? — недоумённо переспрашивает Феликс и округляет глаза. — Ты откуда знаешь?.. — О... — В сознание несмело, нехотя вползает догадка. — Я что, нечисть видеть начал?..