вилами писано, судьбой предписано

— Чонин! — раздаётся протяжное по первому этажу. Занятой рассматриванием ковра русал даже не реагирует. — Сын? — М? — отзывается тот лениво, будто разглядывание хаотичного рисунка на полу — дело необычайной важности. — Сползай в подпол, картошка нужна! — просит Чан. — А ты чего? Вместо ответа в комнате появляется вспотевший Чан, по локоть в рыбьей чешуе, и машет грязным ножом. — Не хочу, — кривится Чонин. — Там страшно, холодно и опасно. — Сына, ты нехристь, — устало разносится удаляющийся голос. — Плесень на банках тебя больше боится. Чонин хмыкает и нехотя стекает с дивана. Отец, вроде бы, отменил наказание за ту попойку, но всё равно пользуется его рабочей силой как может. Хёнджина сослали в коровник на пару с Сынмином, и сейчас Чонин чувствует неимоверную скуку. Неужели пакостная натура чёрта заразила его самого?.. Он выходит в коридор и тянется к колечку на полу, чтобы открыть дверь в подвал. По какой-то причине старую рассохшуюся деревяшку заедает, и как бы ни старался, он не мог даже силой дёрнуть эту штуку вверх. На звуки его кряхтения из спальни выглядывает нахмуренный Хан и тут же приходит на помощь. Он одной рукой поднимает дверь и придерживает второй, чтобы та не грохнулась обратно и не прищемила рыжий затылок. Чонин резво спускается вниз, бросив восхищённый взгляд на дядю. — Ничё се, — говорит он, всматриваясь в углы в поисках ведра. — Дядя, я не знал, что ты силач! — То, что я омега, не означает, что я слабый и немощный! — кричит ему вслед Хан и поторапливает: — Но ты резче давай. Когда вторая рука откажет, сам будешь выкручиваться... Чонин считает себя совсем глупым, чтобы пропустить мимо ушей просьбу, вернее, даже угрозу, и потому быстро накидывает в ведро картошку. Взгляд невольно падает на полку с алкоголем, и на лицо заползает ухмылка. Он ни капли не жалеет о произошедшем. Кто б знал, что с Язвой так весело... Он выпархивает наверх и, прежде чем Хан успевает закрыть подвал, с громким стуком ставит ведро на пол в кухне и скрывается в своей комнате. Отчасти — из-за невыносимого запаха очищенной рыбы, отчасти... ...— Мелкий, это чё такое? — громко возмущается Хёнджин. Счастливый Чонин напротив него нагло ухмыляется и падает на кровать. На столике возле печи красуется честно спизженная русалом бутылка самогона. — Ты охренел?.. — У нас Весновей скоро, — непринуждённо отзывается Чонин. — Все опять костёр жечь пойдут... Ты сильно хочешь в кругу цыган сидеть? Там и выпивать не будут... — Да может, и к лучшему? — неуверенно тянет Хёнджин, всё же задумываясь. Его внутренняя тяга к алкоголю снова трепещет и требует к себе внимания. — Я больше пиздячек не хочу... — Да нормально, — вскакивает русал. — Тут полегче. Чертила в прошлый раз совсем уж забористый самогон схватил, а это так... Настоечка, не больше. — А ты в сортах алкашки давно разбираться стал? — подтрунивает над ним Хёнджин и, наконец решившись, берёт бутылку в руки. Без каких-либо опознавательных знаков, с едва заметным мутным осадком на дне. — Для настойки надо что-то ещё... Он выскальзывает наружу, осматриваясь, как задумавший гадость мошенник. К его счастью, пропахшая жареной рыбой кухня сейчас пустует. Хёнджин наугад ныряет в шкафчик рядом с плитой и шарит на самой нижней полке. Пальцы нащупывают знакомый, точно так же свистнутый мешочек, и он радостно хихикает, вновь скрываясь в своей комнате. Наблюдающий за его действиями Чонин лишь ухмыляется. — Сушёная ягода, — поясняет Хёнджин. — Феликс что-то говорил про её полезные свойства, я услышал только про настойку. Закинем внутрь, хоть вкус поприятнее будет. — Ещё мне что-то про это говорил, — поддразнивает его Чонин. — Погоди, ты рябину у Феликса стащил?.. — А чё такого?.. — Узнает — пиздец нам, — выдыхает Чонин. — Он помнит свои запасы. Не к добру... — Я уж как-нибудь сам с ним разберусь, — краснея, выдаёт Хёнджин. — Ты за себя беспокойся. Батя же точно узнает... — А мы его отвлечём, — коварно усмехается Чонин и потирает ручки, будто приготовившаяся к обеду муха. — Моим родичам давно пора мириться. — О как, — понятливо тянет Хёнджин. — Селёдку на берег вытащишь? А получится? — Получится, праздник же, — непринуждённо отзывается Чонин. — Со мной пойдёшь. Папке одежду надо незаметно стырить... — А чё я-то? — неверяще уточняет Хёнджин, показывая на себя пальцем. — С тобой надёжнее, — просто говорит русал, пожимая плечами. — Я Чертиле почему-то не доверяю. Хёнджин внутренне ухмыляется. Как быстро этот мальчишка сменил гнев на милость, словно вовсе позабыв, что Хван самолично сдал их трепыхания на льду около месяца назад. Чонин, будто прочтя его мысли, недовольно цокает и всё же поясняет: — Вообще-то, Батя из-за тебя с папой поругался. Так что это тебе же будет полезно, чтобы оба помирились. И не вздумай делать ничего папе, понял? — Да мне он и даром не сдался, — фыркает Хёнджин. — Много чести с Селёдкой сношаться... — Так, я щас передумаю, — угрожающе тянет Чонин. — Или мне Феликса позвать, чтобы... — Зачем? — напускает на себя невозмутимый вид Хван, однако сердце заходится чуть сильнее, чем нужно. — Чтобы ручками помахал и Озеро расплескал? — Чтобы на чердак тебя утащил снова, — дерзко бросает Чонин и резво срывается с места, скрываясь за дверью. Хёнджин чувствует, как краска заползает на щёки. Значит, в тот вечер их слышал весь дом... Ну и пиздец. И даже неясно, радует его или пугает, что все, кто стал свидетелем этого блядства, послушно молчат в тряпочку и делают вид, будто ничегошеньки не было. Один только Минхо хитро улыбается, но ничего не говорит. Последний как раз заходит в комнату Хвана, не постучавшись и даже не удостоив его приветствием. Хёнджин едва успевает спрятать красующуюся на столе бутылку под подушку, пока оборотень осматривается, словно выискивая что-то. Хёнджин ненароком разглядывает его, и в горле встревает сухой комок тревожного ахуя: он явственно видит полупрозрачный силуэт кошачьих ушек у того на голове. Да что происходит?! — Ты о чём? — уточняет Минхо. По всей видимости, Хёнджин не заметил, как задал вопрос вслух. — Чего побледнел? Нечисть увидел? Минхо издевательски усмехается, поворачиваясь спиной, и Хван снова давится воздухом. Кошачий хвостик, такой же еле заметный, болтается вдоль ног Минхо и вгоняет Хёнджина в панику. И в бредовые мысли, что он, верно, сходит с ума. — Минхо... — дрожащими губами выдаёт Хёнджин. — Ты что... кот? Минхо оборачивается с улыбкой, но, заметив выражение лица Хвана, тут же мрачнеет. Он в два шага оказывается рядом и вглядывается в расширенные от ужаса глаза. Нащупав там, где-то в глубине зрачков, ответы на вопросы, Минхо облегчённо выдыхает и говорит ровно, будто зачитывая приговор: — Да, Язва, ты начал видеть нечисть. Даже не знаю, пожалеть тебя или поздравить. — Но... почему? — лепечет Хёнджин, не чувствуя ни малейшего желания огрызнуться в ответ. — О, ты сам знаешь, — говорит насмешливо Минхо. — Что-то в тебе меняется. И это уже не отвернуть. — Но что? Ты можешь сказать? Вместо ответа Минхо игриво ведёт бровью и выходит из комнаты. Этот цыган явно знает больше, чем говорит, и Хёнджину решительно непонятно, почему он просто не может высунуть язык из задницы и сказать так, как есть. Впрочем... Если посмотреть со стороны на их отношения с Ханом... Вопросы отпадают моментально. — Язва прозрел, — слышит он удаляющийся голос и тихий выдох Хана за дверью. — Присматривай за ним, как бы не выкинул чего... — Он что, дитё малое, чтобы следить за ним? — звучит в ответ язвительное, и затем раздаётся хлопок. Двое уходят на улицу, продолжая шушукаться о своём. Через пару минут к Хёнджину возвращается Чонин со свёртком под мышкой. Не говоря ни слова, он кидает его на кровать к охреневшему Хвану и кивает, мол, спрячь до лучшего момента. Хёнджин всматривается в искрящееся воодушевлением лицо русала, скользит взглядом ниже и цепляет полупрозрачные чешуйки, переливающиеся бледным зелёным светом. Чонин вопросительно выгибает бровь, тряхнув головой, словно пытаясь сбросить с себя эти беспардонные разглядывания. — Чё пялишься? — У тебя давно чешуя на шее? Чонин округляет глаза, застывая то ли в ужасе, то ли в восхищении. Он обходит вокруг Хёнджина, осматривая его с ног до головы, но не замечает ничего подозрительного и уточняет: — Ты видишь нечисть?.. — Походу... — выдавливает тот и оседает на кровать. Ноги почему-то слабеют, а в желудке противно скрипит тошнота. — Так это действительно правда... — Ты до сих пор не верил? — хмыкает Чонин. — Ну дурак. Чертилу хочешь посмотреть? — Спасибо, видел уже, — выдаёт Хёнджин, вспоминая тот день поздней осенью. Он навсегда запомнил истинное обличие чёрта и как-то не горит желанием снова глазеть на эту жуть. — Знать бы, какого хрена происходит... — Меньше знаешь — крепче спишь, — говорит с умным видом Чонин и хихикает. — Да и правда, — соглашается Хёнджин, решив про себя разобраться со всей этой мутью попозже. — Что за Весновей такой и с чем его едят?.. ...Ветер несёт вести. Народ не понимает, не чует; для него всё ещё зима, пронизывающий холод, но Феликс чувствует: в воздухе дрожит тепло. Едва осязаемое, невесомое, оно трепещет, грозясь лопнуть, подобно ниточке, но продолжает бороться со стужей, чтобы окрепнуть и окутать люд своими согревающими объятиями. Колдун выходит на скрипнувшее крыльцо, направив взор на деревню. Над крышами домов резвится дым из торчащих труб, сплетённый в единое полотно. Небо, затянутое серыми тучами, кажется нахмуренным, встревоженным; словно набухшие от влаги облака вот-вот прорвутся неукротимым снегопадом. Близится час величества Стрибога. Феликс силится услышать, старается прорваться сквозь тихие причитания ветра, но выходит с трудом. Людской шёпот, плывущий стройным хором меж мирами, с каждым праздником уносится от него всё дальше и дальше. Будто... он приземляется, отдаляется от природного, присоединяется к мирскому. Колдун хмурит брови: он не понимает, чего ждать от этих перемен. Потемневший взгляд устремляется на небо, как в мольбе. «Веет, веет Весновей, посланник радостных вестей!» Самые верные, чтящие традиции цыгане уже выходят на улицы, распахивают тулупы, дают ветрам обласкать себя, очиститься от грязи, хвори, тяжести зимних дум. В свисте морозного воздуха Феликс слышит ещё кое-что, что не даёт ему покоя. «Дует ветер перемен; он несёт прохладу, он несёт тепло? Воля Весновея: будет, как дано!» В лёгких не хватает кислорода. Даже пропитанный свежестью воздух не хочет забираться в них, чтобы подхватить вдох и насытить тело. Меняется не только время года, но и что-то внутри Феликса. И он осознаёт это так же ярко, как чувствует чужой запах у себя на корне языка. Жгучий, почти ядовитый, душащий своей вязкостью и терпкостью, но такой манящий и притягательный. Зовущий прямо к себе, взывающий к внутреннему зверю. Феликс мотает головой, силясь прогнать чужое присутствие из мыслей. Выходит из рук вон плохо. Людские роптания становятся всё тише, и колдун едва может нащупать их зов в воздухе. Сердце неровно бередит тревожностью и яркими воспоминаниями, что хочется лишь стереть из памяти, запереть в самой глубине сознания. «Ждать вестей и чтить мороз! Весновей тепло принёс!» Феликс наконец понимает. Чан был прав: колдуна неумолимо тянет в баронский дом, и причина тому явно не привязанность к его обитателям или почитание самого барона. Причина его гулко колотящегося сердца сейчас живёт в комнате за кухней и творит всё то, за что цыгане давно бы кинули чужака в колодец, но на что терпеливый Чан лишь закрывает глаза. Колдун бросает последний взгляд на горизонт, прежде чем скрыться за дверьми своей избы. Сегодня он снова придёт туда, на этот раз даже не придумав оправдания самому себе. Весна неумолимо приближается, и это ощущается каждой клеточкой его тела. Как и подбирающаяся, медленно разгорающаяся мания, которой не должно быть. По крайней мере, не так скоро... Весновей, действительно, несёт на плечах вести. Вести о стремительно надвигающихся переменах; не только в деревне, но и внутри горящего от вожделения тела Феликса... ...— Ну, по традиции, мы выносим все старые и ненужные вещи, — говорит Хан, закинув в печь партию сытных пирожков с мясом. — Чан скоро вернётся, пойдём костёр разжигать... Хёнджин фыркает, ненароком глянув на притаившегося Чонина. Он выглядит спокойным и отстранённым, однако Хвану известно, как тот волнуется и ёрзает в нетерпении. Вытащить Селёдку на сушу получится лишь после полуночи, а для этого придётся помозолить глаза взрослым и даже выйти к костру, чтобы не вызывать подозрений. Как назло, вечно суетящийся неподалёку Сынмин сейчас пропал; вероятно, угроза о ссылке к бабушке Минхо вовсе не была пустой. Хёнджин думает, что их слаженный механизм без одного винтика может сломаться в любой момент. — Ненужные вещи, ха, — задумчиво выдаёт Чонин, смотря в одну точку на полу. — Предлагаю Чертилу вынести. — Лучше Батю, — молниеносно реагирует Хёнджин. — Он же самый старый в доме. Чонин сразу смурнеет, нахмурившись, а Хан выдаёт смешок. Натужный, скрипящий; Хёнджин запоздало вспоминает об их ритуале с оборотнем. Ему кажется, что он может чувствовать нежелание Хану выходить из дома. Или видеть Минхо, как знать... Хван понятия не имеет, откуда у него такие мысли, но их сразу подтверждает сам Хан, глубоко вздыхая и садясь рядышком на табурет. — Как же не хочется к Дубу, кто б знал... — Ага, — машинально отзывается Хёнджин, сочувствующе глядя на погрустневшего омегу. — Кому охота задницу морозить... — Там тепло, — так же механически говорит Хан и суёт Чонину его чашку с уже остывшим чаем. — Просто... Не хочу. Запах валерьянки перебивается горечью, перетекает в кислое, и Хёнджин задыхается воздухом. Боже, и его тянуло вот к нему?.. Да это как если бы омега пытался подкатить к омеге... Или альфа к себе подобному. Хихикнув с иронии, Хёнджин неуклюже треплет Хана по плечу, не придумав ничего лучше для утешения, чем выдать: — Зато у тебя половинка есть. Плохо разве?.. — Половинка? — горько усмехается Хан. — В жопу такую половинку. Это проклятие, а не благословение. — Мне казалось, у вас любовь... — неуверенно тянет Хёнджин, и глаза омеги вспыхивают возмущением. — Любовь?! — вскрикивает Хан. Чонин дёргается в сторону от испуга, сморщившись от попавшего в лёгких лекарственного запаха. — Какая, нахуй, любовь?! Только сношения ради благого дела. И не больше того. Хан понуро опускает голову, словно пряча слёзы, и до Хёнджина медленно доходит. Они так и не признались, хотя их поступки достаточно громко и явно кричат об их отношении друг к другу. По крайней мере, он точно уверен: этот вредный омега влюблён в своего наречённого так крепко, что позволяет ему всяческие приколы. Типа той же метки, которая теперь сигнализирует о его принадлежности альфе. Хёнджин выдыхает, решая не встревать в спор. Хан встряхивает головой, прогоняя эту внезапную злость, и печально смотрит в окно. — Уже смеркается. Собирайтесь на улицу, Весновей идёт. Притихший Чонин бесшумно выпархивает из кухни, скрываясь в комнате Хёнджина, а тот вдруг слышит знакомые феромоны. Усиленные жаром, они падают в глотку и ворошат сосуды, заставляя сердце громко и отчаянно стучать. Этот чёртов колдун даёт знать о себе, ещё даже не приблизившись к дому Чана, и Хвана это пугает. С каких пор он чует его приближение настолько заранее?.. По ноге взбирается Черри, щекочет шею и привычно обустраивается на плече, царапнув коготками оголённую кожу. Хёнджин чешет ей загривок и отрешённо кивает зашедшему в дом Феликсу. Хван несмело окидывает его взглядом, страшась заметить и в нём какие-то признаки нечисти, но колдун выглядит абсолютно так же, как и всегда. Разве что волосы короче; вероятно, острижены впопыхах и на скорую руку. Одно остаётся неизменным, вернее, два: чёрная мантия и аккуратно заплетённые косички. — Хёнджин, — тихо зовёт Феликс, мотнув головой и приглашая выйти в сени, подальше от любопытных глаз и ушей Чонина. Хёнджин нехотя подчиняется, поднимает тело с жёсткого табурета, раньше казавшимся пыткой, но сейчас ставшего самой удобной сидушкой на свете. Вздох прерывается кашлем; Хёнджин давится воздухом, глотая его не в то горло. Заполонившие комнату феромоны настолько яркие, жгучие, что обжигают нёбо. Хван вперивается взглядом в удаляющуюся спину Феликса и осторожно, медленно принюхивается. Воздух вокруг колдуна будто колеблется от жара, исходящего от его тела, и Хёнджин аккуратно щупает пустоту рядом с плечом Феликса. По пальцам бежит дрожь: у Феликса подступает мания. Какого хрена он вообще выперся из дома?! — Ты... — Хёнджин собирается разразиться громкой бранью и возмущениями, но не успевает. Феликс толкает его к стене, жмётся ближе, обжигая безумным жаром уже физически, и впивается в раскрытый от удивления рот своим. Губы тоже обдаёт влажным теплом. — М-мпф!.. Ах... Хёнджин роняет случайный стон, и по пищеводу тут же несётся чужой запах. Тяжёлый, яркий, вспыхивающий вулканчиками по коже, трещащий, как сучья в огне. Горячая ладонь ползёт в волосы, оттягивая голову назад, и Хёнджин снова стонет, почувствовав лёгкий укус между шеей и плечом. Железа отзывается на активное движение кожи над ней, и в запах леса, выплеснувшийся далеко за пределы этого узкого коридорчика, вплетается сладкий орех. — Феликс, ты у меня манию провоцируешь?.. — доходит вдруг до Хвана, и он резко очухивается от навалившегося дурмана, отпихнув от себя горячее тело. — Только попробуй куснуть... — Я тебе помог, — звучит хриплое в ответ, и затылок окатывает мурашками. — И не единожды. Было бы здорово получить взаимность... — Боже, Колдун, — в притворном отвращении роняет Хёнджин, но не скидывает с шеи чужие пальцы. — У тебя нет подходящих омег для этого?.. Феликс кусает губу, и его щёки едва заметно краснеют. Тряхнув волосами, он снова вжимает Хвана в стену и говорит ровно, низким тоном, смотря прямо в глаза напрягшегося Хёнджина: — Зачем мне искать омегу, если есть проверенный альфа? Хёнджин застывает. Прозвучавшие слова больно, как кулаком в живот, ошпаривают сознание, иголочками колют шею сзади, гулко падают в желудок и скручивают кишки. Обида хлёстко ударяет по ушам, и Хёнджин сердито, даже как-то зло отпихивает колдуна от себя. — Пошёл ты, — выплёвывает он и выставляет вперёд ладони, чтобы Феликс не выкинул ничего из своих фокусов. — Ты и так моим телом вертел, как куском мяса. Хватит. Хёнджин отчётливо понимает, что говорит эти слова и нагло врёт. Ему и самому хочется ощутить, какова же мощь Феликса, его внутренний зверь в манию?.. Ненароком вспоминается первая ночь в деревне. Нет, он знает, как это, лежать под возбуждённым в край колдуном, вдыхать запах мокрой земли и подставлять сочащуюся смазкой задницу под чужие ладони... Такое уж точно не забудешь. Но собственная гордость пережимает глотку зверю, заскулившему от тоски, и Хёнджин фыркает, скрываясь за дверьми дома. — Нихуя себе придумал, — бурчит он под нос возмущённо. — Ещё я добровольно под альфу не ложился... «Ложился», — ехидничает подсознание. «Ещё как ложился», — добивает голос внутри, и Хёнджин шлёт на хуй обоих. Так и до шизы недалеко... Вон, внутренний голос аж раздвоился, заменив и ангела, и демона на плечах язвительными чертями. Впрочем, одно он осознаёт точно и ясно: позови его Феликс снова, он не сможет отказаться. Даже если захочет. Вечер наступает молниеносно, быстро, резко; Хёнджин нехотя выползает на улицу вслед за уставшим после работы в доме Сыльги Сынмином и нервно подскакивающим Чонином. Да уж, с такой командой в разведку лучше не ходить. Один уснёт, а второй выдаст, с них станется. На неизменном месте за пастбищем уже горит костёр, и Хёнджин машинально втягивает воздух носом. Жжёное дерево, сплетаясь с морозным ветром февраля, разносится по всей округе, а тепло от огня приятно согревает кожу. Хёнджин плюхается на бревно поближе к взлетающим ввысь языкам пламени, чтобы лицо аж обжигало до дискомфорта. Рядом устало приземляется Сынмин, сморщившись от боли в коленях. — Ты там чё делал-то? — спрашивает Чонин, кивнув на словно одеревеневшие ноги чёрта, и тот болезненно стонет. — Полы чистил, чё ещё, — выдаёт он жалостливо. — Дурацкие у вас правила, перед каждым праздником хаты драить. — Угу, поддерживаю, коллега, — вставляет подслушавший их Хёнджин и получает тычок в спину от русала. — Чонин. А где Батя? Чонин оглядывается в поисках отца, но обнаруживает лишь пустое место там, где обычно восседает барон. Остальные, усевшиеся в полукруг возле костра, даже не замечают отсутствие их управленца, перешёптываются, разговаривают о своём; и Хёнджин с удивлением узнаёт выученные цыганские слова. Значит, мозг ещё не совсем атрофировался... — Да и хорошо, папа поверит хоть, — снова тыкает его в бок Чонин. — А кто посиделкой заведует? — любопытствует Хёнджин, осматривая горстку людей. Все лица кажутся ему знакомыми, но всё ещё чужими. — Старшие, — неопределённо машет рукой русал и медленно сползает с места, едва кто-то из сверстников запевает первые ноты какой-то красивой песни. Хёнджин и рад бы послушать, но Чонин нетерпеливо дёргает его за рукав тулупа. — Пойдём. Нас не хватятся. Они оставляют прикорнувшего Сынмина обнимать полено под звонкие трели гитары, практически ползком проскальзывают мимо дома и устремляются по заснеженной дороге к Озеру. Хёнджин выпрямляет затёкшую спину, смачно хрустнув позвонками, и блаженно улыбается. Чонин уверенно топает вперёд, а Хван не может отказать себе в удовольствии попялиться на пустынную ночную улицу. Дома по бокам дороги и впереди кажутся заброшенными. Ни в одном окне не трепещет неровный свет от ламп: Хёнджин воочию убедился, как часты в этой глуши перебои с электричеством. Пару раз он вскрикивал в туалете, очутившись в полной темноте. Спасибо, хоть не на улице в выгребной яме нужду справляют... Изредка до слуха доносится сонное ржание лошадей и вторящее ему кряхтение скота, перебиваемое ворчанием домашней птицы. Хёнджин так привык к постоянному гулу деревни, что почти кристальная тишина сейчас как-то странно режет слух. Невольно вспоминается его шумный, погрязший в суете и разврате город. Пропахший сигаретным дымом, разлитым алкоголем, одурманенный Вайтом и прочей гадостью, что веселит вены. Кто бы мог подумать, что его единственным наркотиком вскоре окажется лесной запах другого альфы, жажда которого заставляет сердце биться чаще. Погружённый в размышления, Хёнджин не сразу замечает, что Чонин остановился и выжидает. Хван рассеянно бродит взглядом по округе и раскрывает рот в удивлении. Когда-то высохший, старый, дряхлый дуб на другом берегу теперь величественно возвышается над Озером. Его раскидистые ветви, несмотря на лютый мороз и ветер, зеленеют яркой листвой и будто искрятся изнутри тёплым светом. Это так завораживает Хёнджина, что он забывает, зачем они вообще пришли. Отрезвляющий тычок под рёбра забирает дыхание, и Хёнджин кашляет, хватая ртом сухой холодный воздух. — Чё встал-то? — шепчет Чонин, не решившись рушить окружающее безмолвие. — Нам к проруби. — А... Подожди. — Хёнджин тычет пальцем в это необъяснимое явление природы. — А почему дуб... ну. Живой?.. — Ты чего?.. — подозрительно уточняет Чонин, бросив настороженный взгляд через плечо. — Он всегда такой был, сколько себя помню. В голове ещё один паззл встаёт на своё законное место. Раз он теперь видит нечисть, значит, и первоисточник всей этой заразы тоже открылся ранее слепому альфе. Ну и диво... Сколько ещё потрясений приготовила для него эта ночь? — Папа ждёт, — мягко, но настойчиво напоминает Чонин и протягивает руку. — Не бойся. Лёд пока крепкий, не потонешь. Хёнджин игнорирует его ладонь и выходит на замёрзшее Озеро сам. Уже издалека он замечает знакомую синюю шевелюру. И ещё кое-что. — Чонин-а! — тихо зовёт сына Бин, сидя на ледяном настиле и плеская сине-зелёным хвостом по воде в проруби. Хёнджин моментально пристывает ко льду, ощущая нутром смесь страха и восторга. Он что, реально сейчас видит настоящий, не маскарадный и не купленный на распродаже русалочий хвост?.. — Что случилось? — Отец что-то... — Чонин морщится, скрывая притворные слезы. — Странный он. К костру не вышел, отмечать не идёт. — Что? — Русал весь подбирается, и мышцы на его лице напрягаются. — С ним всё хорошо? — Не знаю, пап, — грустно опуская голову, выдаёт Чонин и кусает губу. Один лишь Хёнджин, наблюдая за этим театром хуёвого актёра, видит, как сильно мелкий сдерживается, чтобы не заржать. — Кажется, ему нужна помощь. Может, ты... — До полуночи ещё несколько минут, — обрывает его Бин и оборачивается на тёмное, будто потяжелевшее от туч небо. — Оставь одежду, я сам приду. Чонин беспрекословно подчиняется, кладя бережно, словно это что-то ценное и хрупкое, свёрток со шмотками Чана, и разворачивается, чтобы Бин не заметил несдержанную улыбку на его лице. Хёнджин просто кивает погрузившемуся в размышления русалу и спешит вслед за удаляющимся Чонином. — Он же твои мысли читает, ты как его обманул? — спрашивает Хёнджин, едва они отходят от Озера на безопасное расстояние. — Я научился прятать ненужные мысли от папы, — беспечно жмёт плечами русал. — Иначе... В общем, не стоит ему знать всё, о чём думает его подрастающий сын. Хёнджина почему-то простреливает мысль, что тот имел в виду Сынмина. Он так уверен в этом, что даже решает уточнить у заметно повеселевшего Чонина: — А Чертила... — Что? — тут же оборачивается на него Чонин и щурит глаза. Хёнджину кажется, что он видит еле заметный румянец у того на щеках. — Что с ним? Хёнджин не отвечает, но понятливо хмыкает. Русалка боится оставаться наедине с Чертилой. Как он сразу не догадался... И ему не интересно, что произошло между ними двумя, пока он был у колдуна в ссылке. Ну, разве что, совсем на чуточку. Они возвращаются, и Хёнджин сам вызывается привести Сынмина, одаривая хитрой ухмылкой активно закивавшего в ответ на предложение русала. Он ползком пробирается на задний двор, почти прижимаясь к земле, и добирается до весёлого гомона, где уже вовсю водят хоровод вокруг костра разгорячённые цыгане. Хван подползает ближе и дёргает взаправду заснувшего Сынмина за шиворот. Тот валится с бревна в снег и шипит от досады, но Хёнджин жестом заставляет его умолкнуть и тянет за собой, обратно к дому. Бабуля Сыльги, наблюдавшая за этим представлением, дёргает уголки губ вверх. Минхо её предупреждал о том, что это может случиться, но она решает не вмешиваться. Иногда прошлое может сказать даже больше, чем будущее... ...Чан стоит у окна в своей комнате, следя за отдалёнными всполохами огня вдалеке. У него совсем нет настроения присоединяться к всеобщему празднованию. Тело сковывает дикая лень и нежелание сдвигаться с места. Впервые за всю свою жизнь он ощущает непомерную, тяжкую усталость, что отдавливает плечи надоедливой болью. Сильнее удручает лишь невозможность обнять своего омегу, застрявшего где-то там, в Озере. Запоздалые мысли о том, что они, вообще-то, поругались, падают железным обручем тоски в грудь, и Чан болезненно выдыхает. — Чан?.. Цыган замирает, не решаясь обернуться на тихий скрип двери. Ему же не чудится?.. Сладкий запах кувшинки, однако, забивается в нос и напоминает, что происходящее ещё как реально. Он медленно поворачивает голову, и сердце пропускает удар. Нахмуренный Бин стоит на пороге комнаты, облачённый в одежду Чана, и тот уверен, знает, чьих шаловливых рук это дело. И даже если бы он захотел, то не смог бы разозлиться на Чонина. Не потому, что тот его сын; всё же, он скучал по своему омеге. Сильно, до пропадающего дыхания и жгучей, неконтролируемой ревности где-то далеко за грудиной. — Значит, обманул, поганец... — тянет понятливо Бин, складывая руки на груди. Чан замечает аккуратные формы его мышц; вероятно, задетый за живое когда-то давно, у костра, русал решил усиленно плавать там, подо льдом, и приводить себя в порядок. Чан сглатывает яростное желание сорвать с Бина свою же футболку и мысленно заставляет тело расслабиться. Однако его потяжелевший феромон выдаёт своего хозяина с потрохами. Бин втягивает носом воздух, и морщинка меж его бровей наконец разглаживается. — Как ты? — продолжает вести диалог с пустотой русал, тряхнув синими прядями. Чан замечает в них зелёные волоски и грустно осознаёт, что они оба неумолимо движутся к старости. — Чан?.. Бину надоедает подпирать косяк, и он широкими шагами пересекает комнату, теперь вжимая опешившего Чана в стену. Барон прикусывает губы, опускает взгляд, но чужие тёплые пальцы осторожно приподнимают его лицо за подбородок. Чан больше не может сопротивляться или играть дурачка, взглянув в глаза напротив, в которых теперь плещется не морская лазурь, а горькая печаль. — Давай мириться, миро камло, — шепчет Бин. Запах водной лилии окутывает сознание и внутренности чем-то нежным, приятным, и что-то в животе Чана стонет, отправляя болезненные позывы в пах. — Прости, что... — Не надо... — наконец отвечает Чан, не выдерживая испытующего взгляда, и отводит свой, смотря теперь в пол. Он понимает, что собственное тело выдаёт его, отзываясь мурашками на лёгкие прикосновения ладоней к своим плечам. — Я сам виноват. — Не будем искать виноватых, ладно? — просит Бин, пальчиками гуляя по талии Чана. Чан делает последнюю попытку не потерять самообладание. Он мягко перехватывает ладони Бина, настойчиво убирая со своего живота, пока не стало слишком поздно. Пока его альфа-сущность не возобладала и не взяла верх над человеком... Однако самого Бина совершенно не устраивает решение Чана, и он резко впечатывает его спину в стену, комкая в пальцах ворот тёплой рубахи, а второй рукой упираясь рядом с его головой. Бин щурит глаза, и горячий, будоражащий шёпот проносится между лицами, опаляя напряжённую кожу на губах: — Или мы с тобой миримся прямо сейчас, или я ударю тебя в твой прекрасный нос, Чанни. Прижавшаяся к Чану грудь не оставляет ему иного выбора, кроме как отдаться воле случая и рукам напирающего омеги. Бин целует первым и резко стягивает с Чана майку вместе с рубашкой одним удивительным движением. Столь смелый, жаркий напор отправляет щекотные мурашки по коже, отзывающейся на каждое ласковое касание. Чан вряд ли осознаёт, как падает на кровать, оказавшись придавленным горячим телом Бина. — Ах... — не сдерживает он выдоха, ощутив на своём животе влажные губы, вырисовывающие хаотичные узоры. — Ты что делаешь... — Проявляю инициативу, мой глупый альфа, — хитро улыбается Бин и ползёт вверх, проезжаясь своей оголённой грудью по Чану, глотая его удивлённый выдох. — Прекрати уже сдерживаться, миро драго... Чан не знает, но, возможно, именно это и подкашивает ноги окончательно, выбивает и без того плывущую землю из-под них. Разрубает цепи на его внутреннем звере, раскрывает клетку настежь и даёт команду: догнать, схватить, овладеть. Штаны тут же летят прочь, и Бин в секунду оказывается на спине с оседлавшим его Чаном сверху. Кровать тревожно скрипит, когда Чан подтягивает его за бёдра ближе к себе. Настолько, чтобы тот мог ощутить это требующее, взывающее желание полностью; он тянется слизать застывшую в уголке рта капельку слюны и толкается сильнее. Лежащий под ним Бин выглядит соблазнительно. Виноват ли в том его хитрющий взгляд, изредка затуманивающийся дурманом удовольствия, или же мелодичные, приятные уху стоны, Чан не уверен. Как и не уверен в том, что снова сможет сдержаться. — Стой... — выдыхает Бин и обхватывает его талию ногами. — Притормози. Я ещё даже не разогрелся. Чанни, какой ты чувствительный... — Будешь так дразниться, я могу остановиться хоть на всю ночь, — усмехается Чан, но послушно замирает и ложится сверху. Его язык широко проходится по шее захихикавшего Бина, и тот ненароком сжимается, что совершенно не помогает Чану охладить бушующий внутри пожар. Он отстраняется, чтобы глубоко вдохнуть, выдохнуть и раскрыть рот для вопроса, но его опережает Бин: — Ты... правда ни с кем?.. Кроме меня? — Правда, — понуро отзывается Чан, и по коже бежит холодок. Ему совсем не хочется начинать этот разговор, но следующие слова вылетают сами собой: — Я люблю тебя, Бинни. Вместо ответа омега роняет его на своё тело, целуя страстно, глубоко, до цветных мушек перед глазами и болезненно дёрнувшегося паха. Он сам обхватывает член Чана и смело направляет в себя, выдыхая громкий стон прямо в чужой рот. Его глаза блестят, когда Чан вновь начинает движения; с каждым рывком тот словно проникает всё глубже, всё сильнее, всё жёстче. — Я... — всхлипывает Бин, впиваясь ногтями во взмокшую спину Чана. — Люб... лю... Ах! Их сплетённые феромоны заполняют комнату запахом сладкой водки, что разносится по венам Чана, плещется огнём в животе и лишь подстёгивает внутреннего зверя вырваться на свободу. Он едва успевает отпрянуть, изливаясь на живот стонущего Бина. — Сумасшедший... — шепчет Чан, сминая его губы своими. — Я же не готовился... — Я тебе доверяю, — звучит в ответ прерывисто. — Держи себя в руках, альфа... — Не смогу, — честно признаётся Чан. Хищник внутри него, лишь разогретый, раздразнённый этим быстрым оргазмом, рычит и требует большего. — Слишком... Ты слишком хорош, Бин. — Я же ничего не делаю, — искренне удивляется Бин, облизываясь, и его язык тут же скрывается во рту напавшего на него Чана. — Ахм-м-м-м!.. — Ты делаешь мне хорошо... — ещё тише выдаёт Чан, прежде чем снова, невыносимо медленно, осторожно, будто в первый раз, проникнуть в него. — Люблю... Хитрая ухмылка стирается жарким стоном. Прижатый горячим телом к матрасу Бин елозит, а внутри всё ощутимее разбухает чужое естество. Невыносимо приятно, жадно, до мурашек. Он двигает бёдрами, силясь ощутить ближе, сильнее, хотя дальше просто некуда. Но Чан старается, чтобы между не осталось ни малейшего пространства. Широкая мозолистая ладонь ложится на пах подрагивающего от переизбытка чувств Бина, и это становится последней каплей. Уже неважно, что происходит вокруг, за пределами этой комнаты, да даже за пределами их мира. По телу бежит, нет, волной окатывает дрожь, и Бин громко, звонко вскрикивает, прижимаясь губами к мокрой шее и оставляя яркий след от зубов. — Кусаешься, а? — усмехается Чан, толкаясь глубже. — Ты же... ох... не хочешь, — сипит Бин. — Это не так важно, миро камло, — ласково говорит Чан, продолжая двигать телом. Плавно, дразняще, до безумия медленно и прекрасно. — Мы же люди, а не звери... — Скажи это своему брату, — хихикает Бин и тянется за новым поцелуем. — Ох... как же хорошо... — Ещё хочешь? Чан замирает, будто издевательски глядя прямо в расширившиеся от возмущения зрачки, и получает новый укус, на этот раз в плечо. Бин дёргает задницей, выуживая удивлённый выдох, захлебнувшийся в стоне. Чан больше не сдерживается, срывается в бешеный темп и теперь словно пытается вжать извивающееся под ним тело в кровать, так сильно, что та опасно кряхтит. Он не помнит, сколько раз за ночь он изливается, сдерживая себя в последний момент, чтобы не получилось как тогда, уже восемнадцать лет назад. Если бы он знал, что Бин сегодня придёт к нему сам, то попросил бы у Феликса настойку. Но... — Ты и правда сильный, — говорит уставший Бин, лёжа на взмокшей груди Чана. — Ни капли внутрь. — Можем исправить, — хищно тянет Чан, улыбаясь, и вскрикивает от ощутимого тычка в бок. — Да ладно, я же шучу... — Дурной, — ворчит Бин и снова растекается по его груди. — Скоро рассвет. — Ага. Они замолкают, давая себе время смириться с неизбежным. И насладиться покоем, умиротворением и этим моментом друг с другом в пропахшей сладкой водкой и сексом комнате. — Ты не думал... — начинает Чан, как вдруг откуда-то сверху доносится грохот, заставивший обоих подскочить от испуга. — Что за?.. ...— А давайте вызывать гномика-матершинника? Хёнджин пьяно смеётся. Пропитавшаяся пылью комната на чердаке плывёт перед глазами, и это приятное, почти позабытое ощущение кружит голову, но не до треклятых вертолётов, а всего лишь слегка, как от переизбытка кислорода. Чонин заваливается на колени ухмыляющегося Сынмина и тычет в маленькое зеркало на стене, притащенное им самолично пару дней назад. — Местные балуются этой забавой, когда напьются, — бормочет русал, ёрзая затылком по коленям зашипевшего от боли чёрта. — Чертила, не шипи на меня! — У меня ноги болят! А ты!.. — укоризненно качает головой Сынмин. Он кажется пока что самым трезвым из всей троицы, хотя, возможно, так оно и есть. Хёнджин едва ли помнит, как тот пил, только изредка прикладывался к горлышку бутылки, пахнущей кислой спиртовой ягодой. — Русалка, помассируй ему мышцы, — язвительно хмыкает Хёнджин и удивлённо икает, наблюдая, как Чонин с готовностью подрывается и тянется пальцами смять чужие бёдра. — Мелкие, вы бы хоть меня постеснялись!.. — Да чё такого? — хмыкает Чонин и кидает заинтересованный взгляд на ошалевшего от происходящего чёрта. — Мы ж не сношаемся... Повисшая тишина прерывается пьяным хрюком, и Хёнджин булькает воздухом, сдерживая хихиканье. Теперь воспоминания об их с Феликсом сексе прямо тут, где они сейчас сидят, распивая кислый самогон, не кажутся чем-то стыдным или ужасным. Так, лёгкая забава для рассказов внукам. Если таковые будут, естественно... — Так что там с гномиком? — поторапливает Сынмин, осторожно стряхивая с себя чужие руки. Чонин задумывается, вперив взгляд куда-то в потолок, и совсем легонько шатается из стороны в сторону. Глядя на него, Хёнджин испытывает всё то же головокружение, но уже усиленное вдвое, и его подташнивает. Он чует где-то на периферии обоняния совсем еле ощутимую вишню, но отмахивается, как от наваждения. Все эти приколы из прошлого уже поднадоели, да нет, даже заебали. — Точно, — наконец очухивается Чонин и смеётся. — Двадцать ругательств перед зеркалом скажешь, гномик и появится. — Говно вопрос, — бросает Хёнджин довольно и поднимается с затёкших колен, вставая напротив зеркала. Сквозь отражение он видит тёмный выход с чердака и передёргивается от жути. Не дай бог там реально кто-то появится, он скопытится на месте от ужаса. Впрочем, в эти байки он верит ещё меньше, чем в местные придурковатые сказки, поэтому мужественно надувает щёки и выдаёт на одном дыхании: — Хуй, пизда, блядина, нахуй, похуй, блядь... Пиздец, страхоёбина, ебучий случай, наебалово... Чонин не сдерживает ржач, и Сынмин резво закрывает ему рот ладошкой: уже стоит глубокая ночь. Даже цыгане, уставшие от песен и плясок, разошлись по домам, предусмотрительно закидав костёр снегом. Чонин кусает пальцы чёрта и отпинывает того от себя, угрожающе проговорив: — Руки не распускай, Чертила. А то знаешь... — Ёбарь, ебанутый, опиздеть, — продолжает хлёстко выдавать Хёнджин своему отражению. — Да я к тебе не лезу, ты чё несёшь? — справедливо возмущается Сынмин и фыркает, отодвигаясь от Чонина на безопасное расстояние. — Больно ты мне сдался... — ...мозгоёбка, пропиздень... — А кто говорил: «Жаль, что ты ещё не определился?», — сощуривается Чонин и снова придвигается к раздражённому этим пустым разговором Сынмину. — Меня пугает, что ты это помнишь, — буркает в ответ чёрт и выставляет вперёд ладонь, в которую тут же упирается грудью Чонин. — ...еблет, хуесосить, пиздоблядство... — Нет, Чертила, ты послушай... — начинает Чонин, но краем глаза ловит движение в дверях и замолкает, практически нависнув над сжавшимся Сынмином. — А? Хёнджин уже готовится пафосно кинуть последнюю фразу, как вдруг замечает в отражении их незваного гостя. От Феликса несёт перебродившей вишней, и это уже не получается списать на воображение. Густой, почти осязаемый запах вползает на чердак, пока колдун обводит всех лихорадочным взглядом. Хёнджин с каким-то заторможенным осознанием понимает, что жажда секса привела Феликса к единственному доступному ему сейчас варианту. Он медленно оборачивается на шатающегося в проходе колдуна и всё же выговаривает: — Не суйся без обреза в пиздорез... — Мелкие затихают окончательно, закончив свой спор, и Хёнджин решительно шагает к Феликсу. — Пойдём-ка. Он сам не понимает, что движет им; раздразнённый алкоголем желудок жалобно всхлипывает, отправляя в пах позыв, но совершенно не тот, что ожидаешь после всасывания бутылки самогона. Хёнджин чувствует возбуждение. Совсем как тогда, когда он первый раз учуял вишню на каком-то омеге и попросту не смог сдержаться. Феликс покорно плетётся за ним в баню, едва ли понимая, куда они идут. — Хёнджин... — Феликс будто очухивается, упав на лавку в предбаннике. — Ты что... Хёнджин стягивает с себя свитер, оставшись в серой рубахе, нетерпеливо тянется к надоевшей мантии колдуна, срывая её одним движением, и задирает кофту на дрогнувшем Феликсе. Тот пытается оттолкнуть уже заведённого Хвана, но делает только хуже. Его феромоны лишь кружат голову сильнее, и Хёнджин практически скулит, коснувшись оголённого живота губами. — Прекрати... Язва... — шепчет Феликс, но сил оттолкнуть напористое тело тупо не хватает. Чем и пользуется Хёнджин, резко прижимая Феликса к себе и жадно раскрывая языком его рот. — Ахм!.. М-м-м... Пальцы путаются, Хёнджин шипит ругательство сквозь зубы. Попытка стянуть с Феликса штаны проваливается, когда тот хватает Хвана за волосы и вынуждает поднять на себя взгляд. Глаза, сощуренные от желания, горят лихорадочным огнём, заманивают внутрь, переливаются синими всполохами, и это на секунду завораживает. Хёнджин забывает, что вообще хотел сделать. Вишнёвый шлейф постепенно растворяется в мокрой листве, вплетается в еловую смолу и пробирается вместе с теплом из парной в глотку, и без того обожжённую алкоголем. Феликс втягивает их обоих в ещё не испарившийся жар бани, вжимает себя телом Хвана в стену и целует. Хаотично, рвано, не стараясь быть нежным, заботливым или аккуратным; распалившись, он прокусывает нижнюю губу Хёнджина и слизывает микрокапельку крови, широко мазнув языком по рту. Хёнджин оглушающе ясно осознаёт: вот его позвали, и он не смог отказаться. И более того, он сам захотел этого. Дело вовсе не в том, что он пьян и ничего не соображает. Дело не в манящих и притягательных феромонах этого альфы. Да даже не во все этих маниях, что притягивают их двоих друг к другу, как каких-то животных на случке. Он понимает одну-единственную вещь, опускаясь на колени перед подрагивающим от желания Феликсом и кладя горячие ладони на его пах. Ему хочется, просто потому, что ему нравится это всё. Ему нравится Феликс. Нравится. То, как он стонет в кулак, наблюдая за облизывающимся Хваном. Как он закатывает глаза от удовольствия, пока Хёнджин, дразнясь, водит языком по его члену, касается губами, скользит вверх-вниз медленно, осторожно. Как у него еле заметно подкашиваются ноги, когда Хёнджин наконец берёт его в рот, лаская языком уже внутри, не торопясь. Как он безмолвно просит ещё и ещё, ловя поплывший, помутневший взгляд снизу вверх. — Ха-а-а... Хён... Хёнджин... — низко выстанывает Феликс, хватая пальцами стену. Хёнджин сжимает себя внизу через штаны, но это не помогает. Он кончает, лишь коснувшись напряжённого паха, и его горло вибрирует от стона, передавая дрожь по коже Феликса. Тот едва успевает отпрянуть, но это мало спасает ситуацию. Хёнджин окончательно опошляет этот акт блядства, выставляя язык, как какая-нибудь порноактриса из тех самых роликов. Густые капли попадают в его рот; он улыбается, довольно, развратно, и слизывает остатки с губ. Оба замирают, пялясь друг на друга и охреневая от всего произошедшего. Феликс медленно, по крупицам собирает себя, вновь восстанавливая ясность сознания, а Хёнджин без единой мысли о неправильности глотает содержимое своего рта. Вопреки опасениям, сперма оказывается совершенно безвкусной и не вызывает рвотного рефлекса. Хван улыбается, следя за раскрывшимися от удивления и шока глазами колдуна. — Что ты творишь... — шепчет Феликс и слабо пищит, вцепляясь пальцами в спину Хвана. Хёнджин сцеловывает невнятные возмущения и вжимается мокрым пахом в Феликса, двигая бёдрами. Ему точно не может казаться: вишнёвый шлейф плотно обосновывается на волосах Феликса, заставляя хотеть вдыхать его снова и снова. Но не сейчас. — Квиты? — усмехается Хёнджин, оторвавшись от уже опухших губ. — Я тебе помог... — Это только начало, — раздаётся хриплое в ответ. — Ты всего лишь притупил манию. — Будем решать проблемы по мере их поступления, — отвечает Хёнджин и вновь забирает чужое дыхание в свой рот. И это действительно кажется ему лучшим решением. По крайней мере, на сегодня... ...Оставшись в компании друг друга, Сынмин с Чонином переглядываются. Вот тебе и гномик. Пришёл, феромоны раскидал и Язву за собой утащил. Сынмин морщит нос, силясь прогнать с языка настойчивый, скорее неприятный запах вишни. Очевидно, что эта вонь нравится Хёнджину, иначе он бы не потащился за ней, роняя слюни. — Есть ещё один способ, — заговорщически тянет Чонин и ползёт в сторону так и не разобранных коробок. — Надо верёвку... натянуть меж стен... и-и-и-и... три раза сказать «Гномик, приходи!». Сработает, отвечаю. — Русалка, может, спать? — устало предлагает Сынмин. Алкоголь совершенно не расслабил его тело, а наоборот, защемил все возможные мышцы и натянул нервы до предела. — Тупая идея. — Не понял, — поворачивается на него с непониманием на лице Чонин. — Чёрт — и отказывается от шалостей? Кто из нас пакостник, а? — Ну, прямо сейчас я смотрю на него, — невесело хмыкает Сынмин, но всё же подбирается ближе, чтобы помочь в поисках. — А после ты успокоишься?.. — Посмотрим, — неопределённо роняет Чонин и радостно пихает того в плечо. — Нашёл! Они, шушукаясь и толкаясь, спускаются вниз на несколько ступенек и натягивают верёвку, криво-косо закрепляя её на перилах и на ржавом гвозде в стене, и точно так же, с хихиканьями и шумными вздохами, поднимаются обратно. Довольный Чонин прислоняется к старенькому шкафу рядом с дверью и торжественно, вполголоса говорит: — Матный гномик, приходи! Матный гномик, приходи! Матный гномик, приходи! Секунду ничего не слышно, затем другую, и спустя минуту всё ещё нихрена не меняется. Чонин закатывает глаза, легонько топнув ногой. Сынмин не может сдержать смешка, но вовремя прикрывает рот кулаком, чтобы не выдать ни звука. — Скукота... Снаружи разносится внезапный грохот, кто-то хватается за перила, и раздаётся просто оглушительный, отборный цыганский мат: — Да ебучку в злючку, что за нахуй?! Какой ослоёб головой наебнулся? Чьё ебало хуями не накрывало?! Чонин не успевает сообразить, но Сынмин действует быстрее. Он хватает остолбеневшего от шока русала и пихает прямо в угол за шкаф, под пыльную занавеску, оставшуюся тут со времён прадеда Чана. Чонин ударяется затылком, но молча сцепляет зубы, однако Сынмин для надёжности закрывает его рот ладошкой, прикладывая палец к своим губам. На чердак вваливаются двое, и в ругающихся голосах Сынмин узнаёт братьев. Черничный запах усиливается, и он зачем-то сильнее втапливает ладонь в чужой рот. Цепкие пальцы судорожно хватают его талию, привлекая ближе, и теперь он всем телом вжимается в раскрасневшегося от смущения Чонина. — Да я шёл наверх, чтобы разогнать их, — объясняет Хан Чану, стоя на пороге чердачной комнаты. — И так ночь не спавши, охота же отдохнуть. А тут вон, верёвка... Судя по звукам, Чан принюхивается, но, к удивлению приготовившегося к пиздюлям Сынмина, не нащупывает в воздухе ничего подозрительного. Глубоко вздохнув, Чан говорит: — Иди спать, пшал. Поспи. Лачи рят, Хан-а. Их перешёптывающиеся голоса всё отдаляются, а Сынмин не решается повернуть голову на замершего Чонина и вообще взглянуть на то, что происходит в его же руках, обнимающих пропахшее спиртом и черникой тело. Собственное сердце глухо бьётся о грудную клетку, будто силясь вырваться наружу. По щекам Чонина расползся румянец, при взгляде на которого у Сынмина темнеет в глазах. Это... так подходит рыжим волосам русала и так сочетается с его зелёной рубашкой, что хочется наблюдать, восхищаясь. Под розовой дымкой на коже Сынмин отчётливо видит контуры еле заметных веснушек, и это окончательно забирает у него и мысли, и дыхание. Он сглатывает сухой комок нервов и тихо, дрожа голосом, уточняет: — Ты как, Чонин? Тот что-то неопределённо мычит в ладонь, и чёрт убирает руку, в последний момент упираясь ею в стену: Чонин резко хватает его за ворот свитера и приводит к своему лицу, теперь обдавая жарким дыханием с привкусом алкоголя его губы. — Не пользуйся своими... штуками, — с какой-то злостью шепчет Чонин, бесстыдно пялясь на рот Сынмина. — Не смей меня соблазнять. И вопреки сказанному, медленно скользит по телу прижатого к нему чёрта своим, и шорох одежды хлёстко бьёт по ушам. Да неужели? Сынмин криво ухмыляется и склоняется прямо к полыхающему красным уху русала, чтобы прошептать: — Ту лачо, Русалка. Но я совершенно ничего не делаю, чтобы тебя соблазнить. Мы же беты. Это просто невозможно. Чонин вспыхивает сильнее, дёргаясь от пощекотавшего шею дыхания. Сынмин же ощущает, что запах костра становится слишком уж навязчивым, и усилием воли заставляет разбушевавшееся сердце замедлиться, успокоиться. Он аккуратно отстраняется от распластанного по стене Чонина и напоследок кидает дружелюбное: — Лачи рят, Чонин-а. И решительно отходит к выходу, не сводя взгляда с наблюдающего за ним русала. Лишь оказавшись на лестнице, он резво сбегает вниз, облегчённо выдыхая. Чуть не попался. Собственную натуру не обмануть: его действительно тянет к этому рыжему нехристю. Только вот... стоит ли считать это влечение проявлением его истинного «я» либо же... Тихонько скрипит входная дверь, и в коридор вползает уже заметно протрезвевший Хёнджин. Едва мазнув взглядом по замершему на последней ступеньке чёрту, он вяло машет рукой и так же медленно уползает в свою комнату. Сынмин грустно глядит вслед, осознавая, что ему не с кем поделиться своими разъедающими мыслями. Он последний раз тоскливо смотрит на лестницу и, вздохнув, уходит к себе.