Грешники

День первый. Утро Он проснулся от тишины. Не от шагов, не от голосов, не от хлопка двери — от того, что ничего этого не было. Тишина лежала на груди тяжёлым одеялом, не давая вздохнуть. Артём сел на кровати. За окном — итальянское утро, золотистое, тёплое, такое же, как много лет назад. Тогда он просыпался с улыбкой. Сейчас он не помнил, когда улыбался в последний раз. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл слуга — бесшумный, вышколенный, с подносом в руках. Завтрак. Омары. Свежие фрукты. Кофе из зёрен, которые собирают где-то в Индонезии. Артём смотрел на это изобилие и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Оставьте, — сказал он. Слуга поклонился и вышел. Артём остался один с едой, которая стоила больше, чем вся мебель в его якутской квартире. Он не притронулся. Запах омаров смешивался с коньячным шлейфом, который Марко оставил в комнате. Артём закрыл глаза и попытался вспомнить, как пахло в кабинете. Кофе. Карамель. Илья. Сейчас здесь пахло деньгами и тюрьмой. Вечер. Поднос унесли нетронутым. Артём сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на дверь. Ему казалось, что если он будет смотреть достаточно долго, она откроется. Илья войдёт и сказал: «Пойдём домой. Я всё уладил». Дверь не открывалась. Принесли ужин. Ризотто с белыми трюфелями, запечённые овощи, десерт, который в ресторане подают с шампанским. Артём взял ложку, поднёс ко рту — и поставил обратно. Не мог. Не потому, что еда была плохой. Потому что каждый кусочек напоминал: ты здесь не гость. Ты — вещь. Вещам не нужна еда. Вещам нужен уход. Он лёг, отвернулся к стене и закрыл глаза. Голод уже начинал кружить голову. День второй. Утро. Артём проснулся от запаха. Кто-то открыл дверь в спальню, и оттуда потянуло — выпечка, ваниль, сливочное масло. Завтрак принесли снова. Свежие круассаны, домашний джем, йогурт в стеклянных баночках. Слуга поставил поднос на стол, поклонился, вышел. Артём сел, посмотрел на еду. В животе урчало. Он протянул руку к круассану — и отдёрнул. Нет. Не здесь. Не от них. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Ломка. Не наркотическая — от голода и от страха. Тело требовало еды, а душа требовала достоинства. Он выбрал душу. Круассаны остыли. Джем затянулся плёнкой. Артём смотрел на них, и ему казалось, что это не еда — это тест. Марко проверяет, как далеко он готов зайти, чтобы сохранить себя. Он не знал ответа. Вечер. Голова кружилась. Артём встал с кровати и понял, что ноги плохо слушаются. Он прошёлся по комнате — пять шагов туда, пять обратно. Стены качнулись. Ему показалось, что в углу кто-то стоит. Он обернулся — никого. Галлюцинация? Уже? Он сел на пол, прислонился спиной к кровати. Холодный мрамор под пальцами. Дорогой. Итальянский. Он помнил, как выбирал этот мрамор для ванной, когда они с Марко только начинали жить вместе. Дурак. Он закрыл глаза и увидел Илью. Тот стоял на кухне, в их якутской квартире, в старой футболке и смеялся над чем-то. Артём протянул руку — картинка растаяла. — Скоро, — прошептал он. — Скоро я вернусь. Он не знал, кому это говорит. Илье. Себе. Стенам. Стены молчали. День третий. Утро. Артём не встал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог заставить себя пошевелиться. Тело стало чужим — тяжёлым, вялым, непослушным. Вошёл слуга с завтраком. Артём даже не повернул головы. — Синьор, вам нужно поесть, — сказал слуга. Голос был вежливым, но в нём сквозило беспокойство. — Я не голоден. — Синьор... — Выйдите. Слуга вышел. Артём остался один. Поднос стоял на столе. Омлет с трюфелями. Свежевыжатый апельсиновый сок. Он смотрел на сок и вспоминал, как покупал апельсины в маленьком магазине у офиса. Как чистил их для Даши. Как Алина вытирала ей сок с подбородка. Слёзы потекли сами. Артём не вытирал их. Не видел смысла. Здесь никто не смотрел. Вечер. Он лежал на полу. Не помнил, как сполз с кровати. Наверное, хотел дойти до окна. Или до двери. Или просто упал. Тело больше не слушалось. Холодный мрамор под щекой. Где-то далеко тикали часы. Артём слышал каждое тиканье — слишком громко, слишком отчётливо. Тик-так. Тик-так. Время шло. А он лежал. Он попытался вспомнить лицо Ильи. Получилось. Попытался вспомнить голос — не получилось. Забыл. Или голос сдал? Или он сам сдал? — Илья, — позвал он шёпотом. Никто не ответил. — Даша. Тишина. — Алина. Пустота. Он закрыл глаза. В темноте кто-то шептал его имя. Может, это была галлюцинация. Может, это был он сам. А может, это Марко звал его из коридора — пришёл проверить, как поживает его вещь. Артём не открыл глаза. Не хотел знать. Ночь. Он не спал. Не ел. Не пил. Лежал на полу, смотрел в потолок и считал трещины. Их было три. Одна шла от люстры к стене, две пересекались в углу. Три трещины. Три дня без еды. Три года, которые он прожил в Якутске, думая, что спасся. Он не спасся. Его нашли. Его вернули. Его запрут снова. Артём закрыл глаза и увидел Дашу. Она улыбалась, держала в руке апельсин и говорила: «Ты мой папа. Ты вернёшься. Обещай». — Обещаю, — прошептал он. Потому что, если он перестанет обещать — он перестанет быть. А он ещё не перестал. В коридоре послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Не Илья. Не слуга. Тот, кто здесь хозяин. Марко вернулся.