Грешники

Артём не спал. Он лежал, глядя в потолок, и не мог понять, сколько уже прошло времени. День? Два? Неделя? Здесь, в больничной палате, время текло иначе — вязко, тягуче, как старая карамель. За окном была ночь — или ему казалось. Шторы задёрнуты, свет не горит, только тусклая полоска из-под двери. Он слышал, как пикает монитор. Как капает капельница. Как бьётся его сердце — ровно, устало. Шаги в коридоре. Тяжёлые, неторопливые. Хозяин. Артём закрыл глаза. Не потому, что боялся. Потому что не было сил на разговор. На сопротивление. На то, чтобы смотреть в эти голубые глаза, которые когда-то казались ему небом. Дверь открылась бесшумно. Шаги приблизились. Кто-то сел на стул рядом с кроватью — тяжёлый, крупный, чужой. Комната наполнилась запахом коньяка. И чем-то ещё — терпким, дурманящим, тем, что когда-то сводило с ума, а теперь вызывало тошноту. Артём сжал челюсть, чтобы не выдать себя. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал Марко. Голос низкий, усталый. — Но если тебе так легче... можешь не открывать глаза. Артём молчал. — Ты без сознания был два дня, — продолжил Марко. — Надо же себя так довести. Пауза. Вздох. --- Я волнуюсь, хоть и не видно, наверное. Артём не ответил. Он лежал, чувствуя, как метка на шее ноет — близость альфы всегда давала о себе знать. Сердцебиение участилось. То ли от страха, то ли от ненависти, то ли от того, чему он ещё не придумал название. — Я хотел сказать тебе... — Марко замолчал. Артём услышал, как он трет лицо рукой — жест усталости, которого раньше не было. — В общем, пришли твои анализы. Тишина. — Врачи долго это рассматривали. Я ещё долго не приезжал. Просто... потому что не мог. — Голос Марко дрогнул — неуловимо, как трещина во льду. — Если бы я был с тобой после того, как узнал результаты... я бы убил тебя. Артём почувствовал, как холодная волна прошла по спине. Он всё ещё не открывал глаз. — Ты любишь Илью? — спросил Марко. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как свинец. Артём выдохнул. Медленно, шумно. И открыл глаза. В палате было темно, но он всё равно увидел Марко — тот сидел в кресле у кровати, откинувшись на спинку, и смотрел вперёд, не на него. Профиль — резкий, красивый, чужой. В руке — недопитый стакан. Бренди, наверное. Или что покрепче. — Да, — сказал Артём. Голос сел — не от слабости, от правды. — Люблю. Марко усмехнулся. Без веселья. — Почему он? — спросил Марко. — Чем он лучше меня? Чем этот... мальчик, который только университет закончил, который живёт в какой-то дыре и не может предложить тебе даже приличной машины... чем он лучше того, что я тебе давал? — Я уже говорил это. Он дал мне то, чего ты не мог дать никогда, — ответил Артём. Спокойно, потому что сил на злость не было. — Уважение. Он видит во мне человека, а не вещь. — И ради этого ты выбрал Якутск? Нищету, холод, работу с детьми, которая не приносит ни денег, ни власти? — Я выбрал свободу, Марко. Ты просто не понимаешь, что это такое. Марко замолчал. Долго смотрел куда-то в стену. Пил бренди. Поставил стакан на тумбочку. — Знаешь, — сказал он наконец, — твоя любовь к нему... твоя верность, даже сейчас, когда ты здесь, когда я рядом... это, наверное, самое чистое, что я видел в своей жизни. Артём удивился. Не подал виду. — Самое чистое, что вообще есть в этом городе, — добавил Марко, и в его голосе не было насмешки. Только усталость. И что-то похожее на зависть. Повисла тишина. — Ты беременнен, — сказал Марко. Артём замер. Слова не сразу дошли. Сначала — просто звуки. Потом — смысл, разорвавший грудную клетку изнутри. Беременнен. Ребёнок. Илья. Тепло разлилось где-то внизу живота — мягкое, живое, нестерпимо нежное. И в тот же момент — тревога, холодная, липкая, как тот самый страх, который он носил с собой много лет. Он не мог говорить. Не мог дышать. Только смотрел на Марко — и впервые не видел врага. Видел мужчину, который только что сказал ему то, что перевернуло всё. — Но есть много осложнений, — продолжил Марко. Голос стал деловым, ровным. — Ты можешь потерять ребёнка. Вероятность успешной беременности... тридцать на семьдесят. — Тридцать процентов? — выдохнул Артём. Голос дрогнул. — Меньше, если не соблюдать режим. Больше — если делать всё, что скажут врачи. — Какие осложнения? Марко перечислил. Холодно, по-врачебному, будто говорил о пациенте, а не о нём: — Твой организм... он изношен. Годы подавителей, хронический стресс. Возраст. Психологическое состояние. То, что ты три дня не ел — тоже, кстати. — Он замолчал, сжал челюсть. — И моя метка. Артём молчал. Ждал. — Твоё тело конфликтует, — сказал Марко. — Внутри тебя чужой ребёнок. С запахом другого альфы. А моя метка... она сопротивляется. Иммунная система атакует эмбрион. Поэтому... риск высок. — Что ты предлагаешь? — спросил Артём. — Я сниму метку. Артём не поверил своим ушам. — Когда ты окрепнешь, — продолжил Марко. — Когда врачи скажут, что организм готов. Я сниму её сам, добровольно. Чтобы твоё тело перестало бороться с ребёнком. — Зачем тебе это? — спросил Артём. В голосе — не благодарность, не злость. Непонимание. Марко посмотрел на него. Впервые за вечер — прямо, в глаза. — Я не дам тебе потерять ребёнка, — сказал он. — Понял? Чьим бы этот ребёнок ни был. Ты находишься под моей защитой. И пока ты здесь, ты будешь под наблюдением лучших врачей каждый день. Ты выносишь ребёнка. Родишь здорового мальчика или девочку. Сделаешь всё, что нужно. — А потом? — спросил Артём. — А потом посмотрим. Артём не знал, что сказать. Благодарность? Ненависть? Страх? Всё перемешалось внутри в тугой комок. Он смотрел на Марко — на этого мужчину, который избивал его, запирал, уничтожал, а теперь обещал спасти его ребёнка. Слишком поздно. Слишком рано. Слишком сложно, чтобы найти слово. — Ты, наверное, ненавидишь меня, да? — спросил Марко. Вопрос прозвучал просто. Без вызова, без злобы. Как если бы он правда хотел знать ответ. Артём долго молчал. Думал. Вспоминал. Ту ночь, когда он уезжал из Милана в первый раз. Синяки, которые прятал под одеждой. Страх, который стал его вечным спутником. Илью, который смотрел на него так, будто он был самым ценным на свете. — Я давно научился не чувствовать к тебе ничего, — сказал он наконец. Голос был ровным. Усталым. — Я ненавижу себя. Своё прошлое. И эту жизнь. Марко смотрел на него долгим взглядом. Ничего не сказал. Потом поднялся, поправил пиджак. Посмотрел на капельницу, на монитор, на Артёма — такого хрупкого, чужого, но всё ещё своего. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра начнём лечение. И вышел. Дверь закрылась тихо. Шаги удалились. В комнате снова остались только пиканье монитора и капельница. Артём лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него растёт что-то тёплое. Живое. Несмотря ни на что. Он положил руку на живот. — Я тебя не отдам, — прошептал он. Кому — Марко, болезни, миру — он не знал. Но он знал одно: теперь у него есть ради чего бороться.