Грешники

Больница стала его домом. Не тем домом, где пахло апельсинами и кофе. Не тем, где Илья обнимал его на кухне, а Даша шумела в коридоре. Другим. Стерильным, белым, пахнущим лекарствами и тишиной. Но здесь, по крайней мере, никто не кричал. Здесь он мог дышать. Палата была хорошей. Отдельная, с огромной кроватью, с телевизором на стене, с холодильником, где всегда лежали фрукты. За окном — итальянский пейзаж: кипарисы, небо, далёкие горы. Артём смотрел на него каждое утро и не узнавал. Слишком красиво. Слишком чужо. Кормили хорошо. Первое время он ел через силу — тошнило, голова кружилась, тело не принимало пищу. Но он заставлял себя. Ради ребёнка. Ради Ильи. Ради того дня, когда он снова увидит их. Теперь он ел с аппетитом. Кашу на завтрак, суп на обед, рыбу или мясо на ужин. Фрукты — отдельно, особенно апельсины. Он брал их в руки, вдыхал запах, и ему казалось, что он слышит голос Даши: «Ты мой папа». — Ешьте, синьор, — говорила медсестра с мягким акцентом. — Для ребёнка нужно много сил. Он ел. Персонал был разным. Медсестра с утра — пожилая, сухая, с ледяными глазами. Она не смотрела на Артёма, как на человека. Поправляла капельницу, меняла простыни, записывала показатели — и уходила, не сказав ни слова. Артём не обижался. Он понимал: она видит в нём только того, за кого платит Марко. Другая — молодая, с веснушками и тёплой улыбкой. Она приносила лишнее одеяло, спрашивала, не больно ли, иногда задерживалась у кровати, чтобы поговорить. О погоде, о Риме, о том, что она тоже хочет детей. — Вы поправитесь, — шептала она, поправляя подушку. — И уедете. Туда, где вас любят. Артём кивал. Он верил. Или хотел верить. Врач — мужчина лет пятидесяти, седой, с усталыми глазами. Говорил сухо, по делу. Ничего лишнего. Но однажды, когда Артём спросил о шансах, он ответил тихо, почти шёпотом: — Вы сильнее, чем кажетесь, синьор. Не сдавайтесь. Марко не появлялся. Артём не видел его уже несколько дней. Может, неделю. Он не считал. Время в больнице текло иначе — плавно, как река в низине. Но присутствие Марко чувствовалось в каждой мелочи. Папка с анализами на тумбочке. Подпись в углу — размашистая, властная. Разрешение на процедуры. Лист за листом, печать за печатью. Документ о снятии метки. Артём перечитал его раз десять. Сухие юридические фразы, медицинские термины, подпись Марко внизу. Он дал согласие. Добровольно. Артём не знал, что чувствовать. Благодарность? Нет. Слишком много боли позади. Облегчение? Да. Как будто с плеч сняли камень, который он носил годами. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить Марко. Но в том, чтобы перестать быть его вещью, было что-то освобождающее. Процедуры начинались рано утром. Уколы, капельницы, иногда что-то более серьёзное — то, от чего кружилась голова и хотелось спать. Артём терпел. Он научился терпеть много лет назад. Сейчас у него была причина. — Гормоны, — объяснял врач. — Чтобы поддержать беременность. И чтобы подготовить организм к снятию метки. — Это больно? — Неприятно. Но терпимо. Артём кивал. В сравнении с тем, что он пережил, это было ничем. Иногда к нему приходила медсестра с веснушками. Сидела рядом, рассказывала о своих планах, о парне, который ждал её в Неаполе. Артём слушал и думал об Илье. Тот тоже ждал. Дома, в Якутске. Или уже искал? — Вы скучаете по дому? — спросила она однажды. — Очень, — ответил Артём. — Вы вернётесь, — сказала она, как отрезала. — Я чувствую. Он хотел верить. Однажды утром он проснулся и понял: что-то изменилось. Метка. Она больше не болела. Артём потрогал шею пальцами, кожа была гладкой, прохладной, обычной. Не горячей, не ноющей, не чужой. Он вскочил с кровати, подбежал к зеркалу — тому самому, что висело в углу палаты, закрытое белой тканью. Он никогда не смотрел в него. Боялся увидеть отражение — не себя, а того, кем его сделали. Сейчас он отдёрнул ткань. В зеркале стоял мужчина. Уставший, бледный, с кругами под глазами. Похудевший, с запавшими щеками и в чужой больничной рубашке. Но его. Метки не было. На шее, там, где много лет темнел след укуса Марко, остался только бледный шрам. Белый, почти незаметный. Как память о том, что когда-то было. Но больше не было. Артём смотрел на своё отражение и не узнавал себя. И впервые за долгое время — ему это нравилось. Он был свободен. Не по-настоящему, не полностью, не окончательно. Но первый шаг был сделан. Метка исчезла. Марко отпустил. И мир стал немного светлее. Он стоял перед зеркалом, касаясь шеи кончиками пальцев, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не карамельное, не чужое — своё. Живое. Ребёнок шевельнулся — слабо, едва заметно, будто одобряя. — Спасибо, — прошептал Артём. Кому — Марко, себе, жизни — он не знал. Но слово пришло само. И в этот момент раздался стук в дверь. Тихий. Уверенный. Не медсестры — те не стучали, они входили сразу. Не врача — у того была своя манера, вежливая и отстранённая. Кто-то другой. Артём замер. Повернулся к двери, не в силах отвести руку от шеи. Сердце билось где-то в горле. Стук повторился. Артём не ответил. Не спросил, кто там. Просто стоял и смотрел, как дверная ручка медленно поворачивается.