Грешники

Марко не вызывали к отцу уже много лет. Лет пятнадцать, наверное. С тех пор, как он доказал, что способен управлять бизнесом не хуже старика. Теперь он сам решал, кого звать, кому угрожать, кого миловать. Звонок от секретаря отца прозвучал как пощёчина. — Синьор Антонели старший ждёт вас в кабинете. Через час. Марко не стал спрашивать зачем. Он знал. Мать вернулась от Светланы бледнее обычного, прошла мимо, не глядя. Значит, разговор будет тяжёлым. Он надел костюм. Тёмно-синий, безупречный. Как в доспехи. Когда Марко вошёл в кабинет отца, часы на стене показывали без десяти девять. Он был точен. Отец не терпел опозданий. Лоренцо Антонели сидел за столом. Ему было за семьдесят, но выглядел он на пятьдесят — сухой, жилистый, с руками, которые помнили, как держать нож. Седина на висках, глубокие морщины, глаза — такие же, как у Марко, голубые, но с налётом льда. Он не поднялся. Не предложил сесть. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал он. Не вопрос. — Догадываюсь, — ответил Марко. — Догадываешься. — Лоренцо усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты, мой сын, которого я учил всему. Ты, который должен был продолжать дело. Ты — позор. Марко сжал челюсть. — Отец... — Молчать. — Он поднялся. Медленно, но без труда. Он подошёл к Марко, посмотрел сверху-вниз — они были почти одного роста. — Ты держишь омегу. Чужого омегу. Беременного от другого. Ты его похитил, запер, морил голодом. Ты, Антонели. — Я люблю его. — Ты считаешь его за вещь. — Отец шагнул ближе. — Ты никогда не умел любить. Я научил тебя владеть, управлять, побеждать. Но ты перепутал бизнес с личным. Омега — не актив, Марко. Омега — это человек. А ты сделал из него раба. Марко молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любое слово сейчас было бы ошибкой. Лоренцо отошёл к окну, повернулся спиной к сыну. — Мать мне всё рассказала. Про папку Светланы. Про твои фокусы. — Он обернулся. Глаза сузились. — Ты знаешь, что если эти документы всплывут, мы потеряем всё? Всё, что я строил сорок лет. Потеряем из-за того, что ты не смог держать член в штанах? Марко побледнел. — Я не... — Ты именно это и сделал. —Лоренцо шагнул к нему, ткнул пальцем в грудь. — Ты трахнул не того омегу. Ты избил не того человека. Ты выбрал не ту цель. И теперь твоя грязная постель может уничтожить нашу семью. — Это не грязная постель. Это любовь. — Любовь? — отец рассмеялся — сухо, каркающе. — Ты называешь любовью то, что сделал с ним? Марко, я вырастил тебя не дураком. Прекрати нести чушь. Он развернулся, подошёл к столу, открыл ящик. — Знаешь, что это? — Он вытащил пистолет. Старый, тяжёлый, коллекционный. Тот самый, с которым он начинал. Марко напрягся. — Деда? — спросил он. — Деда. — Лоренцо покрутил оружие в руках, потом положил на стол. — Им мой отец убил человека, который пытался отжать наш бизнес. Ты знаешь эту историю. — Знаю. — Тогда ты знаешь, что я не боюсь держать оружие. И не боюсь им воспользоваться. — Лоренцо посмотрел на сына. — Если ты не подпишешь документы сегодня, я сделаю две вещи. Первое — лишу тебя наследства. Бизнес перейдёт твоему кузену. Ты станешь никем. Без денег, без власти, без имени. Марко сжал кулаки. — Второе, — он продолжил, — я позвоню Светлане и скажу: «Забирайте своего сына. И скажите спасибо, что я не свернул шею тому, кто его тронул». — Ты не сделаешь этого. — Сделаю. — Лоренцо шагнул к нему, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты забыл, кто я, Марко. Я не твой друг. Я твой отец. И я научу тебя последнему уроку: семья дороже твоих хотелок. Он отпустил его, вернулся за стол, сел. — Документы на столе. Подписывай. Марко стоял, глядя на отца. Внутри всё кипело. Ярость, стыд, страх, любовь — всё смешалось в чёрный, тяжёлый ком. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Без него я...я не могу дышать. — Вздор. — Ты никогда не любил. Ты и мать... у вас был брак по расчёту. Ты не знаешь, что это такое — просыпаться и видеть человека, без которого жизнь не имеет смысла. Лоренцо помолчал. Посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. — Знаешь, что я видел, когда просыпался рядом с твоей матерью? — спросил он тихо. — Ничего. И я прожил с ней сорок лет. Потому что это был мой долг. Ты, Марко, не умеешь брать на себя долг. Ты умеешь только брать. — Я взял его, потому что люблю. — Ты взял его, потому что не смог удержать. — Лоренцо подался вперёд. — Если бы ты любил его по-настоящему, ты бы отпустил, когда он попросил. А ты его избивал. Запирал. Морил голодом. Это не любовь. Это болезнь. Марко молчал. Глаза защипало. — Подписывай, — повторил отец. — Или убирайся из моего дома. Навсегда. Марко взял ручку. Рука дрожала. Он ненавидел себя за эту дрожь. Ненавидел отца. Ненавидел Артёма. Ненавидел Илью. Ненавидел всех, кто заставил его оказаться здесь, в этом кабинете, с этой ручкой, с этими бумагами. — Он уедет, — сказал он, не поднимая глаз. — Я больше никогда его не увижу. — Это к лучшему. — Ты не знаешь, что для меня лучше. — Я знаю, что для семьи лучше. — отец встал, положил руку на плечо сына. — Ты справишься. Ты Антонели. Антонели не плачут по омегам. Марко подписал. Первую страницу. Вторую. Третью. Когда он закончил, ручка упала на стол. Он стоял, глядя на бумаги, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не метка — та уже не болела. Что-то другое. Последняя нить, которая связывала его с жизнью, где он был счастлив. — Можешь идти, — сказал отец. Марко развернулся и вышел. Не попрощался. В коридоре, за дверью, он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Дышал тяжело, как после удара. — Прощай, tesoro, — прошептал он. Никто не услышал. *** На следующий день в больницу пришёл курьер. Принёс конверт. В конверте — документы о снятии всех ограничений, разрешение на вылет, подписанное Лоренцо Антонели. И короткая записка, от руки, размашистым почерком Марко. «Уезжай. И не возвращайся. Я не хочу тебя больше видеть». Илья прочитал, сжал бумагу, потом разжал. — Валим, — сказал он. Артём посмотрел на него, на живот, на окно, за которым светило итальянское солнце. — Валим, — согласился он.