Летопись двадцать первого века

Январь

Первая неделя после нового года принесла долгожданную весть для всех жителей. Краснодарцы начали свой путь к ним. — Они уже движутся, — Сообщил Связист оторвавшись от прослушивание в эфире. — Медленно конечно, с обозами, с детьми и стариками. Но, вот, движутся! Где-то через месяц-полтора будут у нас, так что, скоро у нас будут ещё люди. — Надо готовить встречу, — Быстро начал Крепыш, явно засуетившись. — Еду, тёплые вещи, место для ночлега и другую дребудню! — Подготовимся, — а это кивнул Хранитель. — Теперь точно подготовимся на все сто. Под вечер того же дня к Хранителю подошла Инга. — Хранитель, — начала она. — Мы, как шведский народ, хотим построить здесь настоящий город. Не просто убежище с вещами, а вот, город с улицами, домами, школами. У нас есть инженеры, плотники, архитекторы. Мы можем начать стройку уже этой весной. Он оглядел её, поразмыслив слегка, пса после сказав, . Начнём конечно возводить город. Только всем миром. — И ещё, — добавила Инга, слегка перебил его, — Мы хотим назвать одну из улиц именем Шанса. В честь того, кто принёс нам музыку и в итоге погиб за неё. Хранитель долго молчал от этого, но потом кивнул, соглашаясь с этим предложением. В Музыкальном зале, немного позже Линия сидела у органа и слушала, как Инга играет Баха. Рядом с ней на специальной подставке стояла кассета с «Beatles». Та самая, которую Шанс принёс когда только пришёл. А рядом лежал его портрет, нарисованный ею. — Слышишь? — прошептала она. — Это для тебя портрет и орган.. Шанс, мне будет тебе очень не хватать... Апрель Апрель выдался на удивление тёплым. Снег сошёл очень даже быстро, обнажив мокрые камни, молодую траву и первые цветы, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Нева взломала лёд ещё в конце марта, и теперь по воде ходили маленькие самодельные лодки. Местные рыбаки пробовали счастье на какой нибудь клёв, и он был, хоть и очень маленьким. Кунсткамера поменялась так кардинально на глазах, что не верится в это. Два новых зала, восстановленных за последние месяцы сияли свежей штукатуркой , и новыми окнами . Теперь здесь можно было разместить ещё сотни людей, и это было очень даже кстати. Португальцы прибыли как раз неделю назад. Сто пятьдесят человек, уставших после долгого морского путешествия вдоль берегов Европы. Они привезли соль, сушёную рыбу и удивительные книги на старопортугальском, которые никто не мог прочитать, но все при этом понимали, это настоящее сокровище. Румыны конечно пришли чуть позже. Двести человек, с повозками, лошадьми и целым архивом старинных рукописей. Их встретили хлебом-солью . От этого румыны плакали, глядя на этот обряд, который помнили из рассказов бабушек. Краснодарцы обосновались здесь ещё месяц назад, и спокойно влились в коллектив всей кунсткамеры. Они принесли с собой южное тепло, фруктовые саженцы и удивительные истории о том, как выживали на Кубани, питаясь тем, что давала земля. Теперь в Кунсткамере и прилегающих зданиях жило почти три тысячи человек. Три тысячи. Число, которое ещё год назад показалось бы фантастикой. Множество языков, традиций, судеб, собравшихся в одном месте. И при этом, все они учили русский. — Это необходимо, — сказал как-то Ганс на общем собрании за круглым столом, — Мы в России. Петербург это же русский город. Мы должны уважать язык страны, которая нас приютила. С ним на эту тему даже никто не смел спорил. Даже французы, которые обычно с трудом учили чужие языки, старательно заучивали русские слова. Дети схватывали язык быстрее всех. Линия самолично теперь командовала целой группой малышей, которые говорили на смеси русского, немецкого, греческого и арабского, но понимали друг друга идеально. В один из поздний вечеров, снова состоялось собрание за круглым столом. Это была теперь традиция, возникшая сама собой. Раз в неделю, поздно вечером, когда дети уже спали, а основные дела были переделаны, представители всех национальностей собирались в маленьком зале на первом этаже. Там стоял круглый стол, найденный в развалинах какого-то кафе, и дюжина стульев. Разных, разномастных, но это никого не смущало. За столом сегодня сидели: Хранитель сточл во главе, как всегда теперь. Ему дали такой почёт, ведь именно он всё это по-сути и создал. Смотрительница находилась рядом с ним, и в руках у неё красовался блокнот куда записывала важные мысли. Странник же бвл вечно дымящий трубкой . На него иногда жаловалась: якобы задолбал дымить и помещения прокуривать. Так же были Крепыш, Маяковский, Курс Евро, Копенгаген, Фенько, Аори с кухонным полотенцем через плечо , Линия четырнадцатилетняя девчушка с карандашом за ухом. Были ещё от представителей других народов: Инга, Ганс, Димитрис, Мсье Пьер, Кемаль, Шейх, Жуан, Ион. И ещё несколько человек от краснодарцев, от мурманчан, от омичей. Говорили все они на русском. Кто-то с акцентом, кто-то коверкая слова, кто-та уже почти чисто, а кто-то на родном. Но при этом, понимали все. — Я всё думаю, — Неожиданно сказал Ганс, помешивая чай , — Как нам организовать обучение детей? Их уже больше сотни. Нужны школы, учителя, программы. — Учебники есть, — Быстро выпалила Фенько. — Мы привезли много, но вот как раз с учителями проблемка. — Я могу вести математику, — Предложил свою кандидатуру Ион. — Румынская школа всегда славилась математикой. — А я историю, — поддержал Странник. — Если, конечно, мы договоримся, какую историю преподавать. — Всю, — ответил Хранитель восседающий на дубом стуле. — Всю историю надо. И русскую, и немецкую, и греческую, и арабскую и другую. Пусть дети знают, откуда они, пусть гордятся своими корнями. Но при этом знают, что теперь они одна семья. — Красиво говоришь, — улыбнулась Инга. — Жаль, не все так думают за пределами Кунсткамеры. — Москва? — Спросил догадавшийся Кемаль, и в голосе его послышался металл. — Москва молчит, — ответил Связист . — После того как наши вывели людей, оттуда ни звука. Может, Александр затаился, может, его уже нет. Но я каждый день слушаю, гробовая тишина. — Это тревожит, — заметил Шейх, — Тишина перед бурей. — Или тишина после смерти, — пожал плечами Крепыш. — В любом случае, мы готовы. Укрепления построили, патрули ходят, оружие есть. — Оружие в нашем случае последнее дело, — вздохнула Смотрительница, — хочется конечно верить, что не пригодится. Повисла неудобная пауза. Димитрис тихо перебирал струны бузуки, извлекая грустную мелодию. — Слушайте, — вдруг сказал Ганс, отставляя чашку. — Хранитель, я давно хотел спросить. Мы все знаем твою историю только отрывками. Как ты начал, что толкнуло тебя на это, какая у тебя была жизнь в первые месяцы? Хранитель от этого аж вздрогнул. Вопрос застал его врасплох. Он глянул на Линию, на Крепыша, на Смотрительницу, на всех остальных. Они тоже замерли, ожидая ответа. — Первые месяцы... — Начал он медленно, будто подбирая слова, — Первые месяцы были адом. Он замолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил. — Я помню, как нашёл Линию. Она стояла под аркой на набережной, в огромном пальто, и спрашивала, работает ли метро. Её бабушка умерла накануне, она осталась одна. И я тогда понял: если пройду мимо, перестану быть человеком. Линия опустила глаза, но на губах её появилась лёгкая улыбка. — Помню Крепыша, — Продолжил Хранитель, — Он ворвался к нам с ножом, требовал еду. А я дал ему хлеба и сказал: помоги книги разобрать. Он тогда чуть с ума не сошёл от удивления. — Я думал, вы чокнутые, — Усмехнулся Крепыш, — Книжки собирать, когда вокруг война. — А оказалось, что книжки это и есть спасение, — Добавила Смотрительница. — Смычок, — Голос Хранителя дрогнул, — Он пришёл со скрипкой, играл нам по вечерам. Учил, что музыка важнее хлеба. Мы похоронили его прошлым летом. Пневмония дело не лёгкое, ксли бы у нас были лекарства... Но не было. В комнате на момент стало тихо, даже Димитрис перестал играть. — Потом появилась Курс Евро, — Хранитель кивнул в её сторону, — Притащила целую коляску книг. Учебники, романы, свои стихи. И сказала, что имя своё не скажет, потому что "если узнаешь настоящее имя человека, сможешь им завладеть". Курс Евро улыбнулась и поправила очки с треснутой дужкой. — А потом пришли Фенько, Маяковская, Копенгаген, Аори, — продолжал тот. — Принесли ещё книг, учебники, картины. Дружбу зазватити с собой и веру, что мы не одни. — Мы тогда даже не знали, что ты существуешь, — добавила Фенько. — Просто шли в Питер, искали Евро. — И нашли, — улыбнулась Курс,— и вас, и Хранителя, и Кунсткамеру. — Потом были музыканты, — Хранитель посмотрел на группу в углу. На Клаву, Басиста, Флейту. — Они принесли инструменты и песни. И ушли в Москву, чтобы спасти людей, тогда вернулись. — Не все, — Тихо прошептал Флейта, — Шанс не вернулся. Снова от этого повисла тяжёлая тишина. — Я помню Шанса, — сказал наконец-то Хранитель. — Он пришёл под Новый год, с кассетником и кассетами. Смешной, лохматый, в валенках, он тогда говорил: "У меня был шанс выжить, и я им воспользовался". Он и нам дал шанс. Помнить, радоваться, быть людьми... Шанс отдал себя, ради нашего шанса на жизнь. — Мы назовём его именем улицу, — напомнила Инга. — Когда мы заново отсроим город. — Да, — кивнув, Хранитель подтвердил. — По другому и быть не можеь. Все ждали продолжения его небольшой речи. — А ты? — осторожно начал сам Ганс, — ты сам? Откуда ты кем ты был до войны? Что заставило тебя стать Хранителем? Хранитель от этого долго молчал, глядя на пламя свечи. — Я был никем, — начал тот, — Простой парень которому относительно тогла исполнилось двадцать три года. Переехал в Санкт-Петербург, где учился в Академии художеств. Мечтал стать художником, потом влюбился. Дальше война и всё рухнуло по щелчку пальцев. Дом где жила девушка, рухнул да всё. Для меня на тот момент ничего не было. Никого нету. Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Это неинтересно, — лениво добавил он. — Что вы могли бы услышать о простом парне, который только хотел жить? Таких были миллионы. Почти все погибли, мне просто повезло. И я решил, что если повезло, надо использовать этим везением не для себя, а для других. — Подожди, — вдруг перебила Маяковский. — Тебе щас сколько лет? — Двадцать пять, — ответил Хранитель, — Будет в конце августа во всяком случае. В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи. — Двадцать пять? — Переспросил Крепыш, округлив глаза в пять копеек, — а мы думали... мы все думали, тебе под тридцать... Ну как минимум двадцать восемь. — Тридцать, — роправил Ганс. — Я лично думал, что тебе около тридцати. — Двадцать пять, — покачал головой Димитрис. — Боже мой! Ты же всё ещё мальчик! — Я никогда не был мальчиком, — Тихо проговорил тот. — Война не оставляет мальчиков. Только мужчин или мертвецов, другого не дано. Смотрительница вдруг всхлипнула и быстро промокнула глаза платком. — Прости, просто... Ты столько сделал. Столько людей спас. Столько книг, картин, историй. А самому тебе всего двадцать пять. Ты даже младше моей дочери была бы... — Сколько бы мне ни было, — Серьёзно отозвался он, — важна не суть вот этого. Важно то, что мы сделали вместе. И то, что ещё сделаем. — Но кто тебя поддерживал? — Спросила Инга, — Кто был твоей опорой в самые трудные дни? Хранитель посмотрел на Линию. — Она, — Проговорил просто. — Эта девочка, которая рисовала портреты и верила, что мир не погиб. И Смычок, с его музыкой, и Крепыш, который таскал статуи, и все вы. Каждый, кто пришёл, каждый, кто принёс книгу или песню. Вы все были моей опорой. Тёплое молчание повисло в воздухе за круглым столом. Никто не хотел его нарушать, но всё таки пришлось. — Ладно, — начал Ганс, поднимая чашку. — Давайте выпьем за нашего молодого старика, за Хранителя. За то, что в двадцать четыре года он сделал больше, чем иные за сто. — За Хранителя! — Подхватили сразу все. Чай был слабый, травяной, но в тот момент он казался нектаром. — А знаете, — сказала вдруг Копенгаген. —Мне кажется, это и есть настоящее чудо. Не то, что мы выжили, не то, что мы собрали столько книг. А то, что мы сидим здесь, за одним столом, говорим на разных языках, но понимаем друг друга, что самому главному среди нас всего двадцать четыре. — Возраст это цифры все волишь цифры, — философски заметил Шейх. — Мудрость не зависит от седин. У нас на Востоке говорят: если молодой мудр, он старше любого старика. — А у нас на Севере говорят: если старый глуп, он моложе любого младенца, — Подхватила Инга. — Ну, мы тут все не очень умные. — Хмыкнула Маяковский, — иначе сидели бы по подвалам и боялись. А мы тут, с вами, дураками. — Лучше быть дураком с надеждой, чем умным со страхом. — Проговорил Странник. За окнами с этими разговорами давно стемнело. Где-то вдали ухнула сова, первый признак того, что природа возвращается в город. В новых залах Кунсткамеры спали люди. Русские, немцы, греки, турки, арабы, шведы, французы, португальцы, румыны. Спали и при этом видели сны. Наверное, на разных языках, но, наверное, об одном мире. — Ещё вопрос. — Неожиданно сказал Ганс, когда все уже собирались расходиться. — Твоё настоящее имя. Ты когда-нибудь расскажешь нем? Хранитель помедлил. Потом улыбнулся. Той улыбкой, какой улыбаются люди, знающие тайну. — Может быть, когда-нибудь. Когда Кунсткамера станет настоящим городом, когда мы перестанем быть беженцами и станем гражданами. Тогда, может быть, я вспомню, как меня звали раньше. А пока... Пока я Хранитель, и это имя меня устраивает. — Хранитель так Хранитель. — Кивнул Крепыш, соглашаясь с его высказыванием. — По мне, так звучит гордо. Они расходились по своим углам: кто в шведский квартал, кто в арабский, кто в комнату над Музыкальным залом. Хранитель же задержался у окна, глядя на звёзды. Линия подошла к нему сзади, тронула за рукав. — Идёшь спать? Он не ответил, только тепло улыбнулся. Она помолчала, но далее спросила,— ты правда расскажешь когда-нибудь своё имя? — Конечно расскажу. — А мне расскажешь первой? — От этого, Линия чуть ли не засвевитилась. — Да, именно тебе первой. Она от этого ответа улыбнулась и пошла к лестнице. А он ещё постоял, глядя на ночной город, на огоньки свечей в окнах новых залов, на тёмную гладь Невы. Двадцать четыре года. Всего двадцать четыре. А вот за плечами целая жизнь. Июнь Лето вступило в свои права. Июньское солнце заливало светом восстановленные залы Кунсткамеры, играло бликами на Неве, золотило купола Исаакия, который всё ещё высился над руинами, словно напоминание о былом величии. Жизнь в Кунсткамере кипела очень бурно. Каждый был занят делом, каждый чувствовал себя нужным. Аори с утра до вечера пропадала на кухне. Теперь она командовала целой армией поваров. Там были все, и русских, французских, турецких, арабских и так далее. Вместе они экспериментировали с продуктами, которые привозили из разных мест, и постепенно рождалась новая кухня: интернациональная, ни на что не похожая, но неизменно вкусная. Курс Евро, Маяковский и Копенгаген организовали настоящую школу. Три большие комнаты на втором этаже отвели под классы, развесили карты, расставили парты сбитые из досок конечно, разложили учебники. Детей было уже под двести: русских, немецких, греческих, турецких, арабских, шведских, французских, португальских, румынских. Они учили русский язык, математику, историю, географию. А по вечерам языки своих родителей, чтобы не забыть корни. Линия продолжала вести летопись. У неё была целая стопка тетрадей, куда она зарисовывала всё, что происходило в Кунсткамере. Лица, события, праздники, будни. Иногда она уходила на маленькое кладбище за зданием, садилась у могил Смычка и Шанса и просто сидела, глядя на закат. — Я им рассказываю, — Объясняла она Аори. — Что нового, кто приехал, что мы построили. Они всё это должны знать. Смотрительница работала с краснодарцами. Они оказались удивительными людьми: южными, тёплыми, щедрыми. Вместе с ними она организовывала экскурсии по Кунсткамере для новоприбывших. Теперь это был целый маршрут: Картинный зал, Музыкальный, Книжный, новые залы с экспонатами из разных стран. Люди ходили и ахали. — Это наша история, — говорила Смотрительница. — История человечества. Мы обязаны её сохранить. Странник и Крепыш с утра до ночи пропадали на стройке. Восстановление Кунсткамеры шло полным ходом. Уже были готовы четыре зала на первом этаже и два на втором. Работали в этом все. Мужчины, женщины, даже подростки. Крепыш командовал, Странник проектировал, а десятки рук воплощали в жизнь. Москвичи-музыканты же организовали регулярные экспедиции в Москву. Они уходили небольшими группами и возвращались через пару недель, приводя с собой новых людей. Каждый раз это были десятки, а то и сотни спасённых. — Там всё ещё опасно, — рассказывал Клава. — Группировка Александра не исчезла, просто затаилась. Но люди хотят к нам, с каждым разом всё больше. Итальяшки... итальянцы... Они то появлялись в эфире, то пропадали. Связист только руками разводил. — То ли связь плохая, то ли у них там что-то происходит. Но сигнал есть то!Они живы, прорвёмся, как всегда! Все были заняты. Все чувствовали себя частью большого общего дела. Кроме Хранителя. Он работал как все: помогал, советовал, организовывал. Но внутри поселилось странные чувства. Тревога смешанные с предчувствием. — Что с тобой? — Спросила как-то Линия, застав его одного в Картинном зале. Он стоял перед портретом Смычка и смотрел невидящим взглядом. — Не знаю, — ответил тогда Хранитель честно. — Такое ощущение, что... Что скоро что-то случится. Что этот Александр не успокоится, он задумал и я в этом уверен. — Ты параноик, — сказала Линия, но в голосе её не было уверенности. — Может быть, — согласился тот. — Но лучше быть параноиком и выжить, чем оптимистом и умереть. Только вот, предчувствие не обмануло. Середина июня Связист позвал Хранителя поздно вечером, когда все уже расходились по комнатам. — Он вышел на связь, — начал Связист тихо. — Тот самый Александр. Хочет говорить лично, как ты понимаешь, только с тобой. Хранитель нахмурился, взял с рук Связиста наушники, нацепил себе их на голову. Голос из динамика был всё тот же: спокойный, уверенный, холодный. — Хранитель, — Сказал Александр Владимирович, — Я предлагаю переговоры. Личные, вживую. Хватит играть в радиоигрушки. Давайте встретимся и поговорим как мужчина с мужчиной. — О чём нам говорить? — Спросил Хранитель. — Вы убили моего подопечного, и довольно жестоко между прочим. — Это была ошибка. — Холодно ответил Александр, — я признаю, было очень перегибов на местах. Тот, кто это сделал, наказан. Я хочу мира, реального мира, а не вашей утопии. Приезжайте, поговорим, я гарантирую безопасность вашей персоне. Хранитель ещё больше нахмурился, но в итоге ответил, — Хорошо, но когда они будут происходить и где? — В вашей Кунсткамере через три дня. Я приеду с небольшой охраной, вы же будете с кем хотите. Обсудим будущее нашей человеческой цивилизации. Хранитель от этого молчал долго. Связист глядел на него с тревогой. — Хорошо, — Проговорил наконец Хранитель, — Приезжайте, мы будем вам рады. Три дня спустя Встречу назначили в подвале. В том самом, где когда-то начиналась Кунсткамера. Хранитель настоял, чтобы в переговорах участвовали только он и Александр. Остальные же ждали наверху, готовые в любой момент прийти на помощь в случае нападения. Александр Владимирович оказался не таким, как представлял Хранитель. Это был не старый генерал и не хитрый политик. Выглядел он как обычный мужчина лет тридцати, с усталыми глазами и мелкими мелкими седыми волосками на голове. Одет был в военную форму без знаков различия. Держался уверенно, но без вызова. — Хранитель, — начал он, протягивая руку. — Рад познакомиться лично. — Взаимно, — согласился тот, пожимая руку. Рука была твёрдой, сухой. После рукопожатия они сели за стол. На столе была бутылка вина и два бокала. Александр сам разлил напиток по сосудам. — За мир, — проговорил он, поднимая бокал. Хранитель помедлил же с этим решением. Предчувствие кольнуло сердце, но отказаться значило показать слабость. Он тоже поднял бокал, чокнулся, сделал глоток. Вино было терпким, чуть сладковатым. Ничего особенного в нём не было. — Я понимаю, вы мне не доверяете, — Начал из далека Александр. — И правильно. Я многое сделал, о чём жалею. Глушилки, изоляция, смерть вашего друга... Но поймите: я пытался сохранить людей. Сохранить порядок в хаосе, который наступил после войны, нужна была жёсткая рука. — Порядок ценой свободы? — Спросил Хранитель. — А что такое свобода? — усмехнулся Александр. — Возможность умереть от голода или от пули мародёра? Мы дали людям безопасность. Да, заплатив за это страхом, но при этом они живы. — Они не живы, — отрицательно покачал головой Хранитель. — Они существуют, а жить это значит любить, творить, мечтать. Этого у ваших людей не было. — У моих людей была еда и крыша над головой, — чёстко ответил Александр. — У ваших это книги и песни. Кто из нас прав, покажет время. Разговор продолжался ещё очень долго. Говорили они о будущем, о границах, о том, как делить ресурсы. Александр предлагал союз. Москва даёт защиту, Кунсткамера даёт культуру. Хранитель слушал, кивал, но внутри нарастало странное чувство. Слабость... Сначала он подумал, что просто устал. Но слабость усиливалась. Руки стали ватными, мысли путались и наделали друг на друга. Но он продолжал смотреть на Александра. Тот говорил всё так же уверенно, но в глазах его мелькнуло что-то торжественное? Ожидание? — Вы что-то чувствуете? — Спросил Александр, прерываясь на полуслове. — Головокружение? Слабость? Хранитель собрал в себе последние силы. — Нет, — ответил он твёрдо. — Всё в порядке, просто утомился слегка. Давайте продолжим завтра наши переговоры? Александр от этого предложения помедлил, но кивнул. — Хорошо, завтра так завтра. Я остановлюсь у своих людей, если не возражаете. — Оставайтесь, — равнодушно ответил Хранител. Ему было всё равно. Главное добраться до комнаты и не упасть, не показать слабость перед врагом. После этих слов он встал. Ноги подкашивались, но с внутреннем заставил себя идти ровно, с прямой спиной. У двери он обернулся. — Спокойной ночи, Александр Владимирович. — Спокойной ночи, Хранитель. После этих слов он вышел из подвала. В коридоре около лестницы его ждала Линия. — Ну как? — Спросила взволнованная девчушка. — Нормально, — быстро ответил тот, — иди пока что спать, я завтра обо всём расскажу в подробностях. Она посмотрела на него странно, но послушалась. Хранитель добравшись до своей комнаты, закрыл дверь и рухнул на кровать. Сердце колотилось где-то в горле, вглазах начало темнеть. — Отравлен, — тихо прошептал Хранитель — Вот оно что... Он попытался встать, позвать кого-то, но сил не было. Тело отказывалось слушаться, мысли путались, ускользали. Последнее, что Хранитель увидел перед тем, как провалиться в темноту, портрет Смычка, висевший на стене. И почему-то улыбнулся. — Я иду к тебе, старик, — шепнул Хранитель он. — Подыграешь? В это же время Александр остался сидел за столом один. На лице его играла торжествующая улыбка. Он достал из кармана маленький пузырёк, повертел в руках. — Прощай, Хранитель, — шикнул он тихо. — Ты был хорошим врагом, ро враги должны умирать. На столе стояла бутылка, которую привезли с собой турки, подарок Кемаля для переговоров. Крепкая, анисовая, настоящая ракы. Александр налил себе полный бокал, подняв и проговорил свой тост который никто не услышит. — За победу! Потом выпил залпом. Спустя несколько секунд, он почувствовал странный привкус. Не такой, как у ракы. Металлический, горьковатый... Александр посмотрел на пустой бокал, еа бутылку, на свои руки, которые вдруг задрожали. — Что за... — Шепнул удивлённо он. А потом понял. Яд был не только в вине Хранителя. Он был и в этой бутылке. Кто-то подменил, кто-то знал что он выпьет его. — Нет... — Выдохнул представитель Москвы, хватаясь за горло. В глазах в мин потемнело. Последнее, что он увидел, портрет Смычка на стене подвала, который он даже не заметил раньше. Старик на портрете смотрел на него с укоризной. — Ты... — Прошептал Александр и рухнул на пол. Утро Линия пришла в комнотку Хранителя рано, как всегда. Хотела показать ему новые рисунки, спросить про вчерашние переговоры. Дверь была не заперта, она и в обычное время была открыта. Тогда Линия вошла в комнату. Хранитель лежал на кровати. Лицо его спокойное, даже умиротворённое, руки были сложены на груди. — Хранитель, — позвала она тихо. — Вставай, уже утро. Он не ответил. Линия подошла ближе, тронула за плечо. Плечо было холодным как лёд. — Хранитель? — Голос её в момент дрогнул. Она посмотрела на его лицо, на закрытые глаза, на синеву под веками. И поняла что с ним. Крик, который вырвался из её груди, услышали во всей Кунсткамере. *** Хоронили Хранителя через два дня. Всё это время люди не могли поверить. Тысячи человек прошли мимо его тела, прощаясь. Многие плакали, некоторые молча стояли на коленях. Курс Евро же на удивление не плакала. Ранее, самая эмоциональная в Кунсткамерера сидела тише воды , ниже травы. Она сидела в углу и что-то писала в своей тетради последние слова, последние мысли. Было конечно не видно, но по её щекам виднелись слёзы. Можно так же было увидеть как ручка дрожала в её руках. Маяковский разбила кулак о стену и ходила с перевязанной рукой, ни с кем не разговаривая. До этого она ужодила ещё в подвал, и там были слышны удары. Что она там делала, никто не знает наверняка. Копенгаген просто сидела и смотрела в одну точку, никто не мог её растормошить от слова вовсе. Иногда конечно получалось, но это получалась только у Линии. Фенько, Аори, Смотрительница, Странник, все они были рядом, держались друг за друга, но горе было слишком велико. Крепыш же просто ушёл на несколько дней в глубь Санкт-Петербурга, так что на самих похоронах его не было. Но когда он вернулся, сказал что ничего такого не происходило. Ганс же стоял у гроба и повторял по-немецки, — "Warum? Warum?" Димитрис играл на бузуки самую печальную музыку, какую знал. На это у него хватало оставшихся сил. Только потом он зарыдался и никак не стеснялся своих "слабостей". Мсье Пьер плакал, совершенно не стесняясь слёз. Он в итоге подсел потом к Димитрису, да они вместе сочинили концерт последних слов. Кемаль и Шейх стояли рядом, молчаливые и суровые, но в глазах их была такая тоска, что слова были не нужны. Они всегда были неразлучны, так что даже это их не остановило. Жуан и Ион, португалец и румын, которые знали Хранителя всего несколько месяцев, чувствовали себя так, будто потеряли отца. Они тихо шептались, обмениваясь наверное последними словами и просто чувствами. Они были как Шейх и Кемаль, только чувствительнее. В конце концов, они тоже в итоге разрыдались. Инга положила на грудь Хранителю маленький шведский флаг: символ того, что он стал своим для всех. У неё был полнейший траур. Она смотрела только под ноги да разговаривала шёпотом. А что же было насчёт Линии... Линия не отходила от гроба со своим названым отцом. Она держала его за руку холодную, неподвижную и говорила, говорила, говорила. Чёрт знает сколько именно, но точно много.. — Ты обещал рассказать мне своё имя..! Ты обещал, что расскажешь первой...! Ты не имел права умирать, дурак...! Кто теперь будет меня защищать? Кто будет смотреть на звёзды и говорить, что всё будет хорошо? Ты обещал!... Слова с этим кончилась, оставались только слёзы. Складывалось ощущение, что она была готова сама умереть, только не переживать его смерть. Александра же нашли в подвале в тот же день. Он лежал на полу, рядом с пустым бокалом и бутылкой ракы. Вскрытие показало тот же яд, что и в крови Хранителя. У него тело было кое где в синяках. Никто не говорил в слух, но это явно Маяковский постаралась. И винить её нельзя было. — Кто-то подменил, — вынес в итоге вердикт со смертью Странник. — Кто-то знал, что он задумал и подложил ему ту же отраву. — Шанс? — Спросил кто-то шёпотом. — Может быть, — лтветил Странник, — Может быть, его дух. А может, просто случайность, и жто сделал совершенно не он, а другие люди. Какая теперь разница, раз он мёртв? Хранителя похоронили на том же маленьком кладбище, где лежали Смычок и Шанс. Почему именно там? Потому что они были главными частями всего этого. Чтоб потом как говорили, они были вместе. Линия посадила на могиле цветы. Первые, которые расцвели этим летом. Она хотела их ещё засушить, но почему-то не смогла. После, положила рисунок. Себя и его. Вдвоём на набережной, смотрящих на закат. Рисовала она его относительно недавно. — Я не знаю твоего имени, — прошептала она, глядя на холмик. — Но я знаю, кто ты. Ты Хранитель, ты мой Хранитель. Ты наш всех Хранитель и ты всегда будешь с нами. Орган в Кунсткамере заиграл. Инга выбрала Баха самую светлую, самую печальную музыку. Тысячи людей стояли молча, слушая весь этот предсмертный ансамбль. Ветер с Невы шевелил волосы, шелестел листвой на молодых деревьях, которые посадили весной. — Что теперь будет? — Спросил кто-то из толпы. — Будет то, что он хотел, — ответила тихо Смотрительница, — Мы продолжим, мы сохраним, мы построим. — А как же без него? — Он будет с нами, — тяжело выпалила Линия, не оборачиваясь. — В каждой книге, в каждой картине, в каждой ноте. Он будет смотреть на нас с портретов, которые я нарисую и напоминать, зачем мы всё это делаем. Она вытерла слёзы идя обратно в Кунсткамеру. Работа ждала её и всех остальных. Ведь отменить это, невозможно.