2051
22 апреля 2026 г., 18:47
Книга, которую вы держите в руках, никогда не была задумана как книга. Она была летописью, криком так модно сказать, ну или памятью на поколение. А теперь, стала тем, что вы видите.
Меня зовут Курс Евро. Второе имя это уже Линия.
Мы вместе вели эту летопись все эти годы. Сначала на клочках и жалких обрывках бумаги, обоев, полях старых книг. Потом уже, в последствии в тетрадях, которые привозили из разных городов. Ещё дальше, на первых восстановленных печатных станках.
Теперь это преобразилось в целую книгу, и именно её вы и читаете.
Значит, мы не зря старались всё это время.
Что же за всё это время произошло? Да много чего, но обо всём по порядку.
Санкт-Петербург восстановлен был полностью. Не таким, каким был слишком многое было разрушено безвозвратно. Но после реконструкции он стал другим: новым, нашим, каким мы решили его сделать. На месте руин выросли кварталы, где соседствуют дома: в русском стиле, немецкие фахверки, греческие белоснежные стены, арабские арки, турецкие фонтаны, шведские черепичные крыши, французские мансарды, португальские азулежу и румынские резные ставни. Улицы названы именами тех, кто погиб, чтобы этот город возродился. Появилась улица Смычка: там теперь музыкальная школа, где каждый ребёнок может взять в руки скрипку, научиться играть на ней. Переулок Шанса ещё: там стоят маленькие кафе, где по вечерам играют уличные музыканты, а стены увешаны старыми кассетами. Зал Хранителя, так его прозвали в народе, главная артерия города, ведущая от Невы к Кунсткамере. А в центре всего этого, перед главным входом в музей, стоит памятник. Он сам бронзовый. На нём молодой человек, двадцать четыре года, теперь навсегда. Одет он на скульптуре в простую одежду. Выражение лица у него усталое, но доброе. Вокруг него не постамент, а целый сад из бронзы: музыкальные инструменты, разомкнувшие струны; картины в рамах, на которых видны сюжеты разных стран; книги на разных языках, раскрытые, словно их читает ветер. Внизу постамента была табличка, где бабт выбиты слова, которые когда-то сказала Линия.Культура сильнее страха. Пока мы помним, мы живы.
Каждый год в середину июня в день, когда Хранитель ушёл из жизни к памятнику приносят цветы. Тысячи людей приносят цветы. Все они разных национальностей, разных языков. Они стоят молча, а потом орган в Кунсткамере играет Баха. Того самого Баха, которого так любил Смычок и который играл на похоронах Хранителя. И всем кажется, что от этого Хранитель улыбается. Многие из тех, кто начинал этот путь, уже ушли на тот свет. Время не щадит никого, даже героев которые прошли огонь и лёд с медными трубами. Смотрительница умерла через семь лет после Хранителя, во сне. Тихонечко, спокойно, держа в руках старый музейный каталог. Ей было за семьдесят, так что неудивительно. Время не могло щадить. На могиле посадили сирень, как мы помним, она очень любила сирень. Странник же пережил её на три года. Он работал до последнего дня: описывал архив, который мы спасли, сверчл списки книг и других вещей. Умер за столом, с перьевой ручкой в руке. Последнее слово, которое он написал на бумаге, была «Надежда». Почему именно это, мы до сих пор гадаем. Крепыш же, жив до сих пор. Ему конечно уже под почти под сорок, но он всё так же широкоплеч и силён. После всего этого, стал главным строителем восстановленного Петербурга. У него даже семья: жена-гречанка (познакомились они на стройке) и трое детей. Самого младшего он назвал Виталием, ведь это было настоящие имя Смычка. Маяковский же не переставала удивлять. Она выучила ещё десять языков и стала главным переводчиком Международного совета Кунсткамеры. Объездила полмира восстанавливая тем самым связи между уцелевшими общинами. Умерла относительно недавно, инфаркт сразил её. Случилось с ней это прямо во время переговоров с делегацией из Китая. Успела лишь сказать: Передайте им, что мир не кончился. А потом закрыла глаза навсегда. Копенгаген же стала хранителем Музыкального зала. Она бережёт орган, который мы собрали вместе, и каждый день играет на нём. Говорят, когда она играет шведские баллады, в зале плачут даже камни. На наше удивление не замужем. Говорит (или отнекивается), что её жених это была и всегда будет музыка. Фенько и Аори же открыли первую в новом мире школу поваров. Их ученики разъехались по всей бывшей России и за её пределы, неся с собой рецепты интернациональной кухни, рождённой в те голодные годы. Фенько умерла от рака в сорок девятом, не справилась с ним, организм был слишком вымотан в годы войны. Аори же до сих пор живёт в Кунсткамере, уча при этом внуков готовить тот самый суп из картошки и тушёнки, который спас нас зимой сорок девятого. Ганс вернулся в Германию через десять лет. Приехал восстанавливать Берлин. Но каждый год наведывается, приезжая в Петербург на день памяти Хранителя. Говорит при этом: Здесь моё второе сердце. Димитрис тоже был не промахам, основал в Петербурге греческий культурный центр. Умер в прошлом году от старости, всё таки ещё тогда молодым не был. Перед смертью играл на бузуки и улыбался, лично мне показалось, что он был в тот момент как Смычок, до последнего играл. Мсье Пьер дожил до глубокой седины. Умер уже в Париже, который тоже начал восстанавливаться благодаря связям, которые мы наладили. Перед смертью просил передать Кунсткамере свой старый берет: чтобы хоть что-то от меня там осталось. Кемаль и Шейх создали в Петербурге Межкультурный центр Востока. Они прожили долгую жизнь и умерли в один год: сорок седьмом. Лично моё мнение, они сговорились насчёт этого. Их могилы были поставлены рядом. Жуан и Ион стали лучшими друзьями в итоге. Вместе путешествовали по Европе, помогая восстанавливать разрушенные города. Ион к сожалению погиб в аварии на стройке в сорок третьем. Жуан поставил ему памятник в Лиссабоне и каждый год приезжает на могилу в Петербург, ведь мы приняли решение хронить там всех участников нашей операции. Инга как и Мсье Пьер прожила долгую жизнь. Она была главной органисткой Кунсткамеры до сорок девятого года, когда здоровье перестало позволять играть. Умерла в итоге в прошлом году. Перед смертью попросила сыграть на её похоронах ту самую токкату Баха, которую играла в день открытия органа. Москвичи-музыканты, да да, те самые! Клава, Басист, Флейта с Тенью и другие создали первый послевоенный оркестр. Они объездили с концертами всю страну и половину Европы. Клава умер в сорок пятом от болезни сердца. Басист до сих пор жив. Играет нам теперь на контрабасе в оркестре Кунсткамеры. Флейта же преподаёт музыку в школе на улице Смычка. Тень же просто пропал и с тех пор его никто не видел. Но по легендам, он сказал на прощание своим друзьям, что уходит в Афании, и встретить они обязательно встретятся. Что за Афания, мы так и не знаем, но будем надеяться что с ним всё хорошо. Связист так и не покинул свой угол. Он стал главным связистом новой эпохи, послевоенной. При нём восстановили телефонную сеть, интернет, радио и другую лабуду. Дожил он до пятидесятого года и умер,сидя в наушниках. Последнее, что он слушал, это голос из Австралии. Они наконец-то отозвались и были на связи. Где их всех похоронили? На том самом месте, где был Хранитель, Смычок и Шанс. Мы ещё в тридцать втором приняли решение: все кто знал Хранителя и был близко с ним знаком будет похоронен там. И с тех самых пор, это кладбище выросло с трёх могил до пятнадцати. И с каждым годом всё прибавляется. Наверное, в конце нашего века на земле, их станет двадцать один. Но пока этого не случилось, мы продолжаем. Что расчёт нас, Линия это я. Вернее сказать, одна из меня. Курс Евро и Линия теперь выступает как одно целое. Мы вместе написали вот эту книгу и прочих рассказов. Я (та, которая была Линией) стала художницей в итоге. Мои картины висят в музеях по всему миру, но самые дорогие для меня те, что я нарисовала в первые годы. Портреты Смычка, Шанса, Хранителя. Они всегда будут со мной. Сейчас, я живу в Кунсткамере до сих пор, мне уже тридцать четыре. Иногда прихожу на могилы моих друзей и рисую их. Новые рисунки конечно, как будто они всё ещё рядом. Курс Евро другая уже я, стала писательницей. Мои книги переведены на множество языков, а точнее на сорок языков. В каждой из них отголосок тех лет. Я так и никогда не сказала своего настоящего имени. Говорю, что это теперь неважно, важно то, что мы сделали вместе. Я тоже живу в Кунсткамере. Мы часто сидим вечерами в Музыкальном зале, слушаем орган и просто молчим. Нам в такие моменты не нужны слова. А что же насчёт остальных? Они все разъехались. Кто-то в Омск, кто-то в Мурманск, кто-то в Краснодар, кто-то в Берлин, Париж, Рим, Лондон, Стокгольм, Лиссабон, Бухарест, Афины, Каир, Стамбул. Везде, куда дотянулись наши ниточки связей. Все они восстанавливают свои города. Возвращая к жизни книги, картины, музыку, ччат детей, строя музеи. И все они помнят. Помнят Хранителя, который в двадцать четыре лет отцом для тысяч. Помнят Смычка, который играл до последнего вздоха. Помнят Шанса, который заплатил жизнью за эта свободу. Помнят каждого, кто пришёл, кто принёс книгу, кто спел песню, кто не дал умереть надежде. Теперь конец этой истории. Эта книга наша личная летопись. Она писалась двадцать три года. В ней всё: слёзы, кровь, пот. Но в ней же так же: смех, песни, картины, стихи. Если вы держите её в руках значит, мы победили. Культура смогла выжить. Память сохранилась на многие поколения. Мир сумел возродился. И пусть тех, кто начал этот путь, уже нет в живых, они остались здесь. В каждой этой строчке, каждой ноте, каждом мазке краски. А мы будем продолжать это. Потому что обещали им. Курс Евро и Линия. Кунсткамера, Санкт-Петербург.
Примечания:
После этой главы можете дальше не читать если по вашему мнению это история закончена. Но если хотите построить шиза-теории насчёт этого рассказа, читайте на здоровье.
