С возвращением | Аврор Грейнджер

Через два дня после начала учебы замок всё еще пытался притворяться живым, но в узких каменных переходах это удавалось плохо. Коридор третьего этажа был забит студентами, спешащими на Трансфигурацию, когда пространство внезапно прорезал холод. Драко шел сквозь толпу, не глядя по сторонам. Он двигался как ледокол — резко и прямолинейно. Когда его плечо с глухим стуком врезалось в плечо Гермионы, он даже не замедлил шаг. Раньше она бы вскрикнула, выронила книги или разразилась гневной тирадой о правилах приличия. Но не сейчас. Гермиона замерла на месте. Книги остались в её руках — она сжимала их так, будто это было единственное оружие. Она медленно, почти неестественно развернулась всем корпусом. В ту же секунду воздух вокруг неё начал вибрировать. Послышался низкий, едва уловимый гул, а тяжелые гобелены на стенах внезапно качнулись, хотя сквозняка не было. Это была стихийная, сырая магия — та, что вырывается из человека, когда его внутренние дамбы дают трещину. Драко остановился. Он обернулся, глядя на неё через плечо. Между ними было всего три метра, но это расстояние казалось минным полем. — Твое присутствие здесь лишнее, Грейнджер, — произнес он. В его голосе не было привычного яда или издевки. Это был холодный, аналитический вердикт. Он больше не пытался задеть её происхождение — он бил по самому факту её существования в этом замке. Для него она была живым напоминанием о катастрофе, ошибкой в его новой, пустой реальности. Окружающие студенты мгновенно смолкли. Смех оборвался, чьи-то шаги затихли. Пара первокурсников-хаффлпаффцев испуганно прижались к стене, чувствуя, как у них на затылках дыбом встают волосы от статического электричества, исходящего от Гермионы. Гермиона сделала шаг вперед. Её лицо оставалось неподвижным, но глаза горели темным, недобрым пламенем. — Тогда стань тенью, Малфой, — ответила она тихим, севшим голосом. От этого шепота по коридору пополз ощутимый мороз. — И исчезни. Раньше, чем я решу, что ты — это просто шум, который мешает мне дышать. Это не была ссора подростков из-за факультетских баллов. В их позах, в том, как пальцы Драко непроизвольно дернулись к карману с палочкой, а вокруг Гермионы заискрился воздух, читалась готовность убивать. Окружающие видели перед собой не лучших учеников школы, а двух хищников, которые слишком долго провели в клетке войны и теперь были готовы перегрызть друг другу горло при малейшем движении. Драко сузил глаза. На мгновение показалось, что он сейчас достанет палочку и коридор превратится в руины. Но он лишь криво усмехнулся — одними губами, без тени веселья. — Тени не исчезают, Грейнджер. Они просто ждут, когда погаснет свет. Он развернулся и ушел, оставляя после себя запах озона и звенящую тишину. Магия Гермионы еще несколько секунд искрила на кончиках её пальцев, прежде чем она заставила себя выдохнуть. Гобелены замерли. Студенты начали медленно расходиться, боясь даже дышать рядом с ней. Никто не сомневался: это было только начало.

***

Вечер в гостиной Гриффиндора был наполнен тем самым «уютным» шумом, который Гермиона теперь ненавидела. Треск камина, чей-то смех над партией в шахматы, запах сушеной тыквы — всё это казалось наклеенной поверх реальности картинкой. Джинни сидела в глубоком кресле напротив, подтянув колени к подбородку. Она внимательно наблюдала за тем, как Гермиона уже десять минут открывает и закрывает одну и ту же страницу «Расширенного курса зельеварения», так и не прочитав ни строчки. — Ты даже не притворилась, что тебе интересно, — тихо сказала Джинни. Гермиона вздрогнула и подняла взгляд. Её глаза на осунувшемся лице казались слишком большими, почти лихорадочными. — О чем ты? — О жизни, Гермиона. О школе. — Джинни невесело усмехнулась. — Все делают вид, что мы просто вернулись доучиваться. Но ты... ты выглядишь так, будто ждешь, когда стены снова начнут взрываться. Гермиона медленно закрыла книгу. Звук хлопка в тишине угла показался ей оглушительным, как выстрел. — Потому что всё это кажется какой-то злой шуткой, Джинни, — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Мы снова ходим на уроки. Мы снова пишем эссе о превращении ежей в игольницы. Мы снова обсуждаем баллы факультетов. Как будто не было того леса. Как будто не было криков. Она обвела взглядом гостиную — яркую, теплую, невыносимо нормальную. — Я смотрю на первокурсников, и мне хочется крикнуть им, чтобы они бежали отсюда. А потом я вижу Рона, который радуется новой метле... и мне становится страшно. Не за него. За себя. Потому что я больше не понимаю этот язык. Язык людей, которые могут просто... продолжать жить. — Малфой тоже не продолжает, — заметила Джинни, понизив голос. — Я видела вашу стычку в коридоре. Между вами искрило так, что у меня зубы заныли. Гермиона горько усмехнулась. — Малфой — единственный честный элемент в этом балагане. Он не притворяется, что всё в порядке. Он ненавидит этот замок так же сильно, как и я, потому что он знает: Хогвартс больше не дом. Это склеп, который просто покрасили свежей краской. Мы все здесь — просто декорации к спектаклю «Счастливое возвращение героев». Она встала, так и не прикоснувшись к учебникам. Джинни не дала ей уйти. Она протянула руку и крепко, до боли, сжала запястье Гермионы, заставляя ту снова опуститься на край кресла. — Подожди. Не уходи в эту свою темноту одна, — Джинни говорила шепотом, но в нем была сталь, перемешанная с отчаянием. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я сплю по ночам спокойно? Гермиона замерла, глядя на тонкие пальцы подруги. Она вдруг заметила, что у Джинни под ногтями всё еще как будто забита серая пыль руин, хотя та мыла руки сотни раз. — Я каждое утро просыпаюсь и проверяю, на месте ли мои окна, — Джинни горько усмехнулась, и этот звук был бесконечно далек от той звонкой девчонки, которой она была раньше. — А Гарри... он обнимает меня, и я чувствую, как его сердце колотится о мои ребра, словно пойманная птица. Мы все сломаны, Гермиона. Просто Рон... он выбрал самый простой способ — он решил, что если он будет смеяться достаточно громко, то дыра внутри него затянется сама собой. Гермиона медленно подняла глаза. Впервые за эти дни её взгляд перестал быть отсутствующим. В нем проступила живая, человеческая боль. — А я не могу смеяться, Джинни. Мне кажется, что если я открою рот, чтобы засмеяться, из меня вырвется только пепел. Джинни пересела из своего кресла на пол, прямо к ногам Гермионы, и положила голову ей на колени, как они делали когда-то в Норе, когда самой большой их бедой была несчастная любовь. — Знаешь, что самое страшное? — Джинни смотрела в огонь камина. — Мне не хватает той войны. Не боли, нет. А той ясности. Там было понятно: вот враг, вот мы, вот цель. А здесь... здесь мы должны учить латынь и делать вид, что нас волнует будущее. А какое у нас будущее, если наше прошлое до сих пор стоит у нас за спиной и дышит в затылок? Гермиона осторожно, словно боясь сломать, положила ладонь на рыжие волосы Джинни. Это было первое искреннее прикосновение за очень долгое время. В этом жесте было больше правды, чем во всех словах утешения. — Я иногда смотрю на свои руки, — прошептала Гермиона, — и не верю, что они когда-то просто держали книги. Я вижу на них кровь. Даже сейчас. Они просидели так долго, пока угли в камине не начали подергиваться седой золой. В гостиной стало тихо, последние студенты разошлись по спальням. В этой тишине две девушки — одна «золотая героиня» и одна «отважная воительница» — наконец-то позволили себе быть просто двумя напуганными сиротами войны. — Обещай мне одну вещь, — Джинни подняла голову, её глаза блестели от невыплаканных слез. — Если ты решишь, что этот «склеп» станет для тебя слишком тесным... не уходи. Приди ко мне. Даже если я буду смеяться в этот момент — ударь меня, заставь замолчать, но не оставайся одна. Гермиона ничего не ответила. Она лишь крепче сжала плечо подруги.