С возвращением | Аврор Грейнджер

Для Гермионы Грейнджер библиотека всегда была храмом знаний, но теперь она превратилась в единственное легальное убежище. В мире, который настойчиво требовал от неё быть «прежней Гермионой» — той, что тянет руку на уроках и верит в силу справедливости, — тишина между книжных стеллажей стала её кислородной маской. Она начала исчезать. Сначала это были лишние полчаса после уроков, затем — пропущенные ужины в Большом зале, где звон приборов и радостные возгласы студентов казались ей невыносимо громкими, почти физически болезненными. В библиотеке же звук имел другой вес. Скрип половиц, шелест старой бумаги и мерное тиканье часов не атаковали её чувства, а бережно обволакивали, создавая кокон, через который не пробивался внешний хаос. Для всех друзей Грейнджер «усердно готовилась к экзаменам». И только сама Гермиона знала, что каждый вечер она зарывается в пыльные закоулки библиотеки лишь для того, чтобы просто выдохнуть, не опасаясь, что вместе с этим выдохом из неё вырвется крик. Однако в этой идеальной, выстраданной тишине был один изъян. Она была не единственной, кто искал забвения в тени книжных полок. Драко Малфой, чье присутствие она ощущала кожей задолго до того, как слышала его шаги, облюбовал тот же маршрут. И в один из таких моментов в библиотеке, в самый глухой час перед закрытием они столкнулись. Тишина здесь настолько густая, что слышно, как оседает пыль на старых фолиантах. Гермиона сидела за дальним столом, обложенная книгами, которые она не читает. Драко стоял у стеллажа в паре метров от неё. Они не смотрели друг на друга, но воздух между ними натягивался, как струна, готовая лопнуть и рассечь кожу. — Перестань так громко думать, Грейнджер, — бросил Драко, не оборачиваясь. Его голос звучал как лезвие, скользящее по шелку. — Ты заполняешь это пространство своим отчаянием, мне душно. Гермиона медленно подняла голову. Её взгляд — колючий, воспаленный от бессонницы. — Тогда уйди, Малфой. Библиотека всегда была территорией тех, у кого есть мозги, а не только родовое поместье и куча долгов перед министерством. Драко резко развернулся к ней. Его лицо бледное, почти прозрачное в тусклом свете ламп. — Долги? — он сделал шаг к её столу, опираясь руками о столешницу и наклоняясь так низко, что она почувствовала запах его горького парфюма. — Ты думаешь, твои медали и статус «святой мученицы» списывают твои грехи? Ты такая же сломанная вещь, как и всё в этом замке. Ты не живешь, ты просто имитируешь процесс, чтобы не рассыпаться в прах прямо здесь, над своими учебниками. — Я хотя бы пытаюсь собрать обломки, — выплюнула она, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — А ты? Ты просто стоишь в стороне и ждешь, когда мир снова станет удобным для тебя. Но новостей нет, Драко: мир больше не вращается вокруг твоей фамилии. Ты — пустое место. Ошибка выжившего, которая не знает, что делать со своей свободой. — Свободой? — он издал короткий, лающий смешок. — Ты называешь это свободой? Возвращение в место, где каждый кирпич напоминает о том, как нас использовали? — Заткнись, — прошептала Гермиона. Её магия начала отзываться на гнев — лампа на столе испустила короткую искру. — Ты ничего не знаешь о моем страхе. Ты трус, который прячется за своей фамилией, потому что внутри тебя нет ничего, кроме холода и пепла. Ты мертв, Малфой. Ты умер еще там, на полу в своем Мэноре, просто твое тело забыло об этом вовремя догадаться. — А ты — живая? — он схватил её за запястье, и его пальцы обожгли холодом. — Посмотри на себя. Ты — оголенный нерв. Одно неосторожное слово, и ты взорвешься, разнеся этот замок к чертям. Мы оба — отбросы этой войны, Грейнджер. Разница лишь в том, что я перестал притворяться, что от меня еще что-то осталось. Они стояли вплотную, тяжело дыша. В их глазах они снова увидели старую школьную неприязнь, но также там была глубокая, выжженная ненависть людей, которые слишком хорошо понимают друг друга. — Отпусти, — отчеканила она, глядя прямо в его стальные глаза. — Иначе я покажу тебе, на что способен «оголенный нерв». Драко медленно разжал пальцы, но не отстранился. — Увидимся в кошмарах, Грейнджер. Там ты не такая смелая. Он ушел, оставляя её одну в вибрирующей тишине, где запах озона еще долго не дал ей вздохнуть полной грудью.

***

Драко шел по темным коридорам, и каждый его шаг отдавался в висках тяжелым молотом. Пальцы, которыми он только что сжимал запястье Грейнджер, все еще горели от её жара — лихорадочного, неправильного, пугающего. Его разрывало. Это не была та простая, чистая ненависть, которую он лелеял на первых курсах. Это было нечто более деструктивное. Он ненавидел её за то, что она — живое напоминание о его крахе. За то, что она видела его на коленях в собственном доме. Но больше всего он ненавидел её за то, что она осмелилась быть такой же сломанной, как и он сам. Она украла у него даже его исключительное право на страдание. «Она думает, что знает цену,» — ядовито билось в его голове. — «Думает, что её шрамы дают ей право заглядывать мне под ребра». Его мысли невольно соскользнули в ту серую зону, о которой он не решался говорить даже с матерью. Все считали, что он принял Метку из трусости или из преданности отцу. Но правда была куда более горькой и запутанной. В ту ночь, когда он позволил выжечь на своем предплечье это клеймо, им двигало не только желание выжить. Это был холодный, почти расчетливый порыв защитить то единственное, что имело значение, когда мир вокруг начал рушиться. Он стал Пожирателем не из веры в чистоту крови — эта вера испарилась в тот момент, когда он увидел Темного Лорда вблизи. Это был его личный, извращенный способ удержать реальность от полного распада, попытка купить время для тех, кого он не имел права потерять. «Ты — ошибка выжившего, Грейнджер,» — думал он, ускоряя шаг, пока воздух вокруг не стал ледяным. — «Но ты хотя бы верила в то, за что сражалась. А я? Я продал душу за иллюзию безопасности, которая рассыпалась в прах под твоими ногами». Его трясло. Не от холода, а от осознания того, что в этой библиотеке, в пяти минутах от полной тьмы, она была единственным человеком, который смотрел на него без жалости. В её глазах была только ярость — чистая, ответная, честная. И это притягивало его сильнее, чем любое прощение. Он ненавидел её за этот свет. За то, что она всё еще способна была искрить магией, когда сам он чувствовал себя лишь пустым сосудом, наполненным пеплом. Малфой остановился у окна, глядя на темное озеро. Его кулаки сжались до хруста. Он ненавидел войну. Он ненавидел своё имя. Но сильнее всего он ненавидел Грейнджер за то, что в её присутствии его маска мертвеца начинала трещать, обнажая то, что он поклялся больше никогда не чувствовать — жизнь.