С возвращением | Аврор Грейнджер

Класс Защиты от Темных Искусств был залит неестественно ярким светом — профессору казалось, что обилие солнца поможет студентам справиться с темой. Но для двоих в этом кабинете свет был лишь безжалостным прожектором, высвечивающим их внутреннюю наготу. — Вспомните самое счастливое воспоминание! — голос профессора разносился под сводами, как неуместно бодрый марш. — Оно должно заполнить вас целиком. Оно должно быть сильнее любого страха! Гермиона стояла в середине зала, сжимая палочку так, что пальцы сводило судорогой. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать из памяти хотя бы один проблеск чистого света. Родители? Стоматологическая клиника, запах мяты, мамино смеющееся лицо... Но картинка была серой, выцветшей, словно старое фото, забытое на солнце. Она видела их улыбки, но не чувствовала их тепла. Между ней и тем счастьем стояла стена из пепла и криков в подземельях Малфой-Мэнора. — Экспекто Патронум! — выдохнула она, вкладывая в заклинание всю свою волю. Из кончика её палочки не вылетела серебристая выдра. Вместо неё в воздух медленно выплыл густой, тяжелый шлейф серого дыма. Он не светился. Он пах гарью и пылью разрушенного замка. Дым безвольно осел на пол, растворяясь у её ног, как туман на кладбище. Гермиона резко открыла глаза и столкнулась с взглядом Драко. Он стоял у противоположной стены, и его лицо было мертвенно-бледным. Его палочка всё еще была поднята. Из неё тянулась точно такая же полоса серого, безжизненного дыма. Вокруг них расцветали чужие триумфы. Смеющийся Симус наблюдал за своим серебристым лисом, Джинни заставляла своего коня скакать по партам, и даже Невилл смог выпустить яркое облако света. Зал был полон жизни, радости и надежды. И только два человека в этом кабинете стояли в кольце собственного пепла. — Что, Грейнджер? — голос Драко был едва слышен за общим шумом, но он пронзил её, как игла. — Кажется, твои книжные знания здесь бессильны. Оказывается, для этого нужно нечто большее, чем просто правильно двигать запястьем. Он смотрел на её палочку, с которой всё еще стекали остатки серой хмари. В его глазах не было торжества — в них было узнавание. Ужасающее, обнажающее признание. — Твое воспоминание тоже мертво, Малфой? — ответила она тихим, лишенным эмоций голосом. — Или у тебя его никогда и не было? Драко опустил руку. Его пальцы дрожали, и он поспешно спрятал их в складках мантии. — Счастье — это иллюзия для тех, кто не видел правды, — чеканил он, подходя на шаг ближе. Они стояли посреди празднующего класса, разделенные этой серой полосой небытия. Рон что-то крикнул Гермионе, призывая посмотреть на его успехи, но она даже не обернулась. В этот момент она и Драко были единственными реальностями друг для друга. Два солдата, чьи души были выжжены настолько, что в них не осталось места для тепла. Он развернулся и первым вышел из кабинета, не дожидаясь конца урока. Гермиона осталась стоять в солнечном свете, чувствуя, как внутри неё окончательно затихает то, что когда-то было надеждой.

***

Большой зал гудел, как разворошенный улей. Звон вилок о фарфор и смех за соседними столами казались Гермионе фоновым шумом, пока его не прорезал резкий, надрывный голос Рона. — Я просто не понимаю, как Макгонагалл на это пошла, — Рон с силой вонзил нож в кусок бекона, словно это была плоть врага. — Это же плевок всем нам в лицо. Человек носит на руке клеймо убийц, его отец по локоть в крови, а он сидит там, — Рон кивнул в сторону слизеринского стола, — и выбирает себе сорт джема. Гарри, сидевший напротив, помешивал остывший чай, глядя в одну точку. Его лицо было бледным и осунувшимся; он выглядел так, будто всё еще не вернулся из того леса. — Его оправдали, Рон, — тихо произнес Гарри. — Его и Нарциссу. Ты же знаешь... — Оправдали?! — Рон почти выплюнул это слово. — Гарри, ты свидетельствовал в его пользу только потому, что ты слишком благороден. Но Азкабан по нему плачет. Ему место в камере, а не в школе. Он же Пожиратель! Он впустил их в замок на шестом курсе. Из-за него погиб Дамблдор. А теперь он вернулся как ни в чем не бывало? Гермиона молчала. Она смотрела на свою овсянку, к которой так и не прикоснулась. Каждое слово Рона ввинчивалось в её виски. — Он не «как ни в чем не бывало», Рон, — внезапно перебила она. Её голос был лишен красок, сухой и ломкий. Рон замер, недоверчиво глядя на неё. — Что? Ты сейчас серьезно? Ты его защищаешь? После того, что он... после того, что было в его доме? — Я его не защищаю, — Гермиона подняла глаза, и Рон невольно отшатнулся от того холода, что увидел в них. — Я просто говорю, что он не «вернулся». Никто из нас не вернулся, Рон. Мы все — призраки. И если ты думаешь, что Азкабан — это только стены из черного камня, то ты ошибаешься. Она бросила быстрый, почти неуловимый взгляд на стол Слизерина. Драко сидел там, прямой и неподвижный, как восковая фигура. Он не ел, не разговаривал. Он просто существовал в своей персональной камере из отчуждения и тишины. — Он должен был гнить в тюрьме! — упрямо повторил Рон, его лицо начало краснеть от гнева. — Ему дали шанс доучиться, а он ходит по коридорам и смотрит на всех так, будто мы — грязь. Он не раскаялся, Гермиона! — А как выглядит раскаяние, Рон? — она горько усмехнулась. — Он должен рыдать у всех в ногах? Или, может, он должен покончить с собой, чтобы ты почувствовал, что справедливость восторжествовала? Справедливости нет. Есть только те, кто выжил, и те, кто нет. — Ты стала странной, — Рон отложил приборы, его голос дрогнул. — Ты защищаешь Пожирателя, ты не разговариваешь с нами, ты постоянно пропадаешь... На чьей ты стороне вообще? — Я на стороне тех, кто больше не может делать вид, что этот завтрак имеет значение, — бросила она. И встала. Рон открыл рот, собираясь что-то выкрикнуть — возможно, что-то об их общей истории или о чести Гриффиндора, — но ледяное спокойствие Гермионы подействовало на него как заклятие немоты. Она не ушла. Она стояла, опершись ладонями о край стола, и смотрела на него так, словно он был сложной теоремой, которую она уже давно решила и потеряла к ней интерес. — Сторона, Рон? — повторила она, и в её голосе послышался пугающий металл. — Ты всё ещё делишь мир на черное и белое. На «наших» и «врагов». Ты завис в мае сорок восьмого, а на календаре уже сентябрь. — Я просто помню, кто убивал моих братьев! — сорвался Рон, и несколько человек за столом вздрогнули. — Я помню, кто стоял на башне! — Мы все помним, — Гермиона даже не моргнула. Её рассудительность была почти хирургической. — Но если ты хочешь справедливости, то будь последователен. Давай отправим в Азкабан каждого, кто стоял в стороне. Каждого, кто трусил. Каждого, кто подчинялся приказам под страхом смерти. Мы наполовину опустошим замок, Рон. Ты этого хочешь? Чтобы здесь остались только «чистые» герои с незапятнанной совестью? Нас здесь не будет. Ни одного из нас. Гарри поднял голову, внимательно вглядываясь в её лицо. — Гермиона, ты говоришь так, будто между нами и ними нет разницы, — тихо заметил он. — Разница в том, Гарри, что нам повезло оказаться на стороне победителей, — она перевела взгляд на него. — Но внутри... внутри мы все пропитаны одной и той же тьмой. Малфой не раскаялся в твоем понимании, потому что он занят выживанием в собственной голове. Ему плевать на твое прощение. Ему плевать на твои баллы факультета. Ему просто некуда больше идти. Как и многим из нас. Она выпрямилась, одернув мантию. Её движения были скупыми, лишенными прежней эмоциональной живости. — Ты злишься на него, потому что он — живое доказательство того, что война не закончилась красивым финалом. Она просто... прекратилась. Оставив нас гнить в этих стенах под слоем свежей штукатурки. Если тебе легче считать, что его камера в Азкабане сделает тебя счастливее — считай. Но не жди, что я буду участвовать в этом суде. У меня слишком много собственных призраков, чтобы гоняться за чужими. Рон смотрел на неё с нарастающим ужасом. Он не узнавал её. Перед ним была не его подруга, не «мозг» их команды, а незнакомка, которая видела нечто такое, что навсегда лишило её способности сопереживать их привычным обидам. — Ты просто... ты просто стала холодной, как они, — пробормотал Рон, отворачиваясь. — Нет, Рон, — Гермиона едва заметно качнула головой. — Я просто перестала притворяться, что этот балаган с «нормальной жизнью» еще работает. Она посмотрела на свои руки, которые больше не дрожали — они были спокойны той пугающей неподвижностью, которая бывает только у тех, кто уже всё потерял.