С возвращением | Аврор Грейнджер

Гермиона шла по коридору, не разбирая дороги. Гул Большого зала затихал за спиной, превращаясь в неразличимый шум, но внутри неё продолжала пульсировать тяжелая, вязкая тишина. Она не заметила застывшего взгляда серых глаз, который сопровождал её до самых дверей — взгляда, в котором на мгновение отразилось нечто большее, чем просто любопытство. Драко смотрел на неё так, словно видел в её уходящем силуэте собственную обреченность. Её мысли были похожи на осколки разбитого зеркала: острые и хаотичные. Самым страшным итогом войны для Гермионы стали не шрамы на теле, а пропасть, разверзшаяся между ней и её прошлым. Она думала о родителях. О тех двоих людях в Австралии, которые теперь жили под другими именами, пили утренний кофе и улыбались соседям, совершенно не помня, что у них когда-то была дочь. Она спасла им жизни, стерев себя из их памяти. Она совершила высший акт любви, который обернулся высшим актом одиночества. Теперь, когда она смотрела на их старые фотографии, спрятанные в глубине чемодана, она чувствовала себя воровкой. Она знала о них всё, а они о ней — ничего. Для них она была бы случайной встречной, странной девушкой с грустными глазами. Гермиона остановилась у высокого окна, выходящего на Черное озеро. Ветер рябил темную воду, и ей казалось, что её жизнь — такая же зыбкая субстанция. «Рон хочет, чтобы я злилась на Малфоя,» — подумала она, прислонившись лбом к холодному стеклу. — «Но гнев требует энергии. А у меня её нет. Всё, что у меня осталось, уходит на то, чтобы просто держать спину прямой». Война забрала у неё способность чувствовать привычные вещи. Смерть Сириуса, Ремуса, Тонкс, Фреда... эти потери наложились друг на друга, образовав плотный панцирь. Она больше не оплакивала их — она просто носила их в себе, как свинец. Она чувствовала себя древним механизмом, который продолжает работать только по инерции. И самым невыносимым было то, что окружающие — Гарри и Рон— всё еще ждали от неё «умных советов» и «правильных решений». Они хотели видеть в ней мозг их компании, в то время как она сама ощущала себя лишь пустой оболочкой, заполненной пеплом сожженных мостов. В этом новом, «мирном» Хогвартсе она была чужой. Такой же чужой, как Малфой в своей черной мантии среди ярких знамен факультетов. — Мы не вернулись, — прошептала она своему отражению в стекле. — Мы просто застряли между мирами. Гермиона закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти запах маминого парфюма или звук отцовского смеха, но вместо этого почувствовала лишь холод камня и запах озона, который всегда оставался в воздухе после встречи с Драко. Гарри нашел её у того же окна, но не стал подходить вплотную, словно боясь спугнуть ту хрупкую тишину, в которую она куталась. Он просто встал рядом, глядя на серое небо над Запретным лесом. В его руках был пергамент, который он машинально комкал, а плечи, когда-то казавшиеся Гермионе опорой всего мира, теперь выглядели непривычно узкими. — Рон всё еще злится, — негромко произнес Гарри. — Он пошел в раздевалку, говорит, что квиддич — единственное, что в этом месте еще не пропахло нафталином. Гермиона не повернула головы. Она видела отражение Гарри в стекле: его очки чуть сползли на переносицу, а шрам на лбу побледнел, но не исчез. — А ты, Гарри? — спросила она. — Ты тоже считаешь, что я «стала холодной»? Гарри вздохнул, и этот звук был полон такой бесконечной усталости, что Гермионе на мгновение стало больно дышать. — Я считаю, что мы все просто очень плохо притворяемся, — он наконец повернулся к ней, и в его взгляде она увидела то, что он так тщательно скрывал от всех, даже от Джинни. — Все смотрят на меня и видят Мальчика-Который-Победил. Они ждут, что я буду вести их за собой, буду улыбаться на колдографии для «Пророка», буду... живым. Гермиона внимательно посмотрела на него. В этот момент маска «надежды магического мира» дала трещину. Она увидела под ней семнадцатилетнего парня, который умер в том лесу и вернулся только потому, что у него не было выбора. Его потери такие же — и они — не ушли. Он просто научился упаковывать их в аккуратные коробки и прятать глубоко внутри, чтобы не пугать тех, кто верил в его силу. — Ты очень хорошо играешь эту роль, Гарри, — тихо сказала она. — Роль того, кто справился. Гарри горько усмехнулся, поправляя очки. — А что мне остается? Если я сломаюсь, Хогвартс рассыплется. Если я перестану улыбаться, Рон окончательно потеряет почву под ногами. Я — их символ, Гермиона. Символы не имеют права на панические атаки в туалете для мальчиков. — Значит, мы оба лжем, — констатировала она. — Мы все лжем, — поправил её Гарри. — И я иногда... — он запнулся, глядя на свои руки, — я иногда завидую возможности Малфоя просто ненавидеть всех открыто. Мне приходится всех любить. Даже тех, кого я не могу вспомнить без дрожи. В этот момент Гермиона поняла: Гарри не просто «справился». Он был заперт в своем героизме так же плотно, как она в своей голове. Они были заложниками войны, просто их камеры находились на разных этажах. — Мои родители... — начала было она, но голос подвел её. — Я знаю, — Гарри коснулся её плеча, и это было самое легкое и печальное прикосновение. — Мои родители остались в Годриковой Впадине. Твои — в Австралии. Разница лишь в том, что мои мертвы физически, а твои — для тебя. Я не знаю, что из этого тяжелее, Гермиона. Но я знаю, что мы оба здесь — просто тени. Они стояли в коридоре, два героя войны, которых все превозносили, и чувствовали себя самыми одинокими существами в этом замке. Гарри спрятал руки в карманы и снова нацепил ту самую мягкую, спокойную полуулыбку, которую он демонстрировал всему миру. — Пойдем на урок? — спросил он. — Спектакль должен продолжаться. Гермиона кивнула, но внутри неё что-то окончательно оборвалось. Она видела, как Гарри «включает» героя, и это было страшнее любого проклятия.