С возвращением | Аврор Грейнджер

К середине октября Хогвартс окончательно погрузился в серую хмарь. Замок остыл, и никакие согревающие чары не могли выгнать сырость из глубоких каменных ниш. Для Гермионы этот месяц стал самым тяжелым — время, когда первая волна адреналина от возвращения схлынула, оставив после себя лишь липкую, бездонную усталость. Когда она наткнулась на Драко в ту ночь, у неё не было сил даже на то, чтобы возмутиться. Моральное истощение ощущалось как физический груз: её плечи поддались вперед, а привычное желание восстанавливать справедливость и следовать правилам просто испарилось. Она смотрела на него и не видела врага. Она видела человека, который, как и она, просто не нашел в себе сил закрыть глаза в темноте спальни. — Если ты собираешься читать нотации, Грейнджер, начни прямо сейчас, чтобы я мог уснуть под твой голос, — бросил он, даже не поднимая головы. Гермиона должна была снять пятьдесят очков. Должна была сопроводить его в подземелья. Должна была проявить твердость. Но она посмотрела на его ссутуленные плечи, на то, как он едва заметно вздрагивает от холода, и почувствовала не праведное негодование, а тошнотворное узнавание. Она тоже не могла вернуться в свою спальню. Там, под балдахином, её ждала тишина, которая через пять минут оборачивалась криками погибающих и запахом гари. Она медленно опустилась на пол, чувствуя, как холод камня прошивает мантию. — Я слишком устала, чтобы ругаться с тобой, Малфой, — тихо произнесла она. — У меня не осталось слов. Ни для тебя, ни для кого-либо еще. Драко покосился на неё. В его взгляде мелькнуло мимолетное удивление — он ждал борьбы, привычного столкновения искр, но увидел лишь пепел. На дне её глаз не было привычного праведного огня, там была лишь серая, безжизненная пустыня, в которой он узнал собственные отражения. — Октябрь всегда был паршивым месяцем, — буркнул он, отворачиваясь к стене. Тишина снова начала заполнять пространство, становясь почти осязаемой. Драко медленно полез в глубокий внутренний карман мантии и достал оттуда помятую пачку магловских сигарет. Он долго смотрел на неё, словно решая какую-то сложную задачу, а затем, не глядя на Гермиону, просто протянул пачку ей. Это не был жест вежливости или попытка сблизиться. Скорее, это было молчаливое предложение разделить общую погибель. Гермиона посмотрела на его длинные, бледные пальцы, удерживающие картонный прямоугольник. Еще год назад она бы прочла лекцию о вреде здоровью, о правилах школы и о том, как низко он пал. Но сейчас она лишь протянула руку и кончиками пальцев вытянула одну сигарету. Её рука не дрожала, но движения были пугающе механическими. Драко щелкнул зажигалкой, и на мгновение крохотный язычок пламени осветил их лица — два бледных призрака, запертых в теле подростков. Он сначала прикурил сам, а затем поднес огонь к ней. Гермиона затянулась, и едкий, горький дым наполнил её легкие. Она не закашлялась. Она лишь прикрыла глаза, чувствуя, как физическая горечь на мгновение заглушает ту, что разъедала её изнутри. — Где ты их берешь? — спросила она, выпуская тонкую струю дыма в холодный октябрьский воздух. — Заказываю через тех, кому всё равно, что я Пожиратель, пока у меня есть золото, — он криво усмехнулся, глядя на тлеющий огонек. — Тебе не идет, Грейнджер. Ты должна пахнуть пергаментом и старыми книгами. — Я больше ими не пахну, Малфой, — ответила она, глядя на серый пепел, падающий на её мантию. — Я пахну тем же, чем и ты. Гарью и кровью. Они сидели на холодном полу, и две тонкие струйки дыма поднимались к высокому своду коридора, смешиваясь в одну. В этом жесте было что-то окончательное. Они не стали друзьями, не стали союзниками. Они просто признали, что в этом новом, стерильном мире, прямо сейчас, им обоим нужно нечто, что напомнит им о реальности — даже если эта реальность убивает их. Они просидели так час. Шестьдесят минут оглушительного, густого молчания. Гермиона смотрела на свои руки, которые в полумраке казались почти прозрачными, и думала о том, что эта тишина на двоих — самое честное, что случалось с ней за всю осень. Им не нужно было притворяться. Не нужно было играть в «золотую девочку» и «раскаявшегося грешника». Ненависть никуда не ушла, но она притупилась, уступив место общему чувству изможденности. Они были как двое солдат из враждующих окопов, которые случайно встретились на ничейной земле и поняли, что оба одинаково сильно хотят, чтобы это всё просто закончилось. Когда Гермиона наконец поднялась, её движения были тяжелыми и неуклюжими. — Иди в подземелья, Малфой. Завтра будет еще один длинный день. — Какая разница, — отозвался он, поднимаясь следом. — Завтра будет ровно таким же, как сегодня. Они разошлись, не сказав больше ни слова. Октябрьский ветер выл в бойницах, а замок продолжал хранить тайну этого странного, беззвучного перемирия, которое не было ни прощением, ни дружбой, а лишь общей минутой бессилия.