С возвращением | Аврор Грейнджер

Спустя неделю после того странного ночного перекура в коридоре, библиотека снова стала их общим полем боя, где не проливалась кровь, но звенело напряжение. Они облюбовали один и тот же стол в дальнем углу Секции Рун — там, где узкое окно пропускало скудный октябрьский свет, идеально ложившийся на вязь древних символов. Никто из них не произнес ни слова. Ни «привет», ни «подвинься». Это было негласное соглашение двух хищников, делящих один водопой. Гермиона разложила свои пергаменты, демонстративно занимая три четверти пространства. Драко, не дрогнув ни единым мускулом на бледном лице, просто отодвинул её чернильницу к самому краю стола. Он сделал это медленно, кончиками пальцев, словно прикасался к чему-то заразному. Стеклянный флакон опасно качнулся, но Гермиона даже не подняла глаз. Она лишь сжала перо чуть крепче, и скрип по бумаге стал вызывающе громким. Тишина библиотеки, обычно целебная, теперь напоминала натянутую струну. Драко перелистывал страницы своего фолианта с таким треском, будто ломал кости врагу. Гермиона отвечала тем же. Это был диалог жестов — резких, скупых, пропитанных ледяным презрением. Когда Драко на мгновение отвлекся, чтобы свериться со словарем, Гермиона мельком взглянула на его записи. Её глаза зацепились за неверно истолкованную руну «Турисаз». Не говоря ни слова, она вытянула руку, взяла свое перо и быстрым, безжалостным росчерком исправила ошибку прямо в его черновике. Драко замер. Его рука, тянувшаяся к словарю, остановилась в воздухе. Он медленно повернул голову, и в его серых глазах вспыхнуло опасное пламя. — Ты совсем потеряла чувство самосохранения, Грейнджер? — его голос был тихим, вибрирующим от ярости. — Я не просил твоего «золотого» мнения. — Я не могу смотреть на то, как ты искажаешь смысл текста, Малфой, — ответила она, не отрываясь от своего перевода. Её голос был холодным и плоским. — Твоя интерпретация — это путь к катастрофе. Впрочем, тебе не привыкать. Он резко захлопнул книгу, и звук удара разнесся по залу, как выстрел. — Раз уж ты такая внимательная, — Драко потянулся к середине стола, где лежал единственный экземпляр «Трактата о забытых наречиях», — тебе стоит знать, что эта книга нужна мне для эссе. Сейчас. Его пальцы легли на кожаный переплет одновременно с её рукой. — Мне она нужнее, — Гермиона не отпустила книгу. Её магия, та самая стихийная и непредсказуемая, заставила воздух вокруг стола стать густым и вязким. — Моя работа важнее твоего жалкого желания доказать Макгонагалл, что ты еще на что-то способен. Они сидели, вцепившись в одну книгу, разделенные лишь узкой полоской дубового стола. Их дыхание стало частым, а в глазах читалось одно и то же: готовность стоять до конца. Окружающие студенты, заметившие искры, начали поспешно собирать вещи. От этого стола исходила такая волна холода и неконтролируемой силы, что даже привыкшая к тишине библиотека казалась теперь местом, где вот-вот разверзнется бездна. — Отпусти, — процедил Драко, и его пальцы побелели от напряжения. Гермиона встала из-за стола, на что блондин встал вслед за ней. — Попробуй забрать, — выдохнула она ему в лицо. Драко дернул книгу на себя с такой силой, что кожаный переплет жалобно хрустнул. Но Гермиона не разжала пальцев. В её глазах, обычно полных разума, сейчас плескалось то самое опасное, первобытное упрямство, которое рождается из полного отчаяния. Ей была нужна эта книга не ради оценки — ей нужно было хоть что-то, что она могла бы контролировать. — Я сказал — отдай! — прорычал он. Его терпение, и без того истонченное бессонными ночами и шепотом за спиной, лопнуло. Драко резко приблизился, не выпуская фолиант, и с силой толкнул Гермиону в плечо, одновременно рванув книгу на себя. Она не ожидала такой грубой, физической агрессии. Её пальцы соскользнули с обложки. Лишенная опоры и равновесия, Гермиона отлетела назад. Её спина с глухим, пугающим стуком врезалась в острый край тяжелого дубового стеллажа, стоявшего позади. Удар был такой силы, что из её легких выбило весь воздух. Она сползла на пол, судорожно хватая ртом пустоту, не в силах даже вскрикнуть. Перед глазами на мгновение поплыли черные пятна, а позвоночник прошила острая, каленая боль. Книги на полке над её головой задрожали, пара тяжелых томов сорвалась вниз, едва не задев её плечо, и с шумом рухнула рядом, подняв облако вековой пыли. В библиотеке воцарилась мертвая, звенящая тишина. Драко стоял у стола, всё еще сжимая злосчастную книгу. Его грудь тяжело вздымалась, светлые волосы упали на лоб, закрывая глаза. Он смотрел на Гермиону, скорчившуюся на полу, и его лицо начало медленно менять цвет — от багрового гнева до мертвенной, пепельной бледности. Он не хотел этого. Или хотел? В этом мире, где всё было разрушено, грань между защитой и нападением стерлась навсегда. — Грейнджер… — его голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. Она наконец смогла сделать первый рваный вдох. Её лицо было искажено не только от боли, но и от шока. Она подняла на него взгляд — воспаленный, полный слез, которые она отказывалась выпускать. В этом взгляде не было страха. Там было нечто худшее — подтверждение всех её слов о том, что они оба монстры. Драко сделал непроизвольный шаг вперед, его рука дернулась, словно он хотел помочь ей подняться, но он тут же замер, увидев, как она инстинктивно сжалась, прижимаясь лопатками к холодному дереву стеллажа. Этот жест ударил по нему сильнее, чем любое заклятие. — Ты… — выдохнула она, пытаясь обрести голос. — Ты всё еще думаешь, что физическая сила что-то решает здесь, в этом склепе? Она медленно, опираясь рукой о полку, начала подниматься, и каждое её движение отдавалось в зале тихим стоном дерева. Гермиона не стала дожидаться его реакции. Она не бросила в него проклятие, не позвала мадам Пинс и не расплакалась. Она просто собрала свои пергаменты дрожащими руками, закинула сумку на плечо и вышла из библиотеки, волоча ноги чуть сильнее, чем обычно. Драко остался стоять в пыльном круге света, сжимая в руках книгу, которая вдруг стала весить целую тонну. На протяжении следующей недели это безмолвное напоминание о его срыве преследовало его повсюду. Хогвартс был полон отражений её боли. Драко ловил себя на том, что следит за ней в Большом зале: видел, как она медленно, с едва заметным вдохом сквозь зубы, опускается на скамью Гриффиндора. Он видел, как на уроках она замирает, боясь лишний раз пошевелить плечами, и как её лицо становится серым, когда ей приходится тянуться за пером или книгой. Каждый её болезненный жест ввинчивался в его сознание холодным саморезом. «Она просто слабая,» — твердил он себе, яростно кромсая пергамент пером. — «Ей всегда нужно было быть жертвой. Это всего лишь ушиб». Но глубоко внутри, там, где еще теплились остатки того Драко, которого Нарцисса учила манерам, а жизнь — последствиям, он знал: это был не просто ушиб. Он перешел черту, которую сам же и установил в тот вечер с сигаретой. Он разрушил их хрупкое «перемирие сломленных», превратив его обратно в примитивное насилие. Он видел, как Гарри и Рон обеспокоенно поглядывают на её прямую, словно застывшую спину, как они шепчутся, предлагая пойти в лазарет. И он видел, как Гермиона отсекает их заботу короткими, резкими фразами. Она не признавалась им. Она хранила эту синеву на своих лопатках как их общий с Малфоем секрет. И эта её скрытность бесила его больше, чем если бы она натравила на него всё Министерство. Она морщилась, пересаживаясь на Зельеварении, и Драко физически ощущал этот спазм в собственной спине. Он ненавидел её за эту выдержку. Ненавидел за то, что она не дает ему повода окончательно превратить её во врага. К концу недели это чувство вины, которое он отказывался называть по имени, стало невыносимым. Оно пахло гарью и старой бумагой. Оно мешало дышать. В пятницу вечером он снова увидел её в коридоре. Она пыталась поднять упавшую палочку, и на мгновение её лицо исказилось от такой резкой боли, что она замерла в полусогнутом состоянии, закусив губу до крови. Драко стоял в тени ниши, и его пальцы в кармане мантии сжались в кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Он не подошел. Он не мог. Но в ту ночь он не выкурил ни одной сигареты. Ему казалось, что дым только сильнее разъест ту дыру, которая образовалась в нем на месте, где когда-то была гордость.