С возвращением | Аврор Грейнджер

В гостиной Гриффиндора догорал камин, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Гермиона сидела в кресле, глядя на тлеющие угли, когда Рон опустился на коврик у её ног. Он выглядел почти как прежний — тот Рон из Норы, — и в его глазах светилось упрямое желание вернуть всё назад, «как было». — Ты слишком много думаешь, Гермиона, — мягко сказал он, накрывая её ладонь своей. — Война закончилась. Мы победили. Мы живы. Разве этого мало? Гермиона не ответила. Она чувствовала тепло его кожи, и оно казалось ей чужеродным, почти обжигающим. — Мама уже спрашивала, когда ты приедешь на Рождество, — продолжал он, и его голос стал ниже, приобретая ту интонацию, от которой у Гермионы внутри всё сжалось. — Мы ведь заслужили это, правда? После всего, что прошли… после леса… мы заслужили право на нормальное счастье. На нас. Рон придвинулся ближе. Его рука скользнула по её колену выше, чем того требовало обычное утешение. Для него это было доказательством близости, способом закрепить право собственности на «свою» девушку. Но для Гермионы это движение ощущалось как грубое нарушение границ. Она замерла, её тело превратилось в гранит. — Рон, не надо, — прошептала она, надеясь, что он услышит холод в её голосе. Но Рон, ослепленный собственным желанием поскорее «залечить раны» привычным способом, не остановился. Он встал перед ней, его руки легли ей на плечи, сжимая их слишком сильно, настойчиво. Он попытался наклониться, чтобы поцеловать её — так, словно этот поцелуй мог стереть и Азкабан, и подземелья Мэнора, и её больную душу. — Перестань, Гермиона. Просто расслабься. Мы же можем быть вместе. Ты же моя, — выдохнул он ей в губы. В этот момент внутри неё что-то окончательно рухнуло. «Ты же моя». Это «право», которое он себе присвоил, эта уверенность в том, что её тело — это трофей, полагающийся герою после битвы, вызвали в ней волну ледяного, тошнотворного отвращения. Она поняла, что Рон не видит её шрамов — он хочет видеть только ту Гермиону, которая будет улыбаться ему за завтраком и рожать детей в Норе. Ему не нужна была она настоящая — сломанная, пахнущая гарью и чужими сигаретами. Ему нужна была функция. — Убери. Руки. — Её голос был подобен треску льда. Рон замер, его лицо вытянулось от обиды. — Да что с тобой такое? Я просто пытаюсь быть рядом! После всего, что я сделал для тебя… — После всего, что ты сделал? — она медленно поднялась, и Рон невольно сделал шаг назад от той ярости, что плеснула из её глаз. — Ты думаешь, это сделка? Ты думаешь, что если ты был в лесу, то я теперь принадлежу тебе по договору купли-продажи? — Я этого не говорил! Но мы же… мы же… Все этого ждут! — А я — нет, — отрезала она. — Я не декорация для твоей счастливой жизни, Рон. И я не «твоя». Она смотрела на него и видела не друга, не любимого, а человека, который пытается натянуть свежую краску на гнилые доски. Его настойчивость, его «право» — всё это было таким же ложным, как и весь этот замок. Гермиона подхватила свою сумку. Её спина, ушибленная Малфоем, пронзительно заныла от резкого движения, но эта боль была честной. Она была реальной. В отличие от того будущего, которое предлагал ей Рон. — Куда ты? — крикнул он ей вслед. — Опять в библиотеку? Опять прятаться? — Подальше от твоего «права», Рон, — бросила она через плечо. Она вышла из гостиной, чувствуя, как её душит гриффиндорское тепло. Ей нужен был холод. Ей нужен был кто-то, кто не ждет от нее героизма или любви, а просто позволит ей быть мертвой внутри. Гермиона вылетела из гостиной, задыхаясь от унижения. Руки Рона всё еще казались ей липкими пятнами на коже, а его слова о «праве» звенели в ушах как погребальный колокол по их дружбе. Она бежала не в библиотеку — она бежала во тьму, туда, где холодный воздух мог бы выжечь из неё это чувство оскверненности. Она наткнулась на него в нише за статуей Григория Льстивого. Драко стоял там, вцепившись в подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Перед ним лежал измятый пергамент с гербом Министерства — очередное письмо от Нарциссы, полное скрытого ужаса перед новыми допросами. Он был на грани, его собственная тьма искала выхода, и когда он увидел всклокоченную, дрожащую Грейнджер, его яд выплеснулся сам собой. — Опять ты, — прошипел он, не оборачиваясь. — Бродишь по ночам, как неприкаянная. Что на этот раз? Золотой мальчик не оценил твоего рвения? Или ты просто ищешь, кому еще предложить свою святую жертвенность? Гермиона остановилась, её грудь тяжело вздымалась. — Оставь меня в покое, Малфой. Просто... замолчи. Но Драко уже не мог остановиться. Он развернулся, и его лицо было маской чистого, концентрированного озлобления. Он видел её растрепанный вид, её опухшие губы и дикий взгляд — и его извращенный ум, отравленный новостями из дома, дорисовал остальное. — А я смотрю, Уизли наконец-то решил взять свое, — он сделал шаг к ней, загоняя её в угол между холодным камнем и своим телом. — Что, Грейнджер? Каково это — осознать, что для своих героев ты просто удобная гриффиндорская шлюха? Походная жена, которой они могут воспользоваться, когда им станет грустно или страшно? Гермиона вздрогнула, словно от пощечины. Эти слова ударили точно в цель, в ту самую рану, которую только что нанес Рон. — Замолчи, — выдохнула она, но голос сорвался. Драко наклонился к самому её уху, его дыхание обжигало холодом. Он шептал, и каждое слово было как осколок стекла, вонзающийся в сердце. — Ты ведь думала, что ты их мозг? Их совесть? Нет, Грейнджер. Ты — их трофей. Кусок мяса, который они протащили через лес, чтобы потом, когда пыль уляжется, прижать к стенке в гостиной. Ты сама это чувствуешь, правда? Ты видишь это в его глазах. Ты для него — долг, который он наконец пришел взыскать. — Перестань... — Она зажмурилась, чувствуя, как сердце рассыпается на тысячи острых осколков. Он озвучивал её самый страшный кошмар, её самое свежее, кровоточащее осознание. — Они используют тебя, пока ты не иссохнешь от своей правильности, — продолжал он, безжалостно вгрызаясь в её тишину. — А потом выбросят, когда найдут кого-то, кто не пахнет гарью так сильно, как ты. Ты для них — просто напоминание о войне, которое хочется... приручить. Использовать. И забыть. Гермиона сползла по стене, закрыв лицо руками. Она не плакала — слез не было, был только сухой, надрывный хрип в груди. Драко замер. Он ожидал удара, проклятия, яростного отпора. Но её сломленность была настолько абсолютной, что его собственный гнев вдруг захлебнулся. Он посмотрел на неё — маленькую, раздавленную его словами, которые так пугающе совпали с реальностью. Его рука, всё еще сжимавшая письмо матери, дрогнула. Он не знал, что произошло в гостиной Гриффиндора, но он почувствовал, что только что совершил нечто непоправимое. Он не просто задел её — он добил то, что еще пыталось выжить. — Грейнджер... — его голос внезапно потерял свою остроту, став подозрительно тихим. Она не подняла головы. Драко замер, глядя на её опущенную голову. Его собственная ярость, вызванная письмом из дома, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь липкий, тошнотворный стыд. Он хотел сделать ей больно, чтобы не чувствовать собственной боли, но он не хотел уничтожать её окончательно. — Грейнджер, я… — он неловко протянул руку, намереваясь коснуться её плеча, просто чтобы убедиться, что она всё еще дышит. — Я не это имел в виду. Я просто… Но стоило его пальцам едва коснуться ткани её мантии, как Гермиона вздрогнула, словно от удара током. Она вскинула голову, и в её глазах были слёзы, которые ударили его. Она посмотрела на него так, будто он был не человеком, а деталью ландшафта, препятствием на пути к её исчезновению. Она одним резким, рваным движением, игнорируя вспышку боли в спине, и бросилась прочь. Её шаги затихали в темноте коридора, пока не растворились совсем. Следующие три дня Гермионы Грейнджер в Хогвартсе не существовало. В Большом зале: Её место за столом Гриффиндора пустовало. Рон сидел мрачнее тучи, огрызаясь на каждого, кто спрашивал о ней, а Гарри постоянно оглядывал зал, и его беспокойство росло с каждым часом. На уроках: Она не пришла ни на Зельеварение, ни на Руны. Её отсутствие было настолько оглушительным, что даже профессора перестали спрашивать, где она — по замку поползли слухи, что «золотая девочка» наконец сломалась. В библиотеке: Драко проводил там часы, лихорадочно листая страницы, но её стол был пуст. На нем даже не осталось забытого перышка или клочка пергамента. Драко чувствовал, как его медленно сжирает паранойя. Он искал её в каждом темном углу, в каждой нише, где они когда-то курили или спорили. Он ловил себя на том, что прислушивается к тишине, ожидая услышать её шаги или звук её прерывистого дыхания. Ему казалось, что он своими словами стер её из реальности. Он знал, что она в замке — карта старост всё еще показывала её имя, но она двигалась по маршрутам, которые не пересекались ни с кем. Она пряталась в заброшенных классах, на Астрономической башне в часы, когда там никого не было, в Тайной комнате или в Выручай-комнате, если та еще работала. Она стала призраком. На четвертую ночь Драко не выдержал. Он стоял в том самом коридоре, где наговорил ей тех гадостей, и смотрел на пятно пыли на полу, где она стояла. Его разрывало от необходимости убедиться, что она жива, и от ужаса, что именно он стал последней каплей. — Появись уже, Грейнджер, — прошептал он в пустоту. — Будь ты проклята, просто появись.

***

Западное крыло Хогвартса напоминало открытую рану. Здесь магия не созидала — она гнила. Проклятия, впитавшиеся в камни во время финальной битвы, мутировали, превращая коридоры в лабиринт из нестабильных пластов и шепчущих теней. Стены могли ожить, а гравитация — исчезнуть в самый неподходящий момент. Минерва Макгонагалл нашла Драко в библиотеке. Она не стала тратить время на светские беседы. — Мистер Малфой, — ее голос был сух, — ваши навыки в филигранной работе с материей — это то, что сейчас нужно замку. Западное крыло на грани окончательного обрушения. Я прошу вас помочь в разборе завалов. Это опасная работа, требующая предельной концентрации, Драко. Драко лишь коротко кивнул. Он понимал: это не просто работа, это способ занять его руки и палочку, чтобы он меньше времени проводил, созерцая собственное падение. Когда он переступил порог заблокированного сектора, воздух мгновенно стал тяжелым и горьким. Его обдало жаром чужой, изможденной магии. Драко ожидал увидеть строительную бригаду, но вместо этого увидел её. Гермиона Грейнджер стояла в центре зала, заваленного обломками потолка. Она была здесь одна. Уже три дня она не появлялась в Большом зале, и теперь он понял почему. Она не исчезла — она вгрызлась в этот завал с яростью обреченной. Она выпросила у директора право работать здесь в одиночку, никому не сказав ни слова, превратив руины в свою добровольную камеру. Ее лицо было серым от пыли, волосы спутались в один невозможный узел, а мантия в нескольких местах была прожжена остаточными заклятиями. Она удерживала над головой огромную плиту фундамента, и ее палочка мелко, едва заметно дрожала. — Ты совсем спятила, Грейнджер? — Драко не стал подходить близко. Магия в воздухе искрила черным. — Ты держишь этот свод на одном упрямстве. Еще минута — и замок пообедает твоими костями. Гермиона не обернулась. Она лишь сильнее сжала зубы, и жилка на ее виске опасно вздулась. — Уходи, Малфой, — выдохнула она, и этот хрип едва напоминал человеческий голос. — Я… справлюсь. — Ты не справляешься. — Драко достал палочку. Он хотел извиниться. Те слова о «шлюхе», брошенные в коридоре, стояли у него в горле комом, мешая дышать. Он хотел сказать, что его самого тошнит от того, что он наговорил. Но глядя на ее каменистое лицо, он понял: извинения сейчас — это слабость, которую она не примет. Ей не нужно было его «прости», ей нужно было выстоять. — Если я сейчас не встряну, плита рухнет, и меня завалит вместе с тобой. У меня нет желания подыхать в этой дыре только из-за твоего фанатизма. Он поднял палочку, и серебристое свечение его магии, холодное и острое, вонзилось в основание плиты. На мгновение их потоки столкнулись, вызывая болезненный резонанс, от которого у обоих заложило уши. Гермиона непроизвольно охнула, когда часть чудовищного веса перешла на него. Это не было спасением. Это был сухой, математический расчет. — Тяни левый край, — процедил Драко. — Я стабилизирую центр. Они работали в полном молчании. Никакого тепла, никакой благодарности — только взаимное, ледяное презрение, которое служило им единственной опорой. Каждый раз, когда Гермиона морщилась от боли в спине, Драко лишь сильнее сжимал палочку, вливая магию в зазоры между камнями. Он видел, как она едва держится на ногах, и ненавидел ее за это стоическое мужество. Ненавидел, потому что оно делало его вину еще более невыносимой. — Зачем ты здесь, Грейнджер? — наконец спросил он, когда они медленно опустили первый пласт на пол. — Пытаешься доказать, что ты незаменима? Или просто прячешься от Уизли там, где он побоится тебя искать? Гермиона медленно опустила руки. Ее пальцы были стерты в кровь. Она посмотрела на него — прямо, беззащитно и в то же время вызывающе. — Здесь камни не ждут, что я буду улыбаться, Малфой. Им все равно, кто я. Они просто… сломаны. Драко посмотрел на нее, и слова извинения снова замерли на его губах, превратившись в холодный пепел. Он не мог извиниться перед этой женщиной. Она была выше его жалости. — Иди в лазарет, — отрезал он, отворачиваясь к следующему завалу. — Я закончу этот сектор. Макгонагалл прислала меня, так что считай, что ты свободна. Гермиона пошатнулась, но устояла. Она не поблагодарила его. Она лишь подобрала свою сумку, и ее взгляд на мгновение задержался на его руках, испачканных той же пылью, что и ее собственные. — Не думай, что это что-то меняет, Малфой, — тихо произнесла она. — Я и не думаю, Грейнджер. Мы просто разгребаем мусор. Она ушла, не оборачиваясь, волоча ноги и придерживаясь за стены. Драко остался один в полумраке, сжимая палочку так, что пальцы онемели. Он хотел закричать ей вслед, но вместо этого лишь поднял очередной камень, чувствуя, как холод этого крыла окончательно пробирается ему под кожу.