С возвращением | Аврор Грейнджер

Гостиная Гриффиндора, обычно уютная и теплая, превратилась в нечто гротескное. Рон, подгоняемый собственным отчаянием и желанием заглушить память о лесе, превратил вечер в хаотичный парад напускного оптимизма. Музыка магического проигрывателя орала так сильно, что каменные стены, казалось, вибрировали, а портреты на стенах недовольно ворчали, затыкая уши. Воздух в комнате стал тяжелым и липким — смесь испарений сливочного пива, дешевого виски и запаха слишком большого количества людей, запертых в ограниченном пространстве. Рон метался по комнате, расплескивая напитки из тяжелых кружек. Его лицо раскраснелось, глаза блестели лихорадочным, нездоровым огнем. Он хлопал Гарри по плечу с такой силой, что тот едва удерживал равновесие, и выкрикивал шутки, которые больше не казались смешными. Горы оберток от сладостей, перевернутые кубки и разлитое липкое пойло, в котором отражались блики магических искр, выпускаемых Симусом ради забавы. Младшекурсники, окрыленные свободой, танцевали прямо на коврах, а старшие — те, кто видел битву — сидели по углам и делали вид, что войны не было. В самом центре этого безумия Рон пытался создать «идеальный момент». Он постоянно тянул Гермиону за руку, заставляя её встать ближе к камину, ближе к свету, ближе к нему. — Да брось ты, Гермиона! — кричал он ей на ухо, перекрывая грохот музыки. — Смотри, всё кончилось! Мы победили! Выпей, станет легче! Его смех был слишком громким, почти истеричным. Для Рона эта вечеринка была баррикадой, которую он строил между собой и прошлым. Но для Гермионы каждый его смешок звучал как треск ломающегося льда. Она видела, как Лаванда Браун смеется от каждого хлопка хлопушки, как Симус смеется над какими-то историями других гриффиндорцев, и только Невилл пытался спрятать дрожащие руки в карманах мантии. Всё в этой гостиной казалось Гермионе кощунственным. Гриффиндорское золото и алое знамя над камином теперь напоминали ей не о доме, а о крови и огне. Счастливые маски сокурсников казались ей бумажными — тронь, и они рассыплются, обнажив тот же ужас, который она носила в себе. Рон снова попытался приобнять её за талию, его рука была тяжелой и пахла алкоголем. В этот момент мимо пролетел зачарованный снитч, за которым с хохотом погнались первокурсники, сбив со стола стопку пергаментов. Вид этих разлетающихся белых листов, похожих на пепел, стал последней каплей. Она выскользнула из портретного проема и почти бежала по коридорам, пока шум вечеринки не превратился в далекий, едва различимый гул. Она нашла его в северной галерее. Окно было распахнуто настежь, впуская внутрь ледяной ночной воздух и редкие снежинки. Драко сидел на подоконнике, одна нога свисала вниз, а в руке тлела сигарета. Он даже не повернул головы на звук её шагов — по его позе, по тому, как низко были опущены его плечи, было ясно: он сбежал от того же самого. Гермиона не стала подходить вплотную. Она остановилась в паре метров от него, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Она просто стояла и смотрела в темноту запретного леса, вдыхая ноябрьский холод, который наконец-то начал вытеснять из её легких запах дешевого праздника. Драко медленно затянулся и, повернув голову в её сторону, выпустил густое облако дыма прямо ей в лицо. Это был провокационный жест, старая привычка задеть, проверить на прочность. Но Гермиона даже не поморщилась. Она не закашлялась, не прочла лекцию о правилах и не ушла. Она просто закрыла глаза, принимая этот горький дым как часть их общей реальности. Это было безмолвное признание. Пауза. Оружие было не просто опущено — оно было отброшено в сторону за ненадобностью. В этом пустом, продуваемом насквозь коридоре им не нужно было играть роли. — Уизли всё еще пытается спасти мир танцами? — негромко спросил он, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Он пытается спасти себя, — ответила Гермиона, не открывая глаз. — Ему кажется, что если будет громко, то тишина внутри исчезнет. Драко криво усмехнулся. — Глупец. Тишина всегда побеждает. — Да. Она всегда возвращается. Они простояли так долго. Драко курил одну за другой, а Гермиона просто была рядом, деля с ним этот холод и это право не притворяться счастливыми. Между ними не было тепла, не было нежности — только два выжженных берега, между которыми наконец-то перестала течь ядовитая река. Когда Драко выбросил последний окурок в окно, он на мгновение задержал взгляд на её бледном профиле. — Грейнджер, — позвал он. — Да? — Завтра будет еще холоднее? — Я не знаю, — ответила она.