С возвращением | Аврор Грейнджер

Хогсмид встретил их колючим ветром и ночным декабрьским небом. Это должен был быть день «возвращения к нормальности», но в «Трех метлах» нормальность трещала по швам. В пабе было шумно, пахло корицей и жженым сахаром. Рон сидел во главе стола, и перед ним уже выстроилась батарея пустых кружек из-под крепкой медовухи. Гарри и Джинни пытались перевести тему, но Рона несло. Его лицо пошло пятнами, а голос становился всё громче, перекрывая гул толпы. — Да ладно тебе, Гермиона! — он тяжело опустил кружку на стол, так что напиток выплеснулся на скатерть. — Ты сидишь тут как ледяная статуя. Весь этот год... ты словно не с нами. С тех пор, как мы выбрались из поместья, ты какая-то «испорченная». Холодная. Словно ты там что-то оставила, или… или тебе там понравилось, что тебя так долго не отпускало? В пабе было шумно. Гарри резко выпрямился: «Рон, заткнись, ты пьян», но Рон уже не контролировал яд, который копился в нем всё это время. — А что? Все видят! Она не дает к себе прикоснуться. Она вечно в своих мыслях. Может, подвалы Малфой-Мэнора стали тебе ближе, чем мы? Гермиона не ответила. Она даже не посмотрела на него. Внутри неё что-то окончательно оборвалось — тихий, едва слышный звук лопнувшей струны. Она медленно встала, оставив мантию на спинке стула, и, не сказав ни слова, вышла вон. Морозный декабрьский воздух ударил в лицо, заставляя легкие гореть. Она шла по заснеженной улице в одном тонком джемпере, обхватив себя руками за плечи. Кожа мгновенно покрылась мурашками, но этот физический холод был единственным, что помогало не закричать. Она хотела просто идти, пока не замерзнет совсем, пока этот позор и эти слова не выветрятся из головы. — Ты решила свести счеты с жизнью максимально неэффективным способом, Грейнджер? Гермиона вздрогнула и остановилась. У стены «Сладкого королевства», в тени навеса, стоял Драко. Он был в тяжелом черном пальто, воротник поднят, в руках — неизменная сигарета. Он видел, как она вылетела из паба, видел её дрожащие плечи. Он сделал шаг вперед, преграждая ей путь. — Уйди, Малфой, — выдохнула она, и её пар от дыхания смешался с его дымом. — Ты посинеешь через пять минут, — он проигнорировал её слова. Его взгляд был тяжелым и лишенным привычной насмешки. После того случая в классе и прочтения архивов что-то между ними стало слишком обнаженным. — Твой «рыцарь» там окончательно пропил остатки совести, или мне зайти и помочь ему захлебнуться в медовухе? — Хватит, — Гермиона зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится обжигающе холодная слеза. — Просто… хватит. Драко смотрел на неё — на её тонкие пальцы, вцепившиеся в собственные предплечья, на её бледную шею. Он медленно расстегнул свое пальто, снял его и, не спрашивая разрешения, набросил ей на плечи. Пальто было тяжелым, пахло табаком и каким-то дорогим, горьким парфюмом, но оно хранило его тепло. — Надень, — приказал он. — И не смей возвращаться туда. Уизли не заслуживает того, чтобы ты из-за него заболела. Пойдем. — Куда? — она посмотрела на него сквозь пелену слез. — Туда, где нет героев, — он взял её под локоть, не давая упасть. Хижина Хагрида встретила их мертвой, оглушительной тишиной. Без своего хозяина она казалась меньше, словно стены сжались от горя. В углах скопилась пыль, а на огромном обеденном столе все еще стояла щербатая кружка, которую некому было наполнить чаем. Драко ногой подтолкнул тяжелую дверь, закрывая их от ветра. Внутри было едва ли теплее, чем снаружи, но стены отсекали ледяной воздух Хогсмида. Гермиона все еще куталась в его пальто, которое было ей велико и почти доставало до щиколоток. Она прошла в центр комнаты и бессильно опустилась на огромный стул Хагрида. Здесь, среди вещей человека, который любил их всех без условий, слова Рона о её «испорченности» ощущались особенно ядовито. Драко молча прошел к камину. Он нашел несколько сухих поленьев и, не прибегая к палочке — просто чтобы занять руки — начал складывать их в очаг. Через минуту вспыхнуло пламя, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. — Он погиб, защищая тех, кто его даже не всегда уважал, — тихо произнесла Гермиона, глядя на огонь. — А теперь те, кто выжил, тратят свою жизнь на то, чтобы захлебнуться в медовухе и ненависти. Драко сел на низкую скамью напротив, сложив руки на коленях. В свете огня его лицо больше не казалось фарфоровым — оно было живым, усталым и пугающе человечным. — Героям всегда нужно кого-то винить, Грейнджер, — негромко ответил он. — Когда война заканчивается, им становится скучно. Им нужно найти нового врага, чтобы оправдать свою пустоту. Рон не может простить себе, что он не смог тебя спасти тогда, в поместье. И вместо того, чтобы нести эту вину, он пытается переложить её на тебя. Сделать тебя виноватой в том, что ты... изменилась. Гермиона подняла на него взгляд. — А я изменилась? Драко долго смотрел ей в глаза. В этой хижине, пахнущей сухими травами и старым деревом, между ними больше не было факультетов, чистоты крови или старых обид. — Да, — честно сказал он. — Ты перестала верить в сказки о вечном свете. Ты увидела изнанку мира. Но именно поэтому ты теперь единственная, кто видит меня. Настоящего. Не того труса из архивов и не того мальца из Большого зала. Он протянул руку и на мгновение коснулся края своего пальто, в которое она была завернута. — Уизли хочет ту Гермиону, которая была до войны. Которая варила оборотное зелье в туалете и верила в правила. Но той девочки больше нет. Она сгорела там, на полу в моем доме. И то, что осталось... — он запнулся, подбирая слова, — то, что осталось, гораздо ценнее. Хотя бы потому, что оно настоящее. Гермиона притянула полы пальто плотнее. Запах его парфюма — горький, как полынь — успокаивал её больше, чем любые слова утешения Гарри. В хижине мертвеца два сломленных человека нашли единственный доступный им покой: право не быть героями. Огонь в камине Хагрида разгорелся, наполняя хижину неровным оранжевым светом и запахом сухой древесины. Время здесь словно растянулось, застыв в морозном воздухе. Они сидели в полумраке, и тишина больше не была тягостной — она стала пространством, где правда могла дышать. — Я помню запах того лета, когда всё началось, — тихо начал Драко, глядя на танцующие искры. — В поместье пахло озоном и гнилью. Мама заставляла меня учить французскую поэзию: «Comment agir, ô coeur volé ? Ce seront des hoquets bachiques Quand ils auront tari leurs chiques : J’aurai des sursauts stomachiques, Moi, si mon coeur est ravalé : Quand ils auront tari leurs chiques Comment agir, ô coeur volé ?» — Как это переводиться? — спросила Гермиона, которая смотрела на него не отрываясь. — Как быть, украденное сердце, Когда табак иссякнет их И зазвучит икоты скерцо, Как быть, украденное сердце, Когда похмелье горше перца И жгучий спазм в кишках моих? Как быть, украденное сердце, Когда табак иссякнет их? Он продолжив затянувшись дымом. — Пока в подвале пытали тех, чьи имена я даже не знал. Я закрывал окна, но крики всё равно просачивались сквозь щели. Знаешь, Грейнджер, самое страшное было не в том, что я боялся Его. Самое страшное было в том, что я начал привыкать к этому фоновому шуму смерти. Он горько усмехнулся и взглянул на неё. — Я никому не могу это рассказать. Друзьям отца это казалось честью, а твоим друзьям это покажется доказательством моей виновности. Но я просто... я просто хотел, чтобы наступила осень и мне снова нужно было покупать учебники. Гермиона слушала его, подтянув колени к подбородку. Его пальто всё еще согревало её, создавая кокон безопасности. — А я помню, как стирала память родителям, — её голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Это было утро, солнце светило так ярко, а они пили чай. Я стояла у них за спиной с палочкой в руках. Я видела, как из их глаз исчезают воспоминания обо мне — о моих первых шагах, о том, как я читала им вслух, о том, что у них вообще была дочь. Она сжала пальцы на ткани пальто. — Рон и Гарри думают, что это был акт героизма. Но это было убийство, Драко. Я убила их дочь в их сознании. И когда я закончила, они посмотрели на меня как на незнакомку. Я вышла из дома и поняла, что у меня больше нет места, которое я могу назвать домом. Я сделала их свободными, но сама стала призраком. Драко не перебивал. Он понимал эту боль — боль от того, что ты разрушаешь самое дорогое, чтобы спасти его. — Я видел, как Беллатриса рисовала на твоей руке, — внезапно признался он, и его голос упал до шепота. — Я стоял там, в тени колонны, и видел каждое её движение. Я хотел остановить её, хотел выбить палочку из её рук, но я просто стоял и смотрел, потому что знал, что тогда убьют и тебя, и меня и мою мать. Трусость — это не когда ты бежишь. Трусость — это когда ты стоишь и ничего не делаешь, пока мир вокруг тебя разлетается в щепки. — Ты не стоял, Драко, — возразила Гермиона. — Ты тянул время. В архивах было написано… — Архивы не передают того, как у меня дрожали колени, — отрезал он. — Но той ночью я понял, что если ты выживешь, а я нет — мир всё равно будет в порядке. А если наоборот... то в мире останется только эта метка. Они просидели так несколько часов, выкладывая на стол воспоминания, словно осколки разбитoго зеркала. Драко рассказывал о том, как Снейп тайком приносил ему успокоительное зелье в астрономическую башню. Гермиона призналась, что в лесу были моменты, когда она хотела просто оставить палочку на траве и уйти в никуда, лишь бы больше не чувствовать ответственности за спасение мира. Здесь, в хижине, их шрамы не были постыдными. Они были картой их выживания. — Мы — выжившие, Гермиона, — сказал Драко, когда свечи в камине начали догорать. — Не победители. Не проигравшие. Просто те, кто остался стоять, когда пыль осела. Гермиона впервые за долгое время почувствовала, что её понимают до конца. Без прикрас, без ожиданий величия. — Мне нравится, что здесь нет героев, — прошептала она. — Мне тоже, — Драко усмехнулся и эта усмешка показалась самой честной ей за всю их жизнь.