С возвращением | Аврор Грейнджер

Спустя два дня Хогвартс погрузился в серую рутину. Рон, протрезвевший и явно терзаемый чувством вины, пытался ловить Гермиону в коридорах. Он бормотал извинения, говорил, что «медовуха была слишком крепкой», и просил дать ему шанс всё объяснить. Гермиона даже не замедляла шаг. Она отмахивалась от него, как от назойливого насекомого, не удостаивая даже взглядом. Единственным человеком, с которым она делилась обрывками мыслей, была Джинни, которая теперь смотрела на брата с нескрываемым презрением. Но настоящая пытка ждала её на уроке Защиты от темных искусств. Новый профессор, ветеран Аврората по фамилии Брукс, казалось, решил сделать из Гермионы икону. — Посмотрите на мисс Грейнджер! — провозглашал он, пока класс отрабатывал щитовые чары. — Вот пример истинной стойкости и блестящего ума. Нам всем нужно поучиться у золотого трио тому, как сохранять чистоту сердца в темные времена. В это же время Драко, чей щит был идеальным — тонким, как лезвие, и непробиваемым — профессор просто игнорировал. Брукс проходил мимо Малфоя так, словно на его месте была пустая ниша, или, что еще хуже, досадное пятно на истории школы. Драко чувствовал себя «невидимкой», призраком, которому позволили присутствовать на празднике жизни только при условии полной тишины. Гермиона же чувствовала себя «экспонатом» в витрине — вылизанным, фальшивым и бесконечно далеким от той, кем она была на самом деле. Когда колокол прозвенел, она осталась в классе, чтобы собрать рассыпавшиеся пергаменты. Драко задержался у двери. Как только последний студент вышел, он с грохотом захлопнул дверь. — Наслаждаешься вниманием, Грейнджер? — его голос сочился ядом, скрывающим обиду. — Приятно быть «золотой девочкой», пока на других даже не смотрят? Все эти восторженные взгляды... Тебе ведь это нравится, признайся. Это помогает тебе забыть, что ты такая же сломленная, как и все мы. Гермиона медленно выпрямилась. В её глазах вспыхнуло что-то опасное, чего Драко никогда раньше не видел. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. Вместо ответа она резко вскинула палочку. Короткий, злой взмах — и дорогая хрустальная ваза на столе профессора Брукса взорвалась, разлетевшись на тысячи острых осколков. Драко даже не вздрогнул, лишь сузил глаза. — Ты хочешь видеть во мне монстра, Малфой? — она сделала шаг к нему, её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Тебе так проще жить, думая, что я осталась чистенькой? Посмотри внимательнее! Она рванула воротник мантии, словно ей не хватало воздуха. — Ты думаешь, я только книги читала в лесу? Гермиона шагнула к нему так резко, что Драко невольно отпрянул, упершись спиной в массивный дубовый стол. Её палочка не была направлена на него — она была зажата в дрожащей руке, но магия, исходящая от неё, была почти осязаемой, горькой и тяжёлой, как запах гари. — Смотри, — прошипела она. — Смотри на то, что этот «идиот» называет чистотой. Она не стала произносить «Легилименс» — это было слишком мягко для того, что она собиралась сделать. Она прижала свою палочку к его виску и прижалась своим лбом к его лбу, насильно выплескивая сырую, неочищенную энергию своих воспоминаний прямо в его разум. Это не было упорядоченным погружением в Омут Памяти. Это был обвал. Драко захлебнулся от чужой боли. Перед его глазами вспыхнули рваные кадры: Лес, пропитанный дождем и страхом. Гермиона стоит над раненым егерем. Его лицо искажено, колено вывернуто под невозможным углом. Она не плачет. Она хладнокровно, почти механически, направляет палочку на его пальцы и произносит проклятие, которое заставляет его суставы лопаться один за другим, пока он не выдает координаты их преследователей. Вспышка Сектумсемпры. Она видит, как человек падает, захлебываясь собственной кровью, потому что она ударила первой, не раздумывая, не давая шанса. Она видит свои руки, красные от чужой крови, когда она пыталась остановить кровотечение у Рона, параллельно накладывая чары онемения на тех, кто пытался их догнать — чары такой силы, что сердца преследователей просто переставали биться от болевого шока. Битва за Хогвартс. Грохот обрушивающихся камней. Она видит лицо молодого Пожирателя — почти мальчика, не старше них. Он заносит палочку, но она быстрее. Она не оглушает. Она обрушивает на него свод коридора. Она видит, как его рука, всё еще сжимающая палочку, конвульсивно дергается под грудой щебня, а потом замирает навсегда. Воспоминания неслись сплошным потоком: холодный расчет, принесенные в жертву жизни ради того, чтобы Гарри мог сделать еще один шаг, крики, которые она заглушала чарами тишины, чтобы не слышать собственного греха. А потом он увидел волну её самой. Пустота. Он ощутил ледяной онемевший ужас в груди сразу после того, как в коридоре Хогвартса стих крик того парня под завалами. Это не было раскаянием — это было страшнее. Это было абсолютное отсутствие чувств. Он почувствовал, как она заставляет себя переступить через обломки, как она запрещает себе смотреть вниз, потому что если она посмотрит, она больше не сделает ни шага. Это ощущение «выжженной совести», когда ты убиваешь в себе человека, чтобы спасти солдата. Ночи в палатке. Драко почувствовал, как горят её глаза от бессонницы. Он ощутил вкус желчи в горле, когда она, свернувшись калачиком на жесткой койке, раз за разом прокручивала в голове хруст костей того егеря. Он почувствовал её беззвучные рыдания — когда тело содрогается, но изо рта не выходит ни звука, потому что Гарри и Рон спят за тонкой перегородкой, и они не должны знать, что их «мозг» и «опора» разваливается на куски. Омерзение. Огромная, тяжелая волна тошноты к самой себе. Драко ощутил, как она смотрит на свои руки при свете палочки и видит на них невидимую сажу, которую невозможно отмыть никаким «Очищай». Он почувствовал, как она ненавидит свой собственный острый ум, который мгновенно высчитывал траекторию заклинания, приносящего максимум боли и минимум шансов на выживание. Смерть Хагрида. Драко захлебнулся её криком, который она так и не выпустила наружу. Он почувствовал, как в её душе закрывается последняя дверь — та, за которой жили милосердие и жалость. Он почувствовал вкус крови во рту — её вкус, вкус её вины. Гермиона резко отстранилась. Палочка выпала из её пальцев, с глухим стуком ударившись о пол. Она тяжело дышала, её плечи содрогались. — Теперь ты видишь? — её голос был едва слышным шепотом. — Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу их похвалу? Они хвалят маску, Драко. А под ней... под ней я такая же, как те, кого мы судим. Только у меня на руке нет метки, которая бы предупреждала мир о том, кто я. Драко поднял на неё глаза. В них больше не было вызова. Было только пугающее, окончательное узнавание. Он понял, что всё это время он завидовал её «свету», не осознавая, что этот свет питается такой же тьмой, как и его собственные кошмары. Он видел слёзы в её глазах, которые. Готовы были сорваться. Драко не просто коснулся её — он шагнул в её личное пространство, стирая последние барьеры, и резко притянул к себе. Это не было похоже на те неуклюжие, собственнические объятия Рона или братскую поддержку Гарри. Его руки сомкнулись на её спине с такой силой, будто он пытался удержать её от окончательного распада на атомы. Гермиона замерла, её руки безвольно повисли вдоль тела. Она ожидала отвращения, ожидала, что он отшатнётся, увидев её «кладбище», но вместо этого она оказалась в коконе из тяжелой шерсти его мантии и запаха горького табака. — Замолчи, — выдохнул он ей в макушку. Его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Просто замолчи, Грейнджер. Он уткнулся лицом в её волосы, закрывая глаза. В этом жесте было признание, которое стоило тысячи слов. В её тьме он нашёл единственное место во всём Хогвартсе, где ему не нужно было стыдиться своей собственной. Она дала ему право быть сломленным, а он в ответ дал ей право не быть святой. Гермиона почувствовала, как стена, которую она возводила вокруг себя месяцами, начала рушиться. Сначала робко, а затем всё отчаяннее, она вцепилась пальцами в его пиджак, сминая дорогую ткань. Её лицо уткнулось в его плечо, и первый всхлип прорвался наружу — хриплый, болезненный, похожий на звук ломающегося льда. — Ты не одна такая, слышишь? — его шепот был обжигающим. Он прижал её ещё крепче, баюкая, пока она содрогалась в его руках. В пустом классе, среди осколков разбитого хрусталя и пыльных парт, исчезли Гриффиндор и Слизерин. Остались только два человека, которые наконец-то перестали притворяться. Драко чувствовал, как её слезы пропитывают его рубашку, и странное, почти забытое чувство тепла начало разливаться в его груди. Он больше не был «невидимкой». В её глазах, полных теней и боли, он был реальным. Они стояли так долго, пока свечи в классе не догорели до половины, а дыхание Гермионы не стало ровным. Когда она наконец отстранилась, её лицо было опухшим, а взгляд — пустым, но в этой пустоте больше не было яда. Драко медленно отпустил её, но его ладонь на мгновение задержалась на её щеке, стирая большим пальцем последнюю дорожку от слез. — Завтра, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — когда Брукс снова начнет петь тебе дифирамбы, просто посмотри на меня. Я буду помнить, кто ты на самом деле. И мне эта версия нравится гораздо больше.