С возвращением | Аврор Грейнджер

Замок опустел, и тишина в его коридорах стала почти осязаемой — холодной, гулкой и равнодушной. Большинство студентов уехало к семьям, к теплу каминов и запаху домашних Рождественских пирогов. В Хогвартсе остались лишь те, для кого слово «дом» стало синонимом боли или пустоты. Драко не мог вернуться в Мэнор — там каждый угол напоминал ему о том, как он стоял на коленях перед существом, которое едва не уничтожило его мать. Гермиона не могла вернуться в Лондон — в пустую квартиру или отправиться в Нору — было пыткой. Они столкнулись в Большом зале поздно вечером. Посреди пустого помещения возвышалась огромная ель, украшенная золотыми шарами и живыми феями. В этом году она казалась издевкой — яркое пятно праздника в месте, которое всё еще пахло гарью. Драко сидел на скамье Гриффиндора — одно это уже было актом тихого бунта. Когда Гермиона подошла ближе, он молча выставил на стол бутылку старого огневиски «Огденс», чья этикетка была покрыта пылью подземелий. — Знаешь, Грейнджер, — он не оборачивался, глядя на мерцающие огни елки. — Смотреть на это дерево — всё равно что накладывать грим на труп. Все делают вид, что мы победили и теперь обязаны быть счастливыми. Он откупорил бутылку, и резкий, обжигающий аромат спирта заполнил пространство между ними. Драко сделал глоток прямо из горлышка, поморщился и протянул бутылку ей. — Пей. Или ты всё еще правильная девочка, которая не нарушает правила школы даже тогда, когда школы как таковой больше нет? Гермиона посмотрела на него. Её лицо было бледным в свете магических свечей. Она вспомнила взгляд своей матери в тот день. Вспомнила, как Рон требовал от неё «праздничного настроения». Она молча взяла бутылку. Тяжелое стекло было холодным. — Я никогда не была «правильной», Малфой, — тихо ответила она. — Я просто была хорошей актрисой. Она сделала большой глоток. Жидкий огонь обжег горло, заставляя глаза слезиться, а в груди мгновенно разлилось резкое, бесстыдное тепло. Она закашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и вернула ему бутылку. — Сильнее, чем я думала, — прохрипела она. — Это лучшее, что осталось в подвалах моего отца, — Драко снова приложился к горлышку. — Давай, садись. Сегодня здесь нет префектов, нет героев и нет Пожирателей. Только мы и это дурацкое дерево. Они сидели на жесткой скамье, передавая друг другу бутылку в ритме своего дыхания. С каждым глотком мир становился чуть менее острым. Углы Большого зала расплывались, а тяжесть в груди, которую они оба носили как доспехи, начала медленно подтаивать. — Ты когда-нибудь хотела просто... не проснуться завтра? — внезапно спросил Драко, и его голос в пустом зале прозвучал пугающе честно. — Не потому что тебе плохо. А потому что ты слишком устала притворяться, что у тебя есть будущее. Гермиона прислонилась головой к его плечу. Огневиски сделал её тело тяжелым, а разум — прозрачным. — Каждый день, — призналась она. — Каждое утро я открываю глаза и думаю: «Опять». Опять быть «умной Гермионой», опять спасать тех, кто не просит, опять улыбаться Гарри. А потом я вспоминаю, что мои родители даже не знают, что я существую, и мне становится... легче. Словно я могу просто исчезнуть, и никто по-настоящему не заметит потери. Заметят отсутствие символа. Но не меня. — Я замечу, — буркнул Драко, и в его голосе было больше хмеля, чем он хотел показать. — Если ты исчезнешь, мне придется пить это дерьмо в одиночестве. А это ужасно скучно. Они сидели в тишине, пока бутылка не опустела наполовину. Огни на елке начали казаться им не издевкой, а просто светом. Впервые за много лет им не нужно было никуда бежать, не нужно было сражаться или оправдываться. Скрип массивных дверей Большого зала прозвучал в мертвой тишине как гром. Драко и Гермиона дернулись одновременно: бутылка огневиски едва не выскользнула из рук Малфоя, а Гермиона резко выпрямилась, пытаясь вернуть лицу выражение приличия, хотя её щеки горели от алкоголя, а волосы растрепались. На пороге стояла Минерва Макгонагалл. Её высокая фигура в изумрудной мантии казалась строгим монументом среди этого праздничного хаоса. Она медленно перевела взгляд с наполовину пустой бутылки на руки Драко, затем на Гермиону, которая всё еще неосознанно прижималась плечом к слизеринцу. Тишина затягивалась. Гермиона уже приготовила оправдательную речь о посттравматическом синдроме, о нарушении правил и готовности понести любое наказание. Драко же просто сжал челюсти, ожидая привычного изгнания — теперь уже окончательного. Минерва сделала несколько шагов вглубь зала. Огни свечей отразились в её очках. Она внимательно посмотрела на них — не как директор на провинившихся учеников, а как женщина, видевшая слишком много смертей, на двух выживших детей, которые пытались склеить свои души единственным доступным им способом. Её взгляд смягчился. Она увидела забинтованную руку Драко, увидела темные круги под глазами Гермионы и то, как отчаянно они оба цепляются за эту минуту покоя. — Постарайтесь не убить друг друга до рассвета, — произнесла она тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли гнева. Она на мгновение задержала взгляд на верхушке елки, вздохнула и, развернувшись, так же величественно направилась к выходу. — И мисс Грейнджер... — Минерва остановилась у самых дверей, не оборачиваясь. — Завтра завтрак начнется позже. Поспите. Вам обоим это нужно. Двери за ней закрылись с мягким стуком. Драко и Гермиона переглянулись. Ожидание катастрофы сменилось странным, почти истерическим облегчением. Драко первым издал короткий смешок, который вскоре перерос в тихий хохот. — Она только что... позволила нам допить это? — он недоверчиво взглянул на бутылку. — Кажется, мир действительно сошел с ума, если Макгонагалл благословляет пьянку гриффиндорской принцессы и слизеринского изгоя. Гермиона снова опустила голову на его плечо, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. — Она просто знает, Драко, — прошептала она. — Она знает, что правила созданы для тех, кому есть что терять. А нам... нам терять больше нечего. Пей. Драко снова приложился к горлышку, а затем осторожно коснулся своими пальцами её пальцев. В этом пустом, огромном зале, под надзором равнодушной елки, они были единственными живыми существами, которым не нужно было объяснять друг другу, почему им так больно дышать. — Знаешь, — Драко лениво вертел в пальцах пустую стопку, которую наколдовала Гермиона, — я ведь всегда думал, что у тебя в голове оглавление учебника. Что ты даже спишь по алфавиту. Гермиона фыркнула, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мысли. Она сидела, откинувшись на спинку скамьи, и смотрела на парящие под потолком свечи. — А я думала, что ты тратишь по три часа каждое утро только на то, чтобы твоё высокомерие выглядело идеально отполированным, — парировала она. — И что твоя главная жизненная цель — стать самым разочарованным человеком в Британии. — Почти угадал, — он криво усмехнулся. — Только на высокомерие уходит пять часов. Но если серьезно... Грейнджер, ты помнишь, как пахло в библиотеке на втором курсе? До того, как всё пошло к чертям? Пергаментом и старой пылью. Тогда мне казалось, что мир — это просто шахматная доска, где я точно знаю, какая фигура моя. — И какая была твоя? — тихо спросила она. — Разумеется, король, — он сделал еще глоток. — А оказалось, что я даже не пешка. Я просто... клетка на доске, по которой все топчутся. А ты? Кем ты себя видела? Гермиона на мгновение задумалась. — Ладьей. Я думала, что если буду идти только прямо и только по правилам, я смогу защитить всех, кто мне дорог. Прямолинейность казалась мне силой. А потом я поняла, что мир — это не доска. Это болото. И неважно, как ты ходишь, ты всё равно по колено… — В тине... — закончил Драко. Он надолго замолчал, глядя на огни елки. — Мама прислала письмо. Пишет, что в Мэноре пахнет розами. Она высадила их в декабре, с помощью магии. Говорит, что хочет перекрыть запах... того, что было в бальном зале. Но я знаю, что это бесполезно. Кровь не смывается ароматом цветов. — Ты поэтому не поехал? — Гермиона повернула голову, всматриваясь в его профиль. — Я не могу видеть эти розы, — выдохнул он. — Я буду видеть в каждом бутоне чьи-то глаза. Или слышать, как они кричат. А здесь... здесь хотя бы стены честные. Они старые, холодные и ненавидят нас всех одинаково. Я хотел бы, чтобы Мэнор был полностью перестроен. Гермиона потянулась и, сама того не осознавая, коснулась его рукава. — Хагрид всегда говорил, что замок живой. Что он помнит каждого. Иногда мне кажется, что Хогвартс — единственный, кто на нас не обижен. Он видел тысячи войн. Мы для него просто еще одна пара разбитых детей, которые решили выпить в его зале. — Дети... — Драко горько усмехнулся. — Мы когда-нибудь были детьми, Грейнджер? Или мы просто родились сразу со свинцом в груди? — Наверное, мы были детьми до того, как открыли первую книгу, которая не была сказкой, — она забрала у него бутылку. — Или до первого «Авада Кедавра», которое увидели своими глазами. Они говорили о мелочах: о том, как Драко в детстве боялся домашних эльфов, потому что один из них выглядел «слишком осуждающе», о том, как Гермиона тайком плакала над первой оценкой «Выше ожидаемого», потому что считала это личным провалом. Они смеялись — тихо, надтреснуто — над тем, Бутылка огневиски была почти пуста, когда их разговор перетек в ту опасную стадию искренности, где слова перестают фильтроваться. Драко сидел, низко опустив голову, и его пальцы судорожно теребили край рукава, скрывая забинтованную руку. — Ты спросила, почему я так бешусь из-за этого ожога, Грейнджер, — хрипло произнес он, не глядя на нее. — Почему у меня дрожат руки на Зельеварении. Он медленно вытащил из внутреннего кармана мантии то, что осталось от его палочки. Она была разломлена почти пополам, щепа торчала в разные стороны, а волос единорога печально свисал, потеряв свой блеск. — Кто это сделал? — Гермиона мгновенно протрезвела, её голос стал жестким. — Какая разница? Твои львиные братья решили, что «хорьку» не место в этом мире. Сказали, что убийце не нужна палочка. Они не понимают... — Драко горько усмехнулся. — По условиям надзора министерства мне запрещено покупать новую до конца разбирательств. Если авроры увидят меня в лавке Олливандера — это нарушение. Если я без палочки — я мясо. Любой в этом замке может сделать со мной что угодно, а я даже «Протего» не поставлю. Гермиона смотрела на обломки дерева в его руках. В магическом мире сломанная палочка для мага — это кастрация. Это лишение голоса, защиты и самой сути жизни. Она видела в его глазах полное, абсолютное отчаяние человека, которого приговорили к беззащитности в стае волков. — Вставай, — резко сказала она и пошатнувшись встала. — Что? Грейнджер, если ты собираешься читать лекцию о правосудии... — Я сказала: вставай, Малфой. Она не повела его в библиотеку или в кабинет директора. Они спускались всё ниже, мимо подземелий Слизерина, в те заброшенные коридоры, куда не заглядывали даже призраки. Когда они остановились в женском туалете на втором этаже, Драко недоуменно вскинул бровь, но Гермиона лишь прошипела что-то на змеином языке. Раковина пришла в движение, открывая темный зев прохода. — Ты с ума сошла? — Драко попятился. — Это же... — Единственное место, где нет портретов-шпионов и министерских чар. Идем. Спуск в Тайную комнату был долгим и грязным. Когда они оказались в огромном зале среди скелетов крыс и чешуи василиска, Гермиона подошла к груде обломков в дальнем углу. Там, на каменном возвышении, лежали вещи, собранные домовиками после битвы — то, что не опознали, не забрали родственники или что считалось «грязным трофеем». Через двадцать минут они стояли в Тайной комнате. Холодный воздух, пропитанный запахом сырости и древней смерти, мгновенно выветрил остатки хмеля. Гермиона подошла к груде вещей, оставшихся после битвы, и легко, словно знала, где искать, вытянула палочку из темного дуба. Она повернулась к Драко, её глаза горели недобрым, лихорадочным блеском. Драко смотрел на протянутую руку Гермионы так, словно она предлагала ему не кусок дерева, а заряженное магловское оружие. Палочка, которую она выбрала — из темного, почти черного дуба с грубой рукоятью — казалась тяжелой и злой в неверном свете Тайной комнаты. — Обезоружь меня. — Ты с ума сошла, Грейнджер? — его голос эхом отразился от каменных чешуек василиска. — Ты хочешь, чтобы я напал на тебя? Здесь? — Я хочу, чтобы палочка признала тебя, — твердо ответила она, не отводя взгляда. — Магия палочек капризна. Если ты просто поднимешь её с земли, она будет сопротивляться. Она будет «плеваться» искрами и подводить тебя в самый важный момент. Но если ты заберешь её в честном — или не очень — поединке, она признает твою силу. Она сделала два шага назад, занимая боевую позицию. Её палочка из виноградной лозы привычно легла в ладонь. В глазах Гермионы не было страха, только холодная решимость тренера, который знает, что урок будет болезненным. — Давай, Малфой. Ты ведь годами мечтал об этом. У тебя в руках палочка того, кто, скорее всего, ненавидел таких, как я. Используй это. Выбей мою палочку из рук. Стань её хозяином. Драко медленно сжал пальцы на дубовой рукояти. Палочка отозвалась холодом, прошившим предплечье. Она была чужой, мертвой, пахнущей сырой землей и старым пеплом. Чтобы оживить её, ей нужна была искра конфликта. — Я не хочу причинять тебе боль, — выдохнул он, но его тело уже само приняло дуэльную стойку. Годы тренировок в поместье под надзором Беллатрисы не прошли даром. — О, поверь мне, после всего, что я тебе показала в своей голове, «Экспеллиармус» — это просто щекотка, — Гермиона сделала резкий выпад. — Протего! — её щит вспыхнул прозрачной полусферой. — Давай! Ну же! Драко зарычал — от злости на неё, на себя, на этот чертов мир. Он вскинул руку. — Экспеллиармус! Красный луч сорвался с кончика дубовой палочки, но он был слабым, кривым. Гермиона легко отбила его, даже не поморщившись. — Слабо, Малфой! Ты дерешься как первокурсник. Не жалей меня! Вспомни того гриффиндорца, который сломал твою палочку. Вспомни, как ты стоял в Большом зале и чувствовал себя никем. Забери свою силу! — Экспеллиармус! — выкрикнул он снова. На этот раз луч был ярче, но Гермиона снова ушла в сторону. — Ты всё еще боишься! — кричала она, и её голос вибрировал от странного азарта. — Ты боишься стать монстром, но ты уже в Тайной комнате! Здесь нет судей! Бей! Драко почувствовал, как внутри закипает та самая черная, густая ярость, которую он топил в огневиски. Он вспомнил хруст своего боярышника, ухмылку Уизли, холод подземелий. Он посмотрел на Гермиону — на эту «золотую девочку», которая сейчас стояла перед ним, провоцируя его на насилие, чтобы спасти его. — Экспеллиармус! В этот раз заклинание было не просто красным — оно было ослепительно-бордовым. Оно ударило в щит Гермионы с такой силой, что по залу прошел гул. Палочка из виноградной лозы вырвалась из её пальцев, описала высокую дугу и с сухим стуком упала на камни у ног Драко. Наступила тишина. Драко тяжело дышал, его грудь вздымалась, а рука с новой палочкой мелко дрожала, но на этот раз — от избытка магии. Дубовое дерево в его ладони вдруг потеплело, признавая победителя. Оно больше не было куском мусора. Оно стало его продолжением. Гермиона стояла напротив него со сбитым дыханием, потирая запястье. На её губах заиграла слабая, почти безумная улыбка. — Ну вот, — прошептала она. — Теперь она твоя. Ты победил «лучшую ученицу курса». Драко медленно перевел взгляд с дубовой палочки, которая теперь лежала в его руке как влитая, на пустые ладони Гермионы. Тишина Тайной комнаты, прерываемая лишь капелью воды, казалась оглушительной. Его триумф внезапно сменился острым уколом беспокойства. — А ты, Грейнджер? — его голос прозвучал хрипло. — Ты отдала свою палочку мне. Ты осталась безоружной посреди Хогвартса, где половина замка считает тебя трофеем, а вторая — мишенью. Что ты будешь делать? Гермиона не ответила сразу. Она медленно подошла к нему, её шаги эхом отдавались от каменных плит. Остановившись в шаге от Драко, она залезла во внутренний карман своей мантии — потайной, защищенный чарами незримого расширения. — Ты думаешь, я бы оставила себя без защиты? — на её губах промелькнула тень той самой опасной улыбки, которую он видел в классе Брукса. Она вытянула руку. В её пальцах лежала палочка, которую он не видел уже очень давно. Она была из темного дерева, покрытая сложными, почти варварскими рунами, которые, казалось, пульсировали собственной, дикой магией. — Это... — Драко запнулся, чувствуя, как по спине пробежал холод. — Это палочка Сириуса Блэка. — Гарри отдал её мне после битвы, — тихо произнесла Гермиона, проводя пальцами по вырезанным рунам. — Он не смог ею пользоваться — она слишком напоминала ему о потере. Но она признала меня. Знаешь, почему? Потому что Сириус всегда был бунтарем, который ненавидел правила своей семьи. А я... я стала бунтарем, который ненавидит правила своего собственного мира. Она вскинула палочку, и в воздухе мгновенно запахло грозой и старым железом. — Виноградная лоза была слишком правильной для того, что мне приходится делать сейчас, Малфой. А эта... она понимает ярость. Она понимает, каково это — быть изгнанником среди своих. Драко смотрел на палочку своего двоюродного дяди в руках гриффиндорской заступницы. Круг замкнулся самым причудным и пугающим образом. — Значит, мы оба вооружены призраками, — подытожил он. — У меня — палочка того, кто хотел тебя убить. У тебя — палочка того, кого мой род считал предателем крови. — Идеальный дуэт для этого проклятого замка, не находишь? — Гермиона спрятала палочку обратно. — Теперь у нас обоих есть секреты, за которые в Министерстве нам бы выписали билет в Азкабан в один конец. Она протянула ему руку — не для того, чтобы помочь, а как символ их нового, темного союза. — Идем наверх, Драко. Завтра Рождество. И впервые в жизни мне плевать на то, что скажут портреты в коридорах. Гермиона замерла с протянутой рукой, но Драко не коснулся её ладони. Вместо этого он сократил расстояние между ними одним резким, почти хищным движением. Его пальцы, всё еще хранившие холод подземелий, притронулись к её затылку — не грубо, но с той отчаянной властностью, которая бывает только у тонущего человека. Всплеск магии от двух чужих палочек, зажатых в их свободных руках, отозвался гулом в стенах Тайной комнаты. Когда его губы накрыли её, это не было похоже на нежность. Это был электрический разряд, столкновение двух штормов, которые слишком долго сдерживали внутри. В этом поцелуе было всё: вкус огневиски, горечь пепла Хогвартса, запах старого дерева и то самое общее одиночество, которое они делили в архивах. Ей на мгновение показалось, что мир вокруг перестал существовать — исчезли скелеты, исчезли предательства Рона и тени Пожирателей. Остался только этот отчаянный, обжигающий контакт. Но так же резко, как он сорвался, Драко отпрянул. Его рука соскользнула с её шеи, оставив на бледной коже пылающий след от прикосновения. Он тяжело дышал, не глядя на неё. В полумраке его лицо казалось маской из белого гипса. — Прости, — выдохнул он, и его голос надломился, отразившись от каменных сводов. — Я не... я не должен был. Это ошибка. Он сделал шаг назад, почти споткнувшись о камни. Дубовая палочка в его руке дрогнула. — Это всё это место. И виски. И палочки мертвецов, — он заговорил быстрее, словно пытаясь возвести стену из слов между ними. — Мы просто два сошедших с ума выживших, Грейнджер. Забудь об этом. Это была ошибка. Худшая из всех. Гермиона стояла неподвижно. Её губы всё еще горели, а в голове звенело от внезапной тишины. Она видела, как он снова надевает свою броню — ту самую, которую они только что вместе разбили вдребезги. Он снова превращался в Малфоя, который боится собственных чувств больше, чем гнева Темного Лорда. — Ошибка, — повторила она эхом, и её голос прозвучал удивительно ровно, хотя сердце колотилось о ребра. Он не ответил. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, скрываясь в тени коридоров, ведущих наверх. Он уходил от неё так, словно спасался бегством с поля боя, где он только что одержал победу, но потерял самого себя.