С возвращением | Аврор Грейнджер

Прошла неделя — семь бесконечных дней, которые Гермиона прожила в странном, вакуумном состоянии. Она исправно посещала лекции, писала эссе и даже отвечала на вопросы профессоров, но всё это делала тень Гермионы Грейнджер. Внутри неё поселилась безумная, звенящая пустота, похожая на онемение после сильного ожога. Сердце, казалось, больше не билось — оно лишь иногда тяжело и глухо толкалось в ребра, напоминая о том, что она всё еще жива. В четверг, в узком коридоре по пути на Трансфигурацию, пространство внезапно сжалось. Драко шел навстречу. Он был в окружении Блейза и Пэнси, привычно прямой, с безупречно уложенными волосами. Гермиона почувствовала его приближение кожей ещё до того, как увидела. Воздух вокруг стал холодным и разреженным. Когда между ними осталось всего пара метров, время замедлилось. Гермиона смотрела прямо перед собой. Она видела край его мантии, слышала звук его шагов по камню, и в этот момент пустота в её груди стала почти физически ощутимой. Ей казалось, что если она сейчас протянет руку, то просто пройдет сквозь него, как сквозь привидение. Её сердце, до этого едва пульсировавшее, окончательно замерло, превратившись в холодный камень. Она не чувствовала ни злости, ни обиды — только оглушительное «ничего». Драко же в этот момент вел свою самую тяжелую битву. Он заставил свой взгляд приклеиться к плечу Блейза, идущего чуть впереди. Он запретил себе даже на миллиметр повернуть голову. Но тело предавало его. В отличие от застывшей Гермионы, его сердце пустилось в безумный, рваный бег. Жуткая тахикардия ударила в виски, пульс отдавался в горле, мешая дышать. Каждый его вдох был похож на глоток раскаленного свинца. Его трясло изнутри — мелкая, невидимая окружающим дрожь сковала мышцы, превращая походку в механическое движение марионетки. Они поравнялись. Один короткий миг, когда их плечи разделяли считанные сантиметры. Гермиона не дрогнула. Она прошла мимо него с лицом, не выражавшим абсолютно ничего, словно он был лишь частью декораций Хогвартса, такой же бездушной, как доспехи у стены. Эта её «невозмутимость» ударила по Драко сильнее любого заклятия. Он почувствовал шлейф её аромата — всё той же мяты и старого пергамента — и на секунду его сердце пропустило удар, чтобы затем забиться еще быстрее, угрожая проломить грудную клетку. Они не остановились. Не обернулись. Не подали ни единого знака. Только когда звук её шагов затих в конце галереи, Драко позволил себе закрыть глаза на мгновение, тяжело опершись рукой о стену. Блейз остановился рядом, положив руку ему на плечо, но Малфой лишь резко дернулся, сбрасывая её. А Гермиона продолжала идти к кабинету Трансфигурации. Она села на свое привычное место, открыла учебник на нужной странице и только тогда заметила, что её пальцы абсолютно белые и ледяные. Мир вокруг продолжал шуметь, смеяться и жить, но для двоих людей в этом коридоре он окончательно превратился в руины, по которым они теперь учились ходить, не глядя друг на друга. Блейз настиг его на астрономической башне, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тревожный багрянец. Драко стоял у парапета, вцепившись пальцами в холодный камень так сильно, что костяшки напоминали острые куски мела. — Долго собираешься играть в живой труп, Малфой? — Блейз встал рядом, нарочито расслабленно прислонившись спиной к выступу. — Ты в коридоре выглядел так, будто сейчас выплюнешь собственное сердце на пол. Драко не обернулся. Его лицо оставалось неподвижной маской, высеченной из льда. — Не драматизируй, Забини. У меня просто была одышка, — голос Драко звучал сухо и безжизненно, как шелест сухой листвы. — Одышка? — Блейз горько усмехнулся. — У тебя глаза были как у человека, который видит собственную казнь. Ты зачем это устроил? Весь замок видел, как вы... — Весь замок видел иллюзию, — резко перебил его Драко, наконец повернув голову. — Я просто вовремя пришел в себя. Всё, что было — это лишь последствия войны и адреналина. Сейчас я не чувствую к ней абсолютно ничего. Пусто. Он прижал ладонь к груди, прямо там, где под ребрами его сердце всё еще билось в бешеном ритме, опровергая каждое сказанное слово. — Я принял это решение, потому что оно логично, — продолжал он, и его голос начал приобретать ту самую стальную уверенность, которой он всегда защищался. — Мы из разных миров. Она — символ победы, я — символ позора. Это не могло закончиться иначе. Я к ней остыл, Блейз. Это просто факт. — Факт, значит? — раздался тихий голос из тени за их спинами. Из-за колонны вышла Пэнси. Она куталась в длинную мантию, и её взгляд, обычно мягкий, сейчас сверкал непривычной проницательностью. Она подошла ближе, остановившись прямо напротив Драко. — В жизни не поверю в эту чушь, — хмыкнула она, глядя ему прямо в глаза. Драко сощурился, в его взгляде мелькнула тень привычного высокомерия. — Тебя никто не спрашивал, Пэнси. — А мне и не нужно разрешение, чтобы видеть очевидное, — она сложила руки на груди. — Ты можешь обманывать Макгонагалл, можешь обманывать Блейза и даже Грейнджер, потому что она слишком разбита, чтобы видеть правду. Но не меня. Она сделала шаг вперед, понизив голос до шепота, который бил больнее любого крика. — Человек, который «ничего не чувствует», не перестает дышать, когда объект его безразличия входит в комнату. Человек, которому «всё равно», не выглядит так, будто он медленно умирает от нехватки кислорода. Ты не остыл к ней, Драко. Ты просто трус, который решил, что убить в себе жизнь проще, чем защищать её. Драко дернул челюстью, его взгляд стал по-настоящему яростным. — Уходи, Пэнси. — Пустота, о которой ты говоришь — это не свобода. Это твоя могила, которую ты копаешь сам себе. И Грейнджер... она заслуживает того, чтобы знать, что ты лжец, а не бесчувственное ничтожество. Когда её шаги стихли на лестнице, Блейз посмотрел на Драко. Тот стоял, опустив голову, и его плечи мелко дрожали. — Она права, — тихо сказал Блейз. — Ты худший лжец из всех, кого я знаю. — Будь хотя бы сейчас честен и объясни, что произошло? — произнесла Пэнси, глядя в глаза Драко. Драко не ответил сразу. Он медленно отстранился от парапета, и это движение далось ему с трудом, словно его тело внезапно превратилось в свинец. Он посмотрел на Пэнси и Блейза, но взгляд его был направлен куда-то сквозь них, в ту пугающую темноту, от которой он пытался их отгородить. Затем он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо пергамент с печатью Министерства и подписью, от которой веяло холодом камер Азкабана. В тишине башни было слышно только неистовое биение сердца Блейза и прерывистый вдох Пэнси. Они поняли всё без единого звука. Это не было «охлаждением чувств». Это была цена. Каждое слово любви, сказанное Гермионе, каждый поцелуй, каждая секунда их близости теперь буквально были опасны. Он снова стал тем самым холодным, надменным Малфоем, каким его знала вся школа. Он посмотрел на друзей — теперь в его глазах не было льда, в них была только бездонная, немая просьба похоронить эту правду вместе с ним.

***

Выручай-комната отозвалась на состояние Гермионы именно так, как ей было нужно: она превратилась в тесную, темную каморку, лишенную окон и лишнего пространства. Здесь не было книг, не было мягких кресел — только холодный каменный пол и одна-единственная свеча, догорающая в нише стены. Гермиона сидела, обхватив колени руками, и её плач не был похож на обычную истерику. Это были сухие, надрывные всплески, от которых содрогалось всё тело. Она плакала так, словно из неё заживо вырывали ту самую пустоту, которую она старательно взращивала всю неделю. Дверь тихо скрипнула. Джинни не спрашивала разрешения, она просто вошла, безошибочно отыскав подругу в полумраке. Она не стала говорить «всё будет хорошо» или «он того не стоит» — эти фразы разбились бы о тишину комнаты, как о скалы. Уизли просто опустилась на камни рядом и притянула Гермиону к себе. — Джин... он смотрел на меня... так честно, — захлебываясь, прошептала Гермиона, утыкаясь лицом в плечо подруги. — Если бы он злился, если бы он кричал... я бы поняла. Но он просто выключил свет. Внутри него больше ничего нет, понимаешь? Совсем ничего. — Я не верю в это, Гермиона, — тихо, но твердо отозвалась Джинни, мерно поглаживая её по спутанным волосам. — Малфой может быть подонком, трусом или эгоистом, но он не умеет «выключать» чувства. Я видела его в Большом зале, когда ты его спасала. Так не смотрят на «ошибку». — Но он сказал... — Гермиона задрожала от нового приступа рыданий. — Он сказал, что нам пора заканчивать. И его сердце... Джинни, его сердце почти не билось, когда я стояла рядом. Оно замерло. Джинни нахмурилась. Она вспомнила то, что видела сегодня сама: Драко, прислонившегося к стене после встречи в коридоре, его бледность, граничащую с прозрачностью, и ту самую тахикардию, которую он не мог скрыть от внимательного взгляда ловца. — Послушай меня, — Джинни отстранила Гермиону и взяла её за лицо, заставляя посмотреть в глаза. — Сердце не замирает от безразличия. Оно замирает от ужаса. Или от невыносимой боли. Ты — самая умная ведьма нашего века, Грейнджер. Неужели ты веришь, что человек может за неделю превратиться в ледяную статую без веской на то причины? — Даже если так, я не хочу. Я устала биться, устала выяснять, просить, гнаться. Я больше не могу. Я надеялась, что он будет бороться со мной, а не со мной же, — голос Гермионы сорвался, превратившись в едва слышный надтреснутый шепот. — Я думала, мы будем стоять спина к спине против всего мира, а оказалось, что я стою одна. Она бессильно уронила голову на плечо Джинни, и её тело снова сотрясла мелкая дрожь. — Я устала, Джин, — выдохнула она в ткань её мантии. — Устала расшифровывать взгляды, устала искать смысл там, где сознательно оставляется пустоту. Если он меня не любит... то кто я такая, чтобы навязывать ему спасение? Джинни молчала, лишь крепче сжимая плечи подруги. Она знала это состояние — когда любовь превращается в изматывающую работу, от которой хочется просто уволиться. — Я больше не пойду за ним, — твердо, почти ожесточенно произнесла Гермиона, отстраняясь. — Я не буду заглядывать ему в глаза в коридорах. Не буду искать встречи. Моё сердце... оно не просто остановилось, Джинни. Оно словно заковано в лед. И, может быть, так даже лучше. Так оно хотя бы перестанет болеть каждый раз, когда он проходит мимо, глядя сквозь меня. В полумраке Выручай-комнаты её лицо казалось бледной маской. Слезы высохли, оставив после себя лишь красные ободки вокруг глаз, но в самих глазах теперь была не печаль, а выжженная земля. — Он хотел, чтобы всё закончилось? Что ж, он победил. Я сдаюсь. — Ты уверена? — тихо спросила Джинни. — Потому что если ты закроешь эту дверь, Малфой может никогда не найти в себе сил постучать снова. — Он не постучит в неё, потому что ему это не нужно. А теперь, позволь мне просто побыть одной. Дверь за Джинни закрылась с тихим щелчком, и Выручай-комната снова превратилась в безмолвный каменный склеп. Гермиона не вернулась в спальню. Она провела эту ночь здесь, глядя в одну точку. В её голове не было планов спасения или схем — только бесконечное эхо его слов: «я поспешил», «это была ошибка». Утром, когда замок наполнился шумом голосов и звоном посуды, доносившимся из Большого зала, Гермиона поняла, что не сможет войти туда. Она не сможет сидеть за столом, зная, что через несколько метров сидит человек, который стал её личной черной дырой. Минерва Макгонагалл подняла взгляд от бумаг, когда дверь её кабинета тихо отворилась. Вид Гермионы заставил директора на мгновение нахмуриться: бледная, с темными тенями под глазами, но с пугающе прямой осанкой. — Профессор, мне нужно… — Гермиона запнулась, подбирая слова. — Мне нужно несколько дней тишины. Пожалуйста. Любые внеклассные занятия, любая работа вне замка. Я не могу сейчас посещать общие лекции. Макгонагалл долго смотрела на неё. Она знала о случившемся у озера — замок всегда шептал правду своим стенам. Она видела, как вчера на завтраке Драко Малфой едва касался еды, выглядя как призрак самого себя. — Мисс Грейнджер, — мягко произнесла Минерва, снимая очки. — Я ценю ваше стремление к труду даже в такие… сложные моменты. Хагрид. Его хижина пустует, а его записи по уходу за магическими существами и запасы редких трав нуждаются в систематизации. Это тяжелая, монотонная работа в полном одиночестве. Гермиона коротко кивнула. Это было именно то, что ей требовалось. Одиночество. Шум леса вместо шепота студентов. — Вы можете остаться там на несколько дней, — продолжала Макгонагалл. — Я распоряжусь, чтобы домовики приносили вам еду. Но, Гермиона… — Директор сделала паузу, и в её голосе прозвучало непривычное беспокойство. — Я надеюсь на ваше благоразумие. Уединение помогает найти ответы, но оно не должно стать вашей тюрьмой. — Спасибо, профессор. Этого не случится.

***

Хижина Хагрида встретила её запахом сушеных трав и старого дерева. Здесь всё напоминало о простоте и искренности — качествах, которые в мире Драко Малфоя стоили слишком дорого. Гермиона заперла дверь на засов. Она провела первый день в лихорадочной работе. Она разбирала банки с соком лунного света, переписывала рецепты мазей для гиппогрифов, до изнеможения оттирая полы. Физическая боль в мышцах помогала заглушить ту, что пульсировала в груди. Вечером, когда за окном стемнело и Запретный лес начал издавать свои ночные звуки, Гермиона села у камина. Она не зажигала свет. Только слабый отблеск углей освещал её лицо. Она думала, что здесь, в тишине, ей станет легче. Но тишина лишь сделала громче её собственные мысли. Она смотрела на свои руки и вспоминала, как всего неделю назад эти же руки вливали антидот в Драко. «Он не постучит в неё, потому что ему это не нужно», — повторила она свой ответ Джинни. И в этот раз в её голосе, даже прозвучавшем в пустой хижине, не было уверенности. Была только глубокая, кровоточащая рана. На следующий день в хижине было холодно. Гермиона не спешила разжигать камин, позволяя сумеркам медленно поглощать углы комнаты. Она методично разбирала старые ящики в углу, пока её пальцы не наткнулись на нечто тяжелое, обернутое в грубую, пахнущую дегтем мешковину. Это был дневник. Но не тот аккуратный журнал наблюдений, который она ожидала найти. Это была массивная книга в переплете из шкуры какого-то неизвестного зверя, страницы которой были исписаны крупным, неровным почерком. Гермиона замерла. Хагрид. Его не было рядом, чтобы подбодрить её кружкой обжигающего чая. Война забрала его так же безжалостно, как и многих других, оставив после себя лишь эту пустую хижину и запах крепкого табака, который всё еще въелся в стены. Она открыла первую страницу, и магия, заложенная в старую бумагу, мягко потянула её сознание внутрь. Гермиона не просто читала — она чувствовала. На неё обрушилось ощущение оглушительного, физического одиночества. Она видела маленького Хагрида, который сидел на ступенях огромного замка, глядя, как другие дети колдуют, смеются и получают письма из дома. Она кожей почувствовала ту боль, когда его палочку переломили. Это было не просто лишение инструмента — это было лишение части души. Ощущение «неправильности», «неполноценности», которое преследовало его десятилетиями. Он был волшебником без права на магию, человеком без права на семью. В воспоминаниях всплывали моменты, когда он прятался в лесу с ранеными зверями, потому что они были единственными, кто не смотрел на него с опаской или жалостью. Гермиона чувствовала его тоску по отцу — единственному человеку, который любил его безусловно, и чья смерть оставила в сердце великана дыру размером с целую вселенную. Гермиона перевернула страницу, и её сердце пропустило удар. Хагрид писал о том, как привык к мысли, что у него никогда не будет «своего» человека. Что его удел — быть хранителем чужих тайн и чужого счастья, оставаясь в тени Запретного леса. «Иногда мне кажется, — писал он корявыми буквами, — что лучше бы я совсем не чувствовал этой искры внутри. Когда ты один, магия только напоминает тебе о том, чего ты лишен. Легче быть камнем, чем человеком, которому некому сказать "люблю"». Гермиона закрыла книгу. В хижине стало совсем темно. Она сидела на полу, прислонившись спиной к тяжелой ножке стола, и слова Хагрида эхом отдавались в её собственной пустоте. Она поняла, почему Макгонагалл отправила её именно сюда. Хагрид был одинок всю жизнь, но он не стал холодным. Он не «выключал свет», как сделал это Драко. Он продолжал заботиться, продолжать любить сломанных крылатых коней и опасных пауков, даже когда его собственное сердце было разбито вдребезги. Слова Хагрида, выведенные непослушным пером, жгли сильнее, чем «Ледяное оцепенение». Гермиона прижала холодные ладони к лицу, чувствуя, как стены хижины начинают давить на неё. Одиночество великана, его мечта стать камнем — это желание оказалось пугающе созвучным её собственному. В тишине хижины перед её мысленным взором начали всплывать лица. Сначала — родители. Она вспомнила их пустые, вежливые глаза в тот последний день в Австралии. Они смотрели на неё как на незнакомку, добрую девушку, которая зашла спросить дорогу. Она сама стерла им память, вырвала себя из их жизней с корнем, чтобы спасти их. Но Хагрид писал о том, что забвение — это тоже форма смерти. Она лишила их дочери, а себя — дома, в который можно вернуться. Затем потянулись тени тех, кто не вернулся с войны. Фред, Люпин, Тонкс... Хагрид. Каждый из них оставил после себя дыру, которую Гермиона пыталась заштопать книгами и отличными оценками, но заплатки постоянно рвались. «Много раз я засыпал в лесу, — читал её внутренний голос строки из дневника, — и молил Мерлина, чтобы на утро я проснулся и не помнил ни великанов, ни школы, ни того, как хрустнула моя палочка. Забыть — значит перестать чувствовать, как в груди ворочается каленая сталь». Гермиона задохнулась от внезапного порыва. В её голове, всегда такой четкой и логичной, пульсировала только одна мысль: «Я тоже хочу забыть». Забыть тот вечер у озера. Забыть запах хвои и дождя. Забыть честный, мертвый взгляд Драко. Забыть то, как её собственное сердце предательски тянется к человеку, который добровольно выбрал тьму. Если великан, такой огромный и сильный, мечтал о забвении, то почему она, маленькая и смертельно уставшая девушка, должна быть сильнее? Забыть о войне, потерях, крови, погибших. Забыть. Она представила, как это могло бы быть. Одно точное движение палочки, простая формула «Обливиэйт» — и пустота в груди наконец-то станет настоящей пустотой, а не пульсирующей раной. Она бы снова стала той девочкой из библиотеки, для которой магия — это просто формулы, а не инструмент боли. Она бы смотрела на Малфоя в коридорах и видела в нем просто заносчивого слизеринца, а не того, чьи губы она целовала на лестнице.

***

Неделя в хижине Хагрида не принесла исцеления — она лишь до основания выжгла всё, что еще могло гореть. Гермиона вернулась в замок на рассвете, когда туман еще стелился по земле, словно саван. Она шла по знакомым коридорам, и звук её собственных шагов казался ей чужим, доносящимся из глубокого колодца. Грейнджер была больше похожа на труп, чем на человека, уничтоженного войной: восковая бледность кожи, застывший взгляд и пугающая, почти осязаемая тишина, исходящая от неё. Она знала, что будет дальше. Она приняла решение в ту самую ночь, когда закрыла дневник Хагрида. Если мир требует от неё быть героем, символом и живым напоминанием о боли, то этот мир просит слишком многого. Когда двери Большого зала распахнулись, гул голосов на мгновение стих. Гермиона прошла к столу Гриффиндора и села, не глядя на тарелку. Она подняла глаза и начала медленно, методично оглядывать зал. Это был последний день, когда она знала их. Последний день, когда она помнила. Она видела Гарри — его шрам, его вечную тревогу за друзей, его невыплаканные слезы. Она знала, как дрожат его руки после кошмаров. Она видела Рона, который пытался поймать её взгляд, и чувствовала вину за то, что скоро он станет для неё просто рыжеволосым незнакомцем из учебников истории. Она смотрела на Невилла и помнила его храбрость в ту ночь, когда он убил Нагайну. Она перевела взгляд на стол Слизерина. Она видела Пэнси, чья маска безразличия едва скрывала страх. Видела Блейза, который единственный из всех не отвел глаз, словно чувствуя приближение конца. И, наконец, она видела его. Драко сидел, низко склонив голову над кубком. Гермиона смотрела на него долго, запоминая каждую линию его лица, каждый изгиб пальцев, судорожно сжимавших край стола. Она знала о нем всё: о его трусости, ставшей его силой, о его тайных поцелуях, пахнущих дождем, о том, как его сердце билось в унисон с её собственным в кабинете Макгонагалл. Она знала, что за его ледяным молчанием скрывается катастрофа, которую он пытается удержать в одиночку. Это знание жгло её изнутри, как расплавленное золото. Оно было слишком тяжелым. Гермиона ощущала каждое воспоминание о войне, каждый крик в поместье Малфоев, каждую смерть и каждое разочарование как острый осколок стекла, застрявший в горле. Она знала о каждом человеке в этой школе что-то сокровенное, грязное или прекрасное. И эта память делала её пленницей прошлого, лишая возможности просто дышать. «Простите меня», — беззвучно произнесли её губы. Она в последний раз глубоко вздохнула, чувствуя аромат овсянки, старого камня и магии. В последний раз она почувствовала ту самую безумную пустоту, которая теперь казалась ей почти родной. Она знала, что через час, когда она выйдет из этого зала и направится в заброшенный класс, всё это исчезнет. Лица станут просто лицами. Имена — просто словами на бумаге. А Драко Малфой... он станет всего лишь тенью в коридоре, незнакомцем с платиновыми волосами, при виде которого её сердце больше не пропустит ни одного удара. Она смотрела на него, зная, что это её последнее «прощай», которое он никогда не услышит.