С возвращением | Аврор Грейнджер

Лунный свет на Астрономической башне не дарил покоя — он был мертвенным, фосфоресцирующим, превращая камни в обглоданные кости старого замка. Здесь, на этой высоте, небо казалось ближе, но оно не было безбрежным; оно давило, тяжелое и густое, словно пропитавшееся кровью и пеплом прошлых лет. Ветер, врываясь в проемы зубчатых стен, завывал на пределе слышимости, и в этом свисте Гермионе чудились голоса, которые она тщетно пыталась заглушить в своей голове. Она стояла у самого края, там, где реальность когда-то надломилась и рухнула вниз вместе с телом директора. Каждый дюйм этой площадки был пропитан эхом: хрустом камня под сапогами Пожирателей, шепотом предательства, отчаянным «Пожалуйста, Северус» и тем страшным, финальным безмолвием. Ледяные брызги дождя секли её лицо, забирались под ворот мантии, но Гермиона была за пределами физических ощущений. Для неё этот холод был лишь продолжением той внутренней зимы, что сковала её после разговора у озера. Её пальцы, побелевшие от напряжения, сжимали палочку так сильно, что древесина едва слышно стонала. — Я больше не хочу быть свидетелем, — прошептала она, и ветер мгновенно сорвал эти слова с её губ, унося в черную бездну под ногами. — Я не хочу нести в себе этот кладбищенский архив. Каждое воспоминание о войне теперь ощущалось как раскаленное клеймо. Она помнила не просто события — она помнила вкус страха в подземельях Малфой-мэнора, чувство беспомощности, когда её собственная кровь пачкала ковер, и тот невыносимый, честный взгляд Драко, который стал последней каплей. Знать о нем всё и при этом быть для него никем — эта пытка была изощреннее любого заклятия Беллатрисы. Она подняла палочку к виску. Кончик дерева коснулся кожи, и от этого прикосновения по телу прошла судорога. — Обливи... — выдохнула она, и в этот момент её глаза заполнились слезами, которые тут же замерзали на щеках. Мир вокруг начал подергиваться маревом. Она видела, как золотистые нити её памяти, связанные с башней, с Драко, с Хагридом, начинают натягиваться до предела, готовые лопнуть и навсегда погрузить её в блаженную, серую пустоту. Она была в шаге от того, чтобы стереть саму суть Гермионы Грейнджер, превратив себя в чистый лист, на котором больше не будет написано ни одной трагедии. Это было не просто желание забыть — это было желание исчезнуть, оставив оболочку, которая больше не будет чувствовать, как её сердце медленно разрывается на куски от любви к человеку, который добровольно выбрал смерть внутри себя. — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Вспышка алого света прорезала темноту с такой яростью, что палочка Гермионы вырвалась из её рук, пролетела через всю площадку и со звоном исчезла где-то в тенях у дальних парапетов. Гермиона пошатнулась, её рука всё еще была поднята к пустому виску. Она медленно обернулась. В нескольких шагах от неё стояла Пэнси Паркинсон. Её мантия была расстегнута, волосы спутаны ветром, а лицо... Пэнси, которая всегда гордилась своей выдержкой, сейчас выглядела безумной. Она тяжело дышала, и её палочка всё еще дрожала в вытянутой руке. — Ты... ты совсем сдурела, Грейнджер?! — сорвалась на крик Пэнси. Её голос звенел от истинной, неприкрытой истерики. — Ты что, черт возьми, творишь?! Она бросилась к Гермионе, сокращая расстояние в два прыжка, и с силой схватила её за плечи, встряхивая так, что голова Гермионы мотнулась. — Ты думала, это так просто? Одно слово — и всё? — Пэнси почти кричала ей в лицо, и её глаза блестели от подступающих слез ярости. — Ты не смеешь забывать! Слышишь меня? Не смеешь! Ты — великая Гермиона Грейнджер, ты — мозг этого чертова мира, и ты решила выжечь себе память, как последняя трусиха?! Гермиона смотрела на неё пустыми, остановившимися глазами. — Я просто... я больше не могу, Пэнси. — Ты не понимаешь, идиотка. Если ты это сделаешь, ты сотрешь не только боль. Ты сотрешь саму себя. Там останется пустая оболочка, которая не будет знать, за что мы все боролись! — Пэнси вдруг резко притянула её к себе, почти грубо обнимая и вжимая в свою мантию. Пэнси вцепилась в спину Гермионы, её пальцы судорожно сжимали ткань ткани. — И ты не бросишь его здесь одного, Грейнджер, — прошептала Пэнси ей в волосы, и в этом шепоте было столько отчаяния, что Гермиона впервые за неделю вздрогнула. — Ты не имеешь права уйти в забвение, когда он гниет заживо ради того, чтобы ты жила. Если ты забудешь, он останется в этой темноте совсем один. Ты единственная, кто держит его за край этой бездны, даже если ты этого не понимаешь. Гермиона почувствовала, как тепло тела Пэнси пробивается сквозь её ледяной оцепенение. Фраза «он гниет заживо» заставила её сердце — то самое, почти не бьющееся — болезненно сократиться. — Пэнси... — выдохнула Гермиона, и её руки сами собой поднялись, обхватывая слизеринку в ответ. — Не смей, — повторила Пэнси, уже тише, захлебываясь собственным плачем. — Только не ты. Нам всем нужно, чтобы хоть кто-то помнил, какими мы были... до того, как всё стало черным. На Астрономической башне, месте стольких смертей, две девушки стояли, прижавшись друг к другу, и их плач сливался с шумом ветра, отвоевывая у забвения право на боль и на правду. Пэнси чувствовала, как Гермиону трясет — это не была просто дрожь от холода, это была настоящая, разрушительная судорога души. Грейнджер в её руках обмякла, лишившись своей вечной гриффиндорской опоры, и теперь лишь хрипло, надрывно вдыхала ледяной воздух, словно он мог выжечь из неё остатки сознания. Она была не в себе: её пальцы судорожно впивались в рукава мантии Пэнси, а губы продолжали беззвучно шептать обрывки заклинания забвения. Пэнси понимала — она не справится одна. Если она отпустит её хоть на секунду, Гермиона либо снова потянется к палочке, либо шагнет в пустоту, за которой нет возврата. — Держись, слышишь? Просто держись за меня, — прошипела Пэнси сквозь зубы, борясь с собственными слезами. Она неловко, одной рукой, всё еще прижимая Гермиону к себе, занесла свою палочку. В голове Пэнси не было счастливых воспоминаний — сейчас там была только жгучая, животная потребность спасти то единственное живое, что еще связывало их всех. — Экспекто Патронум! — выкрикнула она. Из кончика её палочки вырвалось серебристое сияние, приняв форму призрачного зверька. Он на мгновение замер, освещая их бледные, искаженные болью лица, прежде чем Пэнси сорвавшимся голосом отдала приказ: — На Астрономическую башню. Блейзу и Малфою. Живо! Она... она себя пыталась уничтожить! Серебристый луч сорвался с места и исчез в темноте замка, оставив девушек в еще более глубоком мраке. Гермиона начала оседать на камни. Её истерика перешла в ту стадию, когда криков уже нет, а есть только рваное, свистящее дыхание и остекленевший взгляд, направленный в никуда. Она была здесь, на этой башне, но её разум уже блуждал в тех лабиринтах памяти, которые она так отчаянно пыталась сжечь. — Пожалуйста... — простонала Гермиона, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. — Пэнси, отпусти... я не хочу помнить войну, трупы…я не хочу помнить его… — Нет! — Пэнси опустилась вместе с ней на колени, накрывая её своим телом от пронизывающего ветра. — Ты будешь помнить всё. До самой последней капли боли. Потому что если ты забудешь, то и он исчезнет. Ты слышишь? Его больше не будет, если ты его сотрешь! — Он сделал это только ради защиты, — проговорила Пэнси, и её голос сорвался на хрип, заглушаемый воем ветра. — Он придурок, слышишь?! Он самонадеянный, благородный кретин, который решил, что может спасти мир, отрезав себе сердце! Пэнси знала, что каждое её слово сейчас — это предательство слизеринской клятвы, это прямое нарушение молчания, которое Драко умолял их хранить. Она совершала собственное социальное и магическое самоубийство, выдавая правду, которую он так тщательно прятал под слоями льда. Но глядя в пустые, остекленевшие глаза Гермионы, Пэнси понимала: если она не вытащит эту «золотую героиню» из её внутренней могилы прямо сейчас, то завтра спасать будет некого. — Думаешь, он просто остыл? — Пэнси почти трясла Гермиону, вжимая её в холодные камни башни. — Думаешь, он проснулся и решил, что ты ему больше не нужна? Грейнджер, ты умная, так включи же свои чертовы мозги! Он гниет заживо. Он выбрал свою личную преисподнюю, чтобы ты могла ходить по этой школе с высоко поднятой головой живая. Гермиона издала невнятный, задушенный звук, её пальцы судорожно впились в запястья Пэнси. Ледяная броня в её сознании начала трещать, и сквозь эти трещины хлынула такая острая, невыносимая боль, что она заставила её снова дышать. — Ты не смеешь стирать его! — Пэнси перешла на яростный шепот, прижимаясь лбом к виску Гермионы. — Если ты забудешь его честный взгляд, если ты сотрешь то, как он смотрел на тебя у озера, то его жертва станет бессмысленной. Ты хочешь оставить его одного в этой тьме? Без единого человека, который знает, какой он на самом деле? В этот момент на лестнице послышался стремительный, рваный топот. Дверь на башню распахнулась с таким грохотом, что казалось, сами камни содрогнулись. Драко ворвался на площадку. Его рубашка была расстегнута у ворота, волосы растрепаны, а на лице читался такой первобытный, нечеловеческий ужас, какой его друзья не видели даже во время битвы за Хогвартс. Он замер, увидев их двоих — Пэнси, которая буквально закрывала собой Гермиону, и саму Грейнджер, чья палочка сиротливо валялась в углу. — Грейнджер… — выдохнул он. Это имя прозвучало не как оклик, а как молитва и предсмертный хрип одновременно. Магическая паутина на его груди, почувствовав его эмоциональный срыв и присутствие той, о ком он должен был забыть, вспыхнула под тканью рубашки ослепительно-черным, ядовитым светом. Пэнси подняла голову, глядя на Драко с вызовом и бесконечной жалостью. Но он не смотрел на Пэнси. Его взгляд был прикован к Гермионе, которая была в руках его подруги. Она была жива, но она была уничтожена. Блейз стоял за спиной Драко, и его пальцы сжались на плече друга с такой силой, что кость едва не хрустнула. Он видел всё: и валяющуюся в углу палочку Гермионы, и её пустой, отсутствующий взгляд, и то, как Пэнси судорожно прижимает к себе эту хрупкую, сломленную фигурку. — Забирай её, — негромко, но властно произнес Забини, глядя в затылок Малфоя. — Забудь о министре, о предписаниях и о чертовых проблемах. Если ты сейчас оставишь её здесь, Драко, она закончится быстрее, чем этого захотят твои враги. Она сама себя сотрет, и она уже это чуть не сделала. Слова Блейза стали последним толчком. В голове Драко с бешеной скоростью закрутились шестеренки, выстраивая новую, единственно верную логику. План министра о «спасительном расставании» рухнул — он не спас её, он загнал её в могилу. Малфой понял, что «ужас», которым его пугали, уже наступил, и причиной был он сам со своим молчанием. Он сделал рывок вперед, почти выхватывая Гермиону из рук Пэнси. — Грейнджер… Гермиона, — он обхватил её лицо ладонями, заставляя сфокусировать взгляд на себе. Она была легкой, почти невесомой, и от неё исходил такой холод, что у него защемило в груди. Она не сопротивлялась — она просто прижалась к его рубашке, пряча лицо, и этот жест доверия на фоне полного уничтожения пронзил его острее любого проклятия. — К черту всё, — выдохнул Драко. Он знал, что трансгрессия на территории Хогвартса невозможна для учеников, но он также знал, что как наследник одного из основателей и владелец родового знака, в моменты смертельной опасности он может пробить барьер. Его магия, подстегнутая адреналином и отчаянием, взвилась внутри него ледяным вихрем. Он крепче прижал Гермиону к себе, обнимая её так, словно хотел срастись с ней кожей, чтобы ни одна внешняя сила больше не смогла их разделить. Пэнси и Блейз синхронно отступили назад, давая им пространство. — Драко, если ты это сделаешь, пути назад не будет, — предупредил Блейз, но в его голосе слышалось одобрение. — Мне не нужен путь назад, — отрезал Малфой. В воздухе раздался резкий, сухой хлопок, похожий на выстрел. Пространство на Астрономической башне на мгновение исказилось, всасывая две фигуры в воронку, и через секунду там остались только Пэнси и Блейз, обдуваемые холодным ветром.

***

Они материализовались в главном холле Малфой-мэнора. Гулкое эхо трансгрессии еще дрожало под высокими сводами, когда Драко, не выпуская Гермиону из рук, опустился вместе с ней на ковер. Здесь было тепло, пахло воском и старой магией, но Грейнджер всё еще била крупная дрожь. Он нарушил прямой приказ Министра Магии. Он пошел против воли отца. Он притащил «Золотую девочку» Гриффиндора в логово Пожирателей, которое когда-то было её кошмаром. Но глядя на то, как она судорожно вдыхает воздух, всё еще цепляясь за его воротник, он понял, что это было единственное правильное решение в его жизни. — Слышишь? — прошептал он ей в висок, хотя сам едва верил в это. — Я никуда не уйду. Пусть весь мир катится в бездну, я не оставлю тебя одну. Гулкое эхо трансгрессии еще вибрировало под сводами холла Малфой-мэнора, когда на верхней галерее послышались быстрые, легкие шаги. Нарцисса Малфой появилась на лестнице, облаченная в шелковое домашнее платье цвета грозового неба. Она замерла, вцепившись тонкими пальцами в перила, глядя на представшую перед ней картину. Её сын, наследник рода Малфоев, сидел на полу прямо у входа, прижимая к себе Гермиону Грейнджер. Он выглядел так, словно только что вернулся из эпицентра катастрофы: без мантии, с растрепанными волосами и взглядом, в котором мешались безумие и сталь. Гермиона в его руках казалась сломанной куклой — бледная, застывшая, со следами высохших слез на щеках. — Драко? — голос Нарциссы прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался ужас. — Что ты наделал? Ты хоть понимаешь, что Министерство... что твой отец... — Она хотела себя стереть, мама, — Драко поднял на неё глаза, и Нарцисса вздрогнула. В этом взгляде была та же безнадежная решимость, которую она видела у самой себя, когда лгала Темному Лорду в Запретном лесу. — Министр сказал, что я — её гибель. Он заставил меня уйти, чтобы «спасти» её. И она едва не уничтожила себя, потому что я послушал его. Нарцисса медленно спустилась по ступеням. Она помнила каждое слово Люциуса о том, что эта связь добьет их репутацию. Она знала о предупреждении Министра, который вынес вердикт: «под надзором администрации школы до конца учебного года». Она подошла ближе и опустилась на колени рядом с ними. Её взгляд упал на руки Гермионы, которые всё еще судорожно сжимали рубашку Драко. В этом жесте было столько отчаянной, почти детской мольбы о защите, что сердце Нарциссы, годами закованное в корсет приличий, дрогнуло. Она вспомнила, как сама стояла перед лицом смерти ради сына. Она вспомнила, что такое — когда весь мир говорит тебе «нет», а в твоем сердце горит единственное «да». — Если Министр считает, что спасение — это забвение и одиночество, значит, он ничего не знает о жизни, — произнесла Нарцисса, и её голос окреп. Она протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась лба Гермионы. Волшебница вздрогнула, её глаза цвета темного шоколада медленно сфокусировались на лице хозяйки мэнора. — Мама? — Драко смотрел на неё с надеждой, которую боялся озвучить. — Плевать на Люциуса, — Нарцисса выпрямилась, и в её осанке проявилась вся мощь древнего рода Блэк. — А Министр... пусть попробует войти в этот дом без приглашения. Мы больше не будем играть по их правилам, Драко. Малфои больше не будут разрушать то, что дает им силы дышать. Она посмотрела на сына, и в её глазах мелькнула тень печальной улыбки. — Отнеси её в восточное крыло, в комнату с видом на сад. Там сейчас пахнет хвоей, как она любит. И позови домовиков — ей нужно тепло и покой. Обо всём остальном... я позабочусь сама. В этот момент Нарцисса Малфой окончательно сожгла мосты. Она знала, что завтра у их дверей будет весь аврорат с министром магии, но, глядя на то, как Драко осторожно поднимает Гермиону на руки, она впервые за долгие годы почувствовала, что в этом доме снова поселилась настоящая магия. Тишина в восточном крыле Мэнора была иной, чем в хижине Хагрида. Она не была пустой или давящей; она была густой, напоенной ароматом старого дерева и едва уловимым запахом хвои, доносившимся из распахнутого окна. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые бархатные шторы, медленно скользнул по лицу Гермионы, заставляя её приоткрыть глаза. Первые секунды сознание было чистым и прозрачным. Она не помнила боли, только странное ощущение тепла. А потом взгляд упал на фигуру в кресле прямо напротив кровати. Драко. Он сидел, откинув голову на спинку, но его глаза были открыты. Он не спал — это было видно по их лихорадочному блеску и темным теням, которые за ночь стали еще глубже. Он всё еще был в той же белой рубашке, измятой и расстегнутой у ворота. Его руки судорожно сжимали подлокотники кресла, словно он боялся, что если расслабится хоть на мгновение, мир вокруг снова разлетится на куски. Гермиона пошевелилась, и звук трения простыней о кожу заставил Драко вздрогнуть. Он подался вперед, вглядываясь в её лицо с таким немым напряжением, будто ждал, что она сейчас закричит или снова потянется за палочкой, чтобы всё забыть. — Гермиона? — его голос был севшим, едва слышным шепотом. Она смотрела на него, и воспоминания о прошлой ночи начали возвращаться — не вспышками боли, а мерным потоком. Астрономическая башня, крик Пэнси, его руки, вырывающие её из бездны, и этот невозможный, отчаянный прыжок в пространстве. — Ты не ушел, — произнесла она. Её голос звучал слабо, но в нем больше не было той пугающей пустоты. Драко не ответил сразу. Он медленно, прерывисто выдохнул, и это было похоже на звук выходящего из легких пара. А затем он резко поднялся на ноги. Тишина комнаты мгновенно взорвалась его движением. Он начал мерить шагами пространство у кровати, как раненый зверь в клетке, и Гермиона видела, как ходят желваки на его лице. — Что ты пыталась сделать? Зачем?! — его голос сорвался на хриплый, яростный вскрик. Он остановился у изножья кровати, вцепившись пальцами в резное дерево. Он был на нервах, взвинчен до предела, и та злость, которую он копил всю ночь, глядя на её бледное лицо, наконец вырвалась наружу. — Ты самая умная ведьма своего века, Грейнджер, но какая же ты дура! — он почти выплюнул это слово, и его серые глаза полыхнули лихорадочным огнем. — Ты пыталась стереть себе память? Прямо там, на башне? Решила просто нажать на «паузу» и вырезать из головы всё, что тебе не нравится? Он снова сорвался с места, взмахнув рукой в сторону окна, будто указывая на весь мир, оставшийся снаружи. — Забыть всё, что ты пережила на войне? Стереть каждый крик, каждую каплю крови, каждый чертов шрам? Ты решила, что если ты перестанешь помнить, то боль исчезнет? — он резко развернулся к ней, и его лицо исказилось от муки. — Ты хотела забыть меня, Гермиона? Стереть то время, стереть тот вечер у озера, будто нас никогда не было? Он подошел к ней вплотную, тяжело опираясь руками о матрас по обе стороны от её плеч, нависая над ней. От него пахло горьким табаком, дождем и тем самым отчаянием, которое он пытался скрыть за гневом. — Ты бы стала пустой оболочкой, — прошипел он ей в самые губы, и его дыхание обжигало. — Ты бы ходила по коридорам, смотрела на Гарри и Рона и не понимала, почему они плачут. Ты бы смотрела на меня и видела просто... просто Малфоя. Чистокровного ублюдка, который когда-то тебя оскорблял. Тебе бы стало легче? Его руки задрожали, и он на мгновение зажмурился, сбрасывая маску ярости. — Ты не имеешь права забывать, — уже тише, почти умоляюще произнес он. Драко резко отпрянул, словно ее близость обжигала его не меньше, чем само заклинание забвения. Он начал стремительно шагать по комнате, задевая полы тяжелых штор, и его тень на стенах металась, как испуганное привидение. Гнев, подпитываемый бессонной ночью и ужасом потери, требовал выхода. — Ты эгоистка, Грейнджер! — выкрикнул он, не оборачиваясь, взмахивая руками так, будто спорил с невидимым противником. — Ты всегда строила из себя самую сильную, самую стойкую, святую Гермиону, которая вынесет всё! А на деле? Чуть только стало невыносимо, чуть только я... — он запнулся на мгновение, — Ты решила просто стереть всё ластиком? Бросить нас всех в этом дерьме, пока ты будешь улыбаться птичкам, не помня ни единой смерти? Это трусость! Самая настоящая, грязная трусость! Он резко развернулся, намереваясь выдать новую порцию обвинений, его рот уже был открыт для очередной резкой фразы, но слова застряли у него в горле. Гермиона не спорила. Она не пыталась защититься логикой или напомнить ему о его собственном предательстве у озера. Она сидела на кровати, сжавшись в комок, и по ее бледным щекам непрерывным потоком катились слезы. Она не рыдала вслух — только ее плечи мелко вздрагивали, а в глазах была такая запредельная степень изнеможения, перед которой меркла любая ярость. — Я больше не могу, — прошептала она. Этот шепот был тише дыхания ветра за окном, но для Драко он прозвучал оглушительнее взрыва. Он замер на полуслове, и его гнев осыпался, как сухая штукатурка. — Я больше не могу, Драко, — повторила она, глядя в одну точку перед собой. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу крики. Я вижу, как ты уходишь от озера. Я чувствую, как мое сердце останавливается снова и снова. Ты говоришь о памяти... но память — это не дар. Это тюрьма. Я просто хотела... чтобы в голове наконец стало тихо. Хоть на одну секунду. Драко стоял посреди комнаты, и его руки медленно опустились вдоль тела. Весь его запал исчез, сменившись жгучим чувством вины, которое сдавило горло. Он видел перед собой не «золотую девочку», не героиню войны, а человека, которого он сам довел до предела своей попыткой быть «благородным». — Гермиона... — его голос теперь дрожал от нежности и боли. — Прости меня. Я... я не должен был кричать. Он оказался рядом с ней на постели, садясь напротив неё. Драко быстро сел на постель, садясь напротив неё так близко, что их колени соприкасались. Гнев окончательно выветрился, оставив после себя лишь горький осадок и осознание того, что правда — какой бы уродливой она ни была — теперь их единственное спасение. — Посмотри на меня, — попросил он, и когда она подняла полные слез глаза, он заговорил быстро, словно боялся, что слова закончатся раньше, чем он успеет всё объяснить. — Тот день... день перед тем, как я пришел к озеру. Он начался не с моего желания уйти. Он начался с того, что в мой кабинет ввалилось всё министерское дерьмо, которое только можно представить. Он судорожно сглотнул, глядя на свои руки, которые теперь крепко сжимали её ладони. — Сначала пришло письмо от отца. Оно было коротким, в его стиле: «Ты уничтожишь остатки нашего имени, если продолжишь эту связь. Я не позволю тебе стать причиной конфискации Мэнора. Пожиратели будут следовать за тобой и грязнокровкой по пятам». Но это я бы вынес. Я привык к его угрозам. — Драко на мгновение замолчал, и его лицо исказилось. — Но потом Кингсли. Гермиона замерла, перестав дышать. Министр Магии. Человек, который был для неё символом новой, справедливой Британии. — Он не угрожал мне Азкабаном, Гермиона. Он был... вежлив. И это было страшнее всего. Он сказал, что магическое сообщество еще слишком нестабильно. Что люди не простят своей героине любовь к тому, кто носил Метку. Он сказал... — Драко запнулся, и его голос превратился в хрип. — Он сказал, что если в моей душе осталась хоть капля любви к тебе, я должен избавить тебя от «ужаса», который принесет твоему будущему связь со мной. Он поднял на неё взгляд, в котором плескалось чистое, неразбавленное страдание. — Он расписал мне, как тебя будут травить в газетах. Как тебя лишат должностей. Как твое имя, которое сейчас сияет, будет смешано с грязью просто из-за того, что ты выбрала меня. И он спросил: «Малфой, вы готовы стать тем, кто разрушит её жизнь во второй раз, после всего, что она пережила в этом самом доме?» Драко сильнее сжал её пальцы. — Я испугался. Не за себя — за тебя. Я поверил, что если я сделаю тебе больно один раз, там, у озера, это спасет тебя от пожизненного ада. Я решил, что мое отсутствие в твоей жизни — это лучшая защита, которую я могу тебе дать. Но я не знал... — он коснулся лбом её лба, закрывая глаза. — Я не знал, что «тишина», которую я тебе оставлю, будет пахнуть смертью твоей памяти. Тяжелые дубовые двери холла распахнулись с таким грохотом, что звук долетел до восточного крыла. Внизу послышался властный голос, не терпящий возражений, — голос, перед которым пасовали даже Пожиратели смерти. Минерва Макгонагалл не просто вошла в Мэнор, она ворвалась в него подобно стихийному бедствию. Её изумрудная мантия развевалась, а лицо было бледным от ярости и решимости. Нарцисса, встретившая её в холле, лишь молча кивнула, указывая на лестницу. Когда дверь в спальню распахнулась, Драко и Гермиона вздрогнули, отстраняясь друг от друга. Профессор замерла на пороге, тяжело дыша. Её взгляд мгновенно оценил обстановку: заплаканная Гермиона, измученный Драко и та атмосфера отчаяния, которая всё еще висела в воздухе. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой, — она произнесла их фамилии так, словно ставила подпись под историческим документом. — Пэнси Паркинсон и Блейз Забини нашли меня полчаса назад. Они рассказали мне всё. Каждое слово, сказанное на той башне. И каждое слово, которое наше доблестное Министерство предпочло оставить за закрытыми дверями. Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, сжимая в руках свой свиток. — Мистер Малфой, согласно условиям вашего освобождения, вы обязаны находиться под надзором администрации Хогвартса до окончания обучения. Министерство рассчитывало использовать этот пункт, чтобы держать вас на коротком поводке и диктовать условия вашей дальнейшей жизни. Они полагали, что я буду послушным инструментом в их руках. Минерва поправила очки, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Они ошиблись. Она развернула свиток. — Принимая во внимание ваши исключительные академические успехи, а также... экстраординарные обстоятельства, я, как директор Хогвартса, воспользовалась своим правом досрочного выпуска. Ваши дипломы подписаны. Экзамены зачтены автоматически на основании текущих оценок. С этой самой минуты вы больше не являетесь студентами Хогвартса. Вы — взрослые волшебники. Это означало свободу. Это означало, что магическая привязка к школе и надзору разорвана. — Профессор, но Министр... — начал было Драко, поднимаясь на ноги. — Министр Магии может присылать ко мне столько сов, сколько пожелает, — отрезала Макгонагалл, и на её губах промелькнула едва заметная, жесткая улыбка. — Я уже отправила ему официальный ответ. Я сообщила мистеру Брустверу, что Хогвартс больше не имеет к вам территориальных или дисциплинарных претензий. Если он хочет продолжать свои «игры в защиту от бывших Пожирателей», ему придется делать это открыто, через суд, объясняя всей Британии, почему он преследует участников войны и мешает двум людям восстанавливать свои жизни. Она подошла к Гермионе и положила руку ей на плечо. — Совет попечителей будет в ярости, но я не позволю политикам использовать моих учеников как разменную монету. Минерва посмотрела на них обоих — напуганных, израненных, но теперь свободных. — У вас есть дипломы. У вас есть этот дом. И теперь у вас есть выбор, который никто не смеет сделать за вас. А теперь, — она перевела взгляд на Драко, — приведите себя в порядок, мистер Малфой. Вы являетесь великими и одними из самых умных волшебников, которых я имела честь обучать за все годы моего директорства и не только, — голос Минервы смягчился, приобретая ту редкую глубину, которую она позволяла себе лишь с теми, кого действительно считала равными. — Ваша дорога будет непростой. Мир снаружи полон предрассудков, и политики не простят вам этой победы так легко. Она сделала паузу, глядя прямо в глаза Драко, и тот невольно выпрямился под этим пронзительным, оценивающим взглядом. — Я надеюсь, что вы, Малфой, соберетесь и станете надежной опорой для той, кто, я искренне верю, в будущем будет носить вашу фамилию. Вашему роду давно не хватало того света, который она несет в себе. Не подведите её снова. Драко коротко, но твердо кивнул. В этом жесте было больше клятвы, чем во всех магических контрактах мира. — А вы, мисс Грейнджер, — Минерва перевела взгляд на Гермиону, и в уголках её глаз собрались морщинки едва уловимой гордости, — станете для него всем. Хотя, признаться, вы и так уже являетесь для него всем миром. Но теперь ваша роль иная: вы сможете обуздать его энергию и силу, которая, я уверена, наконец будет направлена в правильное русло. Вы — его компас, Гермиона. Не позволяйте ему снова сбиться с пути. В комнате повисла тишина, наполненная торжественностью момента. Это не было просто напутствие учителя — это было благословение человека, видевшего слишком много войн, чтобы позволить еще одной любви сгореть в угоду политическим амбициям. — Теперь отдыхайте, — Минерва направилась к выходу, шурша тяжелой мантией. — Я лично прослежу, чтобы у Министра был крайне... утомительный вечер в моем кабинете. Дверь за ней закрылась. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как невидимая удавка, сжимавшая её горло всё это время, наконец исчезла. Она посмотрела на Драко. Он стоял у кровати, всё еще оглушенный словами Макгонагалл, и в его глазах медленно, словно сквозь туман, проступало осознание: «надежная опора». «Носить вашу фамилию». — Тебе нужно отдохнуть, — Драко слегка улыбнулся ей, и эта улыбка, впервые за долгое время, не была горькой. Она была соткана из облегчения и тихой, почти благоговейной нежности. — Не уходи, — прошептала Гермиона, и её пальцы сильнее сжались на его ладони, когда он попытался отстраниться, чтобы вернуться в кресло. — Пожалуйста... ляг рядом. Просто будь здесь. Драко замер. В его мире, в этом холодном и строгом поместье, правила приличия всегда стояли выше чувств, но сейчас все каноны рушились, как карточный домик. Он видел её — измотанную, бледную, едва вернувшуюся из бездны, — и понимал, что ей не нужны ритуалы. Ей нужно было подтверждение того, что он материален, что он не исчезнет, как только она закроет глаза. — Грейнджер, я... — он запнулся, глядя на её умоляющий взгляд, и вся его напускная строгость окончательно капитулировала. — Хорошо. Я здесь. Он осторожно, стараясь не тревожить её, прилег поверх серебристого покрывала, не снимая рубашки. Но Гермиона, словно ей этого было мало, сама придвинулась ближе, утыкаясь носом в его плечо. От него пахло холодным воздухом Астрономической башни и едва уловимо — дорогим пергаментом и полынью. Драко нерешительно замер, а затем медленно опустил руку ей на спину, притягивая к себе. Это было странное, почти сюрреалистичное чувство — лежать в самом сердце Малфой-мэнора, в комнате, где веками спали только чистокровные наследники, и чувствовать, как в его объятиях затихает дыхание самой важной для него женщины. — Тише, — прошептал он, чувствуя, как её тело наконец расслабляется под его рукой. — Я никуда не уйду. Спи. — Пообещай мне, что ты никогда не сделаешь так больше, — тихо прошептала волшебница рассматривал лицо парня. Драко замер, встретившись с ней взглядом. В утреннем свете её глаза казались янтарными, и в них, помимо усталости, читалась такая обнаженная, пугающая уязвимость, что у него перехватило дыхание. Он видел в них отражение того самого края, с которого она едва не шагнула этой ночью. Он медленно поднял руку и коснулся её щеки, очерчивая большим пальцем линию скулы. Его пальцы всё еще немного дрожали. — Обещаю, — произнес он, и его голос прозвучал низко и надтреснуто. — Никогда. Клянусь тебе всем, что у меня осталось, Гермиона. Я больше не позволю никому встать между нами — ни Министру, ни отцу, ни моим собственным страхам. Он подался чуть вперед, прижимаясь своим лбом к её лбу, закрывая глаза. — Я думал, что спасаю тебя, — прошептал он, и в этом признании было столько раскаяния, сколько она не слышала от него никогда. — Я думал, что если я уйду, мир оставит тебя в покое. Я решил за нас двоих, и это чуть не стоило тебе жизни. Больше этого не повторится. Если миру суждено нас ненавидеть — пусть ненавидит. Но он будет делать это, глядя, как я стою рядом с тобой. Гермиона едва заметно кивнула, впитывая каждое его слово, как иссушенная земля впитывает дождь. Напряжение, державшее её тело в тисках последние часы, окончательно отпустило. Она закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать его тепло, его ритмичное дыхание и твердость его плеча. — Спи, — повторил он, на этот раз почти невесомо целуя её в висок. — Я буду здесь. Каждую секунду. Гермиона не заметила, как провалилась в сон. Это был первый сон за многие месяцы, в котором не было вспышек зеленого света или криков на Астрономической башне. Ей снился запах дождя и тихий шепот, обещающий, что завтра обязательно наступит. Она проснулась через несколько часов, кровать рядом с ней была тёплой и парень спал рядом. Его волосы спадали на его глаза, которые были закрыты. Девушка аккуратно притронулась рукой к его волосам и убрала их, из-за чего он слегка приоткрыл глаза и прошептал. — Доброе утро, Грейнджер. Гермиона замерла, её пальцы всё еще путались в его мягких, светлых прядях. В этом утреннем полумраке, когда тени от тяжелых штор еще лежали на ковре, Драко выглядел непривычно беззащитным. Без своей обычной маски ледяного спокойствия и надменности он казался просто юношей, на чьи плечи взвалили непосильную ношу. — Доброе утро, — прошептала она в ответ, и её голос, всё еще хриплый после ночной истерики, прозвучал мягко. Она видела, как он медленно возвращается в реальность. Мутный взгляд его серых глаз постепенно прояснялся, наполняясь осознанием того, где они и что произошло. Он не отстранился — напротив, он едва заметно подался навстречу её руке, словно ласка Гермионы была тем самым якорем, который удерживал его в этом хрупком моменте покоя. — Тебе... тебе больше не снились кошмары? — спросил он, и в его голосе проскользнула тревога. Он внимательно изучал её лицо, выискивая малейшие признаки той пугающей пустоты, что была на башне. Гермиона покачала голвой. — Нет. Спасибо, что остался, — они услышали стук в дверь. Драко нехотя отпустил руку Гермионы и сел на край кровати, поправляя воротник рубашки. В дверь постучали — мягко, почти неуверенно, что было совсем не свойственно хозяйке этого дома. — Войди, мама, — негромко отозвался Драко. Дверь медленно отворилась, и в комнату вошла Нарцисса. В её осанке по-прежнему чувствовалась порода Блэков, но в глазах застыла несвойственная ей робость. Она перевела взгляд с сына на Гермиону, которая всё еще куталась в одеяло, и на мгновение замерла, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого утра. — Доброе утро, — Нарцисса слегка склонила голову, обращаясь к Гермионе. В её голосе не было ни капли прежней холодности — только вежливая забота и тень облегчения от того, что худшее позади. — Мисс Грейнджер, я рада видеть, что вам... что вам стало лучше. Гермиона кивнула, чувствуя, как неловкость постепенно тает под теплым взглядом женщины. — Доброе утро, миссис Малфой, — тихо ответила она. Нарцисса прошла чуть дальше вглубь комнаты, сложив руки перед собой. Она выглядела так, будто полночи провела в раздумьях о том, как теперь строить общение в этом доме, который перестал быть оплотом чистокровных традиций. — Я пришла предложить вам позавтракать, — произнесла она, переводя взгляд на Драко. — Стол накрыт в малой столовой, там сейчас самое яркое солнце. Но если вы... если вы хотите остаться здесь и прийти в себя в тишине, домовики принесут всё в комнату. Она сделала небольшую паузу и добавила, глядя прямо на Гермиону: — Мы приготовили ваши любимые гренки с корицей и чай с бергамотом. Драко упомянул когда-то, что вам это нравится. Драко удивленно поднял бровь, не помня, когда именно он выдал такие подробности матери, но на душе у него стало спокойнее. Нарцисса не просто предлагала еду — она предлагала мир и признание. — Думаю, нам стоит спуститься, — Драко посмотрел на Гермиону, ища её согласия. — Свежий воздух и нормальный завтрак пойдут тебе на пользу. — С удовольствием, — ответила она.