С возвращением | Аврор Грейнджер

Хогвартс сиял. Большой зал был преображен для выпускного бала: тысячи свечей парили под потолком, который сегодня отражал чистое звездное небо, а воздух был пропитан ароматом хвои и дорогого игристого сока. Но когда двери распахнулись, и в зал вошла эта пара, музыка на мгновение словно споткнулась, а шепот прокатился по рядам студентов, как порыв ветра. Они не просто приехали — они заявили о себе. Драко выглядел безупречно и опасно. На нем был черный костюм идеального кроя и черная рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Никакого галстука, никаких лишних украшений — только холодный блеск серебра в запонках и та самая уверенность, которая возвращается к человеку, нашедшему свою почву. Он не прятал взгляд; его серая сталь глаз обводила зал, заставляя замолчать даже самых ярых сплетников. Рядом с ним, держа его под руку, шла Гермиона. И она была ошеломительна. На ней было лаконичное черное платье на тонких, почти невидимых бретельках. Ткань струилась по телу, словно ночная вода, подчеркивая каждый изгиб. Но когда она чуть повернулась, зал ахнул: платье имело глубокий вырез на спине, доходящий до самой талии. Её кожа, бледная и гладкая, казалась фарфоровой на фоне черного шелка. Волосы были уложены в высокую, свободную прическу, открывающую тонкую шею. Она больше не была той девочкой в пышном розовом платье со Святочного бала. Перед ними стояла женщина, пережившая войну, выстоявшая под пытками и выбравшая любовь там, где другие выбрали бы ненависть. — Дыши, Грейнджер, — негромко прошептал Драко, склонив голову к её уху. Его рука на её талии была горячей, и пальцы слегка сжали ткань платья, чувствуя её кожу через тонкий слой шелка. — Ты королева этого вечера. Гермиона расправила плечи. Она видела в толпе замершую Пэнси, которая победно улыбнулась ей, и Блейза, который одобрительно поднял бокал. Она видела Гарри и Рона — их лица выражали смесь шока и тихого признания. Они прошли в центр зала, и толпа невольно расступилась, образуя живой коридор. Министр Бруствер, стоявший на возвышении рядом с Макгонагалл, замер с бокалом в руке. Его план «изолировать ужас» провалился окончательно. Вместо сломленного Малфоя и одинокой Грейнджер он видел союз, который был сильнее любых политических интриг. Оркестр заиграл медленную, тягучую мелодию. Драко развернулся к ней, кладя руку на её обнаженную спину. Ожог от его прикосновения заставил Гермиону вздрогнуть, но она лишь ближе придвинулась к нему. — Подаришь мне этот танец, мисс Грейнджер? — в его глазах плясали искры, которых она не видела со времен их тайных встреч. — С удовольствием, мистер Малфой. Они закружились в танце, и черное платье Гермионы взметалось, как крыло ночной птицы. В этот вечер они не просто прощались со школой — они праздновали свою победу над прошлым. Музыка текла сквозь них, как густое темное вино. В этот момент слова были не просто лишними — они были бы помехой. Весь мир вокруг, с его перешептываниями, осуждающими взглядами и политическими играми, перестал существовать. Остался только ритм, скольжение подошв по натертому паркету и обжигающий контакт ладони Драко с обнаженной кожей её спины. Гермиона положила голову ему на плечо, на мгновение закрыв глаза. Она чувствовала, как его сердце бьется в унисон с её собственным — ровно и мощно. Это был танец двух выживших, которые наконец нашли свою тихую гавань в самом центре шторма. Драко вел её уверенно, закрывая своим телом от всего зала, словно создавая невидимый кокон, через который не могло пробиться ни одно проклятие, ни одна злая мысль. Когда последние аккорды вальса затихли в высокой лепнине потолка, они не сразу разомкнули объятия. Драко еще на секунду прижал её к себе, прежде чем предложить руку. — Пойдем, — тихо сказал он. — Нас ждут люди, чье мнение здесь имеет значение. Они медленно направились к глубокой нише у окна, где, вдали от танцующей толпы, стояли Пэнси и Блейз. Паркинсон выглядела как истинная королева слизеринского двора — в темно-зеленом атласе, с бокалом шампанского в руке и ленивой, торжествующей полуулыбкой на губах. Блейз стоял рядом, небрежно облокотившись о колонну, и его взгляд, обычно ироничный, сейчас был непривычно серьезным. Когда Драко и Гермиона подошли, Пэнси первой нарушила молчание. Она обвела их взглядом — от сияющих глаз Гермионы до каменной уверенности Драко. — Ну что, Грейнджер, — протянула она, и в её голосе, вопреки обыкновению, не было яда. — Должна признать, это было эффектно. — Пэнси, я должна тебя поблагодарить за то, что ты... — голос Гермионы дрогнул. Она смотрела на Паркинсон, и перед глазами на мгновение вспыхнула та страшная ночь на Астрономической башне: холодный ветер, отчаяние и руки Пэнси, которые удерживали её от последнего шага в пустоту. Слизеринка видела, что Гермионе тяжело. Она заметила, как судорожно сжались пальцы Грейнджер на бокале и как тень того самого ужаса промелькнула в её карих глазах. Пэнси не дала ей закончить. — Избавь меня от этой гриффиндорской сентиментальности, — резко, но беззлобно перебила она, вскинув подбородок. — Я сделала это исключительно ради эстетики. Было бы крайне утомительно смотреть, как Драко до конца своих дней превращается в унылое подобие дементора из-за вашей глупости. Нам в компании нужен вменяемый Малфой, а не ходячий памятник скорби. Драко усмехнулся и собственническим жестом притянул Гермиону к себе, чувствуя, как она постепенно расслабляется в его руках. Пэнси сделала изящный глоток шампанского, но её взгляд на секунду задержался на лице Гермионы — долгий, понимающий и удивительно серьезный. В этом взгляде не было нужды в словах: Пэнси знала, что Грейнджер помнит всё. И этого было достаточно. Весенний воздух на террасе был прохладным, но после душного Большого зала он казался спасительным. Они стояли в тени каменных арок, обсуждая туманное, но впервые за долгое время принадлежащее только им будущее. Блейз рассуждал о поездке в Италию, Пэнси — о реорганизации магических модных домов, а Драко просто слушал, не выпуская руки Гермионы. В какой-то момент Гермиона заметила, что Забини то и дело замолкает, а его взгляд, обычно такой расчетливый и холодный, раз за разом возвращается к распахнутым дверям зала. Там, в вихре танца, мелькали рыжие волосы Джинни Уизли. Она смеялась, кружась с кем-то из когтевранцев, и в этом смехе было столько жизни, что даже Блейз не мог отвести глаз. Гермиона мягко улыбнулась, заметив это мимолетное, но такое красноречивое выражение лица Слизеринца. — Блейз, — тихо произнесла она, заставляя его вздрогнуть и вернуться к реальности. — Перестань сверлить её взглядом на расстоянии. Она ведь почувствует это через весь зал. Забини усмехнулся, пытаясь вернуть свою обычную маску безразличия. — Не понимаю, о чем ты, Грейнджер. Я просто оцениваю... состав присутствующих. — Конечно, — Гермиона сделала шаг к нему, понизив голос, чтобы Пэнси и Драко, увлеченные спором о поместье в Провансе, их не слышали. — Просто пойди и пригласи её потанцевать. Джинни ценит смелость больше, чем родословную или безупречные манеры. А потом... — она сделала многозначительную паузу, — пригласи её на свидание. Вне этих стен. Блейз скептически поднял бровь. — Ты забываешь, кто её брат, Гермиона. И кто я в глазах их семьи. — А не плевать? — отрезала она с неожиданной твердостью. — А Джинни сама решает, с кем ей пить сливочное пиво или строить отношения. Если ты пропустишь этот момент сейчас, ты будешь жалеть об этом всё время, пока будешь дегустировать вина в своей Италии. Забини долго смотрел на неё, словно взвешивая шансы. Затем он бросил быстрый взгляд на Драко, который одобрительно, хоть и слегка иронично, кивнул ему. — Танцы, значит? — пробормотал Блейз, поправляя манжеты. — Ну что ж. Если меня проклянут прямо на середине зала, Грейнджер, это будет на твоей совести. Он поставил пустой бокал на перила террасы и, не оборачиваясь, направился обратно в зал. Его походка была хищной и уверенной — походка человека, который идет за тем, что хочет получить. — Ты даешь опасные советы, — прошептал Драко, подходя к Гермионе со спины и обнимая её за талию. Его подбородок коснулся её плеча, там, где шелк платья оставлял кожу открытой. — Иногда нужно подтолкнуть тех, кто слишком привык просчитывать риски, — ответила она, прижимаясь к нему. — Плюс она только этого и ждёт от него. Ночной Мэнор встретил их глубокой, умиротворенной тишиной. После шума бала, огней и бесконечных шепотов Хогвартса, прохладный воздух поместья казался целебным. Драко заметил на консоли в холле записку от матери: Нарцисса, решив дать им пространство и покой, отбыла в их поместье во Франции на несколько недель. Они были одни. По-настоящему свободны в этом огромном замке. Драко поднялся на второй этаж вслед за Гермионой. Он просто хотел убедиться, что она в порядке, прежде чем разойтись по комнатам. Подойдя к её двери, он коротко постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл её, чтобы тихо шепнуть «спокойной ночи». — Гермиона, я просто хотел... — слова застряли у него в горле. В комнате было тепло, пахло цветочным мылом и паром. Гермиона только что вышла из ванной. Она стояла посреди спальни, кутаясь в одно единственное белоснежное полотенце, которое держалось лишь чудом. Её кожа еще блестела от капель воды, а влажные каштановые кудри тяжелым каскадом падали на обнаженные плечи, оставляя на ткани полотенца темные пятна. Драко замер на пороге. Весь его аристократический лоск и напускное хладнокровие испарились в секунду. Он смотрел на её хрупкие ключицы, на капельку воды, медленно скользящую по шее, и чувствовал, как в груди становится тесно. Гермиона вздрогнула от неожиданности, её руки инстинктивно прижали полотенце выше, но она не закричала и не отвернулась. В её взгляде, встретившемся с его серыми, потемневшими глазами, не было страха — только легкое смущение и та самая нежность, которая расцвела между ними за последний месяц. — Драко... — тихо произнесла она. Её голос в тишине комнаты прозвучал мягко и немного хрипло. Он сделал неосознанный шаг внутрь, медленно закрывая за собой дверь. Щелчок замка отозвался в висках гулким ударом. — Прости, я... — он сглотнул, пытаясь вернуть самообладание, но его взгляд продолжал изучать её лицо, обрамленное мокрыми прядями. — Я не знал, что ты уже... Он подошел ближе, останавливаясь в паре шагов. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался сильнее, чем во время самой мощной грозы. Драко медленно протянул руку и коснулся мокрого локона, убирая его с её плеча. Его пальцы едва коснулись её теплой, влажной кожи, и этот контакт заставил обоих забыть о том, как дышать. — Ты самая красивая ведьма, которую я когда-либо видел, — прошептал он, и в его голосе больше не было ни капли насмешки. Только искреннее, сокрушительное восхищение. Гермиона сделала этот шаг решительно, словно окончательно сжигая за собой мосты к прошлому. Когда дистанция между ними исчезла, Драко почувствовал исходящий от неё жар и тонкий аромат лаванды и свежести. Она приподнялась на цыпочки, одной рукой всё еще придерживая край полотенца, а другой мягко коснулась его затылка, зарываясь пальцами в его светлые волосы. Её губы коснулись его — сначала робко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Но этот нежный жест мгновенно отозвался в Драко лавиной чувств, которые он сдерживал всё это время. Он ответил на поцелуй с той страстью и жаждой, которую больше не нужно было прятать. Его руки легли ей на талию, притягивая её к себе так близко, что он чувствовал бешеный ритм её сердца сквозь тонкую ткань полотенца. Драко больше не был ледяным принцем Слизерина; сейчас он был просто мужчиной, который нашел свое единственное спасение в той, кого когда-то должен был ненавидеть. Гермиона выдохнула ему в губы, отдаваясь этому моменту целиком. В этом поцелуе было всё: и горечь на Астрономической башне, и благодарность за спасение, и тихая клятва никогда больше не отпускать друг друга. Мэнор вокруг них перестал быть мрачной крепостью — он стал их убежищем, где за закрытыми дверями существовали только они двое. Драко медленно отстранился лишь на миллиметр, чтобы соприкоснуться с ней лбами. Его дыхание было прерывистым, а серые глаза горели темным пламенем. — Грейнджер... — прошептал он, и её фамилия в его устах прозвучала как самое нежное признание. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Гермиона лишь крепче прижалась к нему, не желая разрушать это мгновение словами. Драко больше не мог и не хотел сдерживаться. Его руки, до этого осторожно лежавшие на её талии, скользнули выше, очерчивая изгиб спины, всё еще влажной и бархатистой. Полотенце, державшееся лишь на честном слове, медленно соскользнуло к их ногам, оставив Гермиону полностью открытой перед его взглядом, полным благоговения и жгучего желания. Он подхватил её, легко отрывая от пола, и Гермиона инстинктивно обхватила его бедра ногами, не разрывая поцелуя. В этом движении было столько взаимного доверия, сколько невозможно было представить еще несколько месяцев назад. Драко сделал несколько шагов и бережно опустил её на мягкие простыни огромной кровати, тут же нависая сверху. Его губы переместились к её шее, оставляя дорожку обжигающих поцелуев. Гермиона запрокинула голову, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении. Она запустила руки под его черную рубашку, ощущая ладонями жар его тела и напряженные мышцы. Пуговицы поддавались с трудом, но вскоре и эта преграда была устранена. В комнате, освещенной лишь мягким светом магических светильников, их тени сплетались в одну. Каждое прикосновение было как откровение: Драко изучал её тело с жадностью человека, который наконец обрел свое сокровище, а Гермиона отвечала ему с той же страстью, отбрасывая последнюю тень гриффиндорской сдержанности. — Только ты... — выдохнул он ей в самые губы, когда их кожа наконец соприкоснулась полностью. Драко не торопился. Он хотел, чтобы каждая секунда этой ночи врезалась в её память не как хаос, а как самая прекрасная мелодия. Он медленно переместился, нависая над ней, и его взгляд скользнул по её телу с таким нескрываемым восторгом, что Гермиона почувствовала, как по коже пробежала волна жара. Он начал с её ладоней. Драко переплел свои пальцы с её пальцами, прижимая её руки к подушке, и начал покрывать поцелуями каждый сустав, каждую линию на её ладони, словно заново изучая её судьбу. Его губы были мягкими, но настойчивыми. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, перемещаясь к её запястью, где лихорадочно бился пульс, — сколько раз я представлял тебя здесь. В этой комнате. Его поцелуи пошли выше, вдоль внутренней стороны предплечья, к нежной коже локтя. Гермиона прерывисто вздохнула, когда его язык коснулся чувствительной ямки на её шее. Она чувствовала, как его дыхание обжигает её кожу, а кончики его светлых волос щекочут её лицо. Драко действовал как искусный мастер, знающий, что спешка — враг истинного наслаждения. Его свободная рука медленно скользнула по её боку, едва касаясь ребер, и остановилась на талии, слегка сжимая её, прежде чем подняться выше. Когда его пальцы коснулись её груди, Гермиона невольно выгнулась, срываясь на тихий стон. Он дразнил её, очерчивая круги вокруг самого центра её желания, заставляя её томиться, прежде чем наконец подарить ей долгожданную ласку. Каждое его движение было наполнено почти религиозным трепетом. Он спускался ниже, выцеловывая каждый сантиметр её живота, заставляя мышцы Гермионы непроизвольно сокращаться под его губами. Он останавливался там, где кожа была особенно нежной, оставляя после себя едва заметные розовые следы — свои метки на этой территории света. — Драко... — позвала она, и в её голосе была мольба. Её тело горело, требуя большего, требуя его целиком. Он поднял на неё взгляд — серые глаза были почти черными от желания, но в них всё еще светилась та бесконечная нежность, которую он открыл только для неё. Он вернулся к её лицу, накрывая её губы своими в глубоком, захлебывающемся поцелуе, в то время как его рука продолжала исследовать её, доводя её до того самого предела, за которым существует только чистое чувство. Он хотел, чтобы она почувствовала каждое его намерение, каждую искру той любви, которую он так долго подавлял. И когда он наконец почувствовал, что она полностью готова, что её тело отзывается на каждое его движение как натянутая струна, он позволил себе перейти ту незримую черту. Несмотря на то что Гермиона едва могла перевести дыхание от его ласк, в ней вдруг проснулась та самая гриффиндорская решимость — на этот раз направленная на то, чтобы лишить его последних преград. Она не хотела быть просто ведомой; эта ночь принадлежала им обоим, и она жаждала почувствовать его кожу без посредничества ткани. Когда Драко в очередной раз припал к её губам, её руки, до этого блуждавшие по его напряженным плечам, скользнули вниз. Пальцы уверенно легли на тяжелую серебряную пряжку его ремня. Драко на мгновение замер, прервав поцелуй, и сверху вниз посмотрел на неё — в его взгляде смешались удивление и вспыхнувшее с новой силой пламя. Её пальцы действовали на удивление ловко. Она ощущала прохладу металла и грубую текстуру дорогой кожи ремня. Раздался тихий, почти интимный щелчок расстегиваемого механизма, который в тишине спальни прозвучал громче пушечного выстрела. Гермиона не отводила от него взгляда, видя, как на скулах Драко проступает резкий румянец, а его дыхание становится рваным. Она потянула ремень из пазов, и он с мягким шорохом скользнул по ткани брюк. Следом за этим её ладони легли на пояс, и она коротким, точным движением справилась с пуговицей. Драко издал низкий, гортанный звук, который был чем-то средним между стоном и рычанием, и сам помог ей, окончательно избавляясь от лишней одежды. Теперь между ними не осталось ничего, кроме искрящегося воздуха и того невыносимого притяжения, которое копилось в них годами. Гермиона притянула его к себе за затылок, и когда он снова навис над ней, уже не сдерживаемый ни единой нитью, она прошептала ему прямо в губы: — Больше никаких тайн, Драко. Никаких преград. И в этом жесте, в этой её внезапной смелости, было окончательное признание: она принимает его полностью, со всеми его шрамами, прошлым и тем будущим, которое они начали создавать в эту секунду. Драко медленно подался вперед, стремясь к полному единению, о котором он грезил в самые темные ночи. Но в тот миг, когда он ощутил непреодолимую преграду и то, как Гермиона непроизвольно вскрикнула, затаив дыхание, реальность обрушилась на него ледяным душем. Он замер, упираясь руками в матрас по обе стороны от её головы. Его мышцы натянулись до предела, а на лбу выступила испарина. Осознание того, что он — первый, кто касается её так глубоко, что она хранила эту чистоту среди ужасов войны и хаоса, наполнило его не только восторгом, но и пугающей ответственностью. — Гермиона... — его голос надломился, став едва слышным хрипом. Он посмотрел в её широко открытые глаза, в которых блестели слезы от резкой, непривычной боли. — Тише, родная. Я... я не знал. Прости, я должен остановиться. Мы не должны... не сейчас. Он начал медленно отстраняться, его лицо исказилось от внутреннего противоборства: желание обладать ею боролось с инстинктом защитника, который проснулся в нем с неистовой силой. Он не хотел быть для неё источником боли, только не после всего, что она перенесла. Но Гермиона не дала ему уйти. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в его предплечья, удерживая на месте. Она рвано выдохнула, превозмогая первый шок своего тела, и её взгляд стал обжигающе твердым. — Нет, — прошептала она, и в этом слове было больше силы, чем в любом боевом заклинании. — Драко, не смей уходить. Она приподнялась, сокращая расстояние между их лицами, и её губы коснулись его подбородка. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы это был ты. Здесь, в этом доме, сейчас... — она сглотнула, и её голос окреп. — Это мой выбор, Драко. Самый осознанный выбор в моей жизни. Пожалуйста... не останавливайся. Она сама подалась навстречу, заставляя его остаться, и её ноги крепче обхватили его поясницу, приглашая, требуя продолжения. Драко зажмурился на мгновение, борясь с последними каплями своего аристократического самообладания, а затем снова посмотрел на неё — с такой сокрушительной любовью, что, казалось, само небо должно было содрогнуться. — Я буду так нежен, как только смогу, — пообещал он, и его голос был полон священного трепета. Он начал двигаться — медленно, давая ей время привыкнуть, заполняя её собой до самого края. Драко сдерживал себя из последних сил, сосредоточив всё внимание на её лице. Каждая его мышца дрожала от напряжения, пока он следил за тем, как расширяются её зрачки и как прерывистое, испуганное дыхание постепенно сменяется глубокими, тягучими вдохами. Он двигался почти незаметно, давая её телу обнять его, принять, запомнить это новое, ошеломляющее ощущение. Гермиона закинула голову назад, вжимаясь затылком в подушки. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие его плечи, теперь расслабились и начали медленно скользить по его спине, очерчивая линии лопаток. Боль отступила, оставив после себя лишь странное, пульсирующее чувство полноты и жара, которое разливалось из самого центра её существа. — Драко... — выдохнула она, и этот звук стал для него сигналом. Он начал наращивать темп, но всё еще сохранял ту нежность, которую обещал. Его поцелуи теперь были повсюду: на её губах, веках, висках. Он шептал её имя так, словно это была молитва, чередуя его с тихими словами на латыни — старыми защитными заклинаниями, которые он бессознательно произносил, чтобы оградить этот момент от всего мира. Гермиона начала двигаться в такт с ним, инстинктивно подстраиваясь под его ритм. В какой-то момент она почувствовала, что земля уходит у неё из-под ног. Ощущения становились слишком яркими, слишком острыми. Она крепче обхватила его ногами, притягивая к себе, желая стереть даже тот миллиметр пространства, который еще оставался между их телами. Драко чувствовал, как внутри него закипает первобытная, сокрушительная страсть. Она больше не была «гриффиндорской заучкой» или «героиней войны» — она была женщиной, которая доверяла ему самое сокровенное, что у неё было. И это доверие пьянило его сильнее самого крепкого огневиски. В комнате стало жарко. Единственными звуками были шорох простыней и их общее, сбившееся дыхание. Когда кульминация начала накрывать их обоих, Драко на мгновение замер, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Смотри на меня, — прохрипел он. — Гермиона, смотри. Она открыла глаза, и в этот миг, когда их взгляды встретились, произошел настоящий взрыв. Это не было похоже на магию заклинаний — это была магия самой жизни. Гермиона вскрикнула, пряча лицо на его шее, когда волна наслаждения, острой и чистой, накрыла её с головой. Драко последовал за ней мгновение спустя, выплескивая в этом движении всю свою боль, всё свое одиночество и всю ту огромную любовь, которую он так долго боялся признать. Тишина, воцарившаяся в спальне, была почти осязаемой — густой, теплой и спокойной. Единственным звуком было их прерывистое дыхание, которое постепенно становилось синхронным. Драко не отстранился ни на сантиметр; он лежал, прижимая Гермиону к себе так крепко, словно она была единственной константой в его рушащемся мире. Его рука медленно и ритмично скользила по её обнаженной спине, успокаивая, баюкая. Он чувствовал, как её голова уютно устроилась в изгибе его плеча, а её рука всё еще слабо сжимала его ладонь. В этом молчании не было неловкости — только глубокое, оглушительное осознание того, что произошло. Драко долго смотрел в потолок, на тени, которые отбрасывал свет магического светильника, прежде чем решился заговорить. Его голос, низкий и всё еще немного хриплый после близости, нарушил тишину едва слышным шепотом. — Почему ты не сказала мне раньше? — он замолчал на мгновение, подбирая слова, и в его тоне проскользнула тень раскаяния. — Если бы я знал, я бы... я был бы еще осторожнее. Я бы не допустил даже той секунды боли. Он приподнялся на локте, чтобы заглянуть ей в лицо. В лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, его глаза казались серебряными. — Грейнджер, ты — героиня войны. За тобой ходили толпы, тебя боготворили... Я и представить не мог, что ты... что ты осталась одна в этом смысле. Гермиона приоткрыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде не было смущения — только кристальная ясность. — Потому что это не имело значения ни с кем, Драко, — тихо ответила она, и её пальцы нежно коснулись его щеки, очерчивая линию челюсти. — Раньше я думала, что это просто... физиология. Что-то, что нужно пройти. Но когда я поняла, что чувствую к тебе, я поняла и другое: я не хочу просто «пройти» через это. Я хотела, чтобы мой первый раз был актом полного доверия. А доверять так, как тебе, я не могла больше никому. Она сделала паузу, чуть улыбнувшись кончиками губ. — Ты думал, что я храню это для какого-то идеального героя? Нет. Я хранила это для того, кто узнает меня настоящую. Со всеми моими страхами, шрамами и этой безумной любовью к тебе. Драко закрыл глаза и прижался лбом к её лбу, глубоко вдыхая запах её волос. Его сердце болезненно и сладко сжалось. — Ты невыносимая женщина, Грейнджер, — прошептал он, и в этом было больше любви, чем в любом самом высокопарном признании. — Ты отдала мне всё, хотя я заслуживал меньше всех. Первые лучи холодного весеннего солнца пробились сквозь тяжелые портьеры, расчерчивая темный ковер золотистыми полосами. Драко проснулся медленно, выплывая из самого глубокого и спокойного сна за последние годы. Первое, что он почувствовал — это тепло её тела, уютно прижатого к нему, и тяжесть её головы на своем плече. Он не решался пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое мгновение утренней тишины. Но когда он попытался слегка отвести руку, чтобы поправить одеяло, то почувствовал мягкое, настойчивое сопротивление. Гермиона, всё еще погруженная в сон, крепко переплела свои пальцы с его. Даже во сне её ладонь искала его тепла, удерживая его рядом с той самой гриффиндорской решимостью, с которой она защищала всё, что ей было дорого. Её дыхание было ровным, а на лице не осталось и следа той тревоги, которая преследовала её в Хогвартсе. Драко замер, глядя на их переплетенные руки — бледная кожа к бледной коже, серебряное кольцо его рода рядом с её тонкими, искусанными от вечной привычки думать пальцами. Это было красноречивее любых клятв. Она не отпускала его даже там, где разум не властен над человеком — в мире снов. Она выбрала его своей опорой, своим домом. Он осторожно повернул голову и зарылся лицом в её спутанные, каштановые кудри, вдыхая ставший уже родным запах. В этот момент Драко окончательно понял: Мэнор больше не принадлежит призракам прошлого или тени его отца. Мэнор принадлежит этой девушке, которая спит в его объятиях, и тому будущему, которое началось этой ночью. — Теперь я тебя не отпущу, — едва слышно прошептал он в тишину комнаты. Гермиона что-то невнятно пробормотала во сне и еще крепче сжала его пальцы, словно подтверждая его слова. Драко улыбнулся — впервые за долгое время это была улыбка абсолютно счастливого человека. Солнце поднялось выше, и теперь его свет заливал кровать, делая всё вокруг золотистым и нереально ярким. Гермиона зашевелилась, почувствовав, как сознание медленно возвращается к ней. Первым делом она ощутила тепло и мерный стук сердца под своим ухом, а затем — сильные пальцы, которые всё еще переплетались с её собственными. Она медленно приоткрыла глаза и столкнулась с пристальным, глубоким взглядом Драко. Он не спал уже давно. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на неё — без своей обычной иронии, без тени высокомерия. В его серых глазах, ставших от утреннего света почти прозрачными, плескалась такая бесконечная, сокрушительная нежность, что Гермионе на мгновение стало трудно дышать. В её памяти вихрем пронеслись события прошлой ночи: его шепот, жар его кожи, его изумление и та невероятная бережность, с которой он принимал её самый ценный дар. Осознание всего этого накрыло её волной горячего смущения. Она вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной под этим обожающим взглядом. Гермиона тихо охнула и, не в силах вынести накала этого момента, быстро спрятала лицо у него на груди, утыкаясь носом в его ключицу. Драко издал тихий, бархатистый смешок, который отозвался вибрацией в его грудной клетке. Он освободил руку и начал нежно поглаживать её по обнаженному плечу, спускаясь к лопаткам. — Доброе утро, Грейнджер, — прошептал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Неужели ты думала, что после вчерашнего сможешь от меня спрятаться? — Перестань так смотреть на меня, Малфой, — приглушенно ответила она, еще сильнее вжимаясь в него. — Ты... ты делаешь это слишком серьезно. — А как еще я должен смотреть на женщину, которая перевернула мой мир с ног на голову? — он приподнял её подбородок, заставляя снова посмотреть на него, хотя её щеки всё еще горели ярким румянцем. — Теперь ты — центр этого поместья. И, кажется, центр моей жизни. Привыкай к тому, что я буду смотреть на тебя так каждое утро. Он поцеловал её в кончик носа, и Гермиона, наконец не выдержав, улыбнулась сквозь смущение. Весь мир за пределами этой комнаты — Министерство, газеты, косые взгляды — казался чем-то бесконечно далеким и неважным. В это утро в Мэноре впервые за десятилетия пахло не старой магией и пылью, а надеждой и новой жизнью. Но новая жизнь не была той, которую они ожидали...