С возвращением | Аврор Грейнджер

Шесть лет в Берлине превратили Гермиону Грейнджер в ту, кого в кулуарах немецкого Министерства магии называли «Eishexe» — Ледяная ведьма. От той восторженной девушки, которая когда-то верила в справедливость и силу любви, не осталось и следа. Ее взгляд стал стальным, движения — выверенными и смертоносными, а кабинет в отделе аврората Германии напоминал холодный склеп, где пахло только пергаментом и сухим озоном от мощных защитных заклинаний. Она не просто уехала. Она выжгла Лондон из своего сердца в тот самый день, когда аппарировала в их квартиру и увидела то, что разрушило её мир: Драко и Асторию Гринграсс. Сцена была банальной в своей жестокости, и именно эта банальность добила её сильнее всего. Никаких оправданий, никаких объяснений — только звон разбитого сердца, который, казалось, услышал весь Мэнор. За эти шесть лет она не ответила ни на одно письмо. Ни от Гарри, ни от Рона. Единственная с кем она поддерживала связь была Джинни.

***

Лондон встретил её привычной серой изморосью, но Гермиона Грейнджер даже не подумала раскрыть зонт. Она стояла перед знакомой дверью дома номер двенадцать на площади Гриммо, и её облик был безупречным вызовом этому городу. Шесть лет в Германии не прошли бесследно. На ней был большой бомбер из черной плотной ткани с жесткой линией плеч, которое скрывало тело, превратившееся в отточенное оружие — результат бесконечных тренировок в авангарде немецкого Аврората. Волосы были затянуты в тугой, идеальный узел, только одна прядь выпадала на её лицо. Её лицо, когда-то мягкое и живое, теперь напоминало античную статую: холодную, совершенную и пугающую в своем безразличии. Контракт с Берлином был закрыт сегодня утром. Официально она вернулась, потому что её миссия была завершена. Неофициально — у неё была причина, о которой не знала даже Джинни. Тайная причина, горькая и острая, как лезвие, надежно спрятанное в рукаве её бомбера. Она подняла руку и, не колеблясь ни секунды, нажала на кнопку звонка. Резкий звук прорезал тишину прихожей, и Гермиона замерла, сложив руки на груди. В её глазах не было ни грамма ностальгии — только ледяной сарказм, готовый сорваться с губ при первой же возможности. За дверью послышались шаги. Щелкнул замок. Тяжелое полотно медленно отворилось, и на пороге замер тот, кого она вычеркнула из списков живых шесть лет назад. Драко Малфой выглядел так, будто увидел Смерть, одетую от лучших портных Европы. Его рука вцепилась в дверную ручку, костяшки побелели, а в серых глазах пронеслось столько боли и неверия, что любой другой человек почувствовал бы жалость. Гермиона медленно, с легким прищуром, отвела взгляд от его лица, отклонилась назад и посмотрела на начищенную табличку с номером дома. Затем она снова перевела взгляд на Малфоя, и в её глазах блеснула искра опасного, режущего сарказма. — Судя по номеру на двери, я всё еще в Лондоне, а не в филиале ада, — её голос был низким, лишенным всяких эмоций, кроме легкой скуки. — Но наличие тебя на пороге заставляет меня усомниться. Я точно не ошиблась адресом? Или Поттер теперь сдает комнаты по сниженной ставке? Драко открыл рот, но не смог произнести ни звука. Его парализовало само её присутствие. Гермиона не стала ждать ответа. Она сделала шаг вперед, вынуждая его отступить вглубь прихожей. Она прошла мимо него, обдав ароматом дорогого табака, горького апельсина и чего-то остро-металлического — запаха немецких полигонов. Когда она вошла в гостиную, разговоры смолкли мгновенно. Гарри, Рон и еще несколько человек замерли, глядя на неё так, словно перед ними возник призрак. Тишина стала звенящей. Гермиона обвела комнату тяжелым, оценивающим взглядом, задерживаясь на каждом лице не дольше секунды. — Боже, — произнесла она, картинно вздохнув. — Прошло шесть лет, а вы всё еще пьете то же дешевое вино и сидите в тех же пыльных креслах. Лондон стабилен в своем убожестве. И только Джинни, сияя, вышла вперед, единственная, кто не выглядел напуганным этим ледяным явлением. — Ну, наконец-то! — воскликнула она, подходя к подруге. — Мой сюрприз приехал. Я уж думала, тебя придется выманивать из твоего Берлина с помощью международного ордера на арест. Гермиона уже скинула свой бомбер, откидывая его на диван, и позволила Джинни коснуться своей щеки — мимолетный жест, который был единственным признаком того, что в этом теле еще осталось что-то живое. — Не стоит, Джин, мой контракт в Берлине закончен, а значит, пришло время возвращаться, — ответила Гермиона, бросив холодный, колючий взгляд через плечо на Драко, который так и остался стоять у двери. Гарри стоял у камина, и в его руках бокал с огневиски опасно наклонился, рискуя залить старый ковер Блэков. В его взгляде, за стеклами круглых очков, метался целый вихрь эмоций: от жгучей обиды друга, которого бросили без объяснений, до профессионального благоговения аврора перед легендой. Он видел перед собой не ту девочку, что когда-то помогала ему с домашним заданием по трансфигурации. Он видел человека, чьи плечи стали шире от постоянного ношения брони, чьи глаза больше не искали одобрения. Гарри хотел спросить о многом: «Где ты была? Почему не отвечала? Ты в порядке? Кто научил тебя так смотреть сквозь людей?» Но миллион этих вопросов застрял в горле комом. Под её ледяным прищуром Поттер — Избранный, Главный аврор — внезапно почувствовал себя мальчишкой, который не выучил урок. Он не узнавал её. Эта Гермиона пахла не старыми книгами, а опасностью и порохом, и Гарри впервые в жизни не знал, как к ней подступиться. Рон, наконец, обрел дар речи, хотя его голос звучал сипло: — Гермиона... Ты... ты даже не ответила на мое письмо о свадьбе Джорджа. Ты просто исчезла. Она перевела на него взгляд. Холодный. Пустой. Такой, каким смотрят на отчеты о расходах. — Письма — это слабость, Рональд. Они оставляют след, который мне не нужен, — отчеканила она, и её голос прозвучал как щелчок предохранителя. — К тому же, у меня не было времени на семейные хроники Британии. В Германии преступники чуть более изобретательны, чем в Косом переулке. Рон наконец захлопнул рот, но лишь для того, чтобы судорожно сглотнуть. Он переводил взгляд с её тяжелых армейских ботинок на портупею, плотно облегавшую грудь, и обратно, словно надеялся, что это какой-то морок, вызванный паленым огневиски. Его лицо медленно заливалось краской — то ли от возмущения, то ли от того, что он просто не знал, как реагировать на эту новую, пугающе сексуальную и одновременно смертоносную версию Гермионы. — Гермиона... — выдавил он, наконец, срываясь на фальцет. — Ты... ты надела на себя оружейные ремни? Ты вообще в своем уме? Это Лондон, а не оперативный штаб в Дюссельдорфе! Джинни, стоявшая чуть в стороне, не выдержала и громко хихикнула, прикрывая рот ладонью. Её забавлял этот контраст: оцепеневшие от ужаса и восторга мужчины и Гермиона, которая выглядела так, будто пришла сюда не пить чай, а проводить допрос с пристрастием. — Ой, Рональд, замолчи, — сквозь смех бросила Джинни, подходя к подруге и бесцеремонно поправляя один из ремешков на её плече. — Тебе просто непривычно видеть женщину, которая может вырубить тебя одним взглядом, даже не доставая палочки. Посмотри на неё — она же выглядит потрясающе! Гермиона даже не шелохнулась от прикосновения Джинни. Она продолжала стоять, слегка отставив ногу, и в этой позе было столько хищной грации, что Гарри невольно сделал полшага назад. — Рональд, твое представление о «приличиях» застряло где-то в районе четвертого курса, — ледяным тоном отозвалась Гермиона, и её сарказм был таким густым, что его можно было потрогать руками. — В Берлине авроры не носят вязаные свитера. Мы носим то, что помогает выжить. И то, что напоминает окружающим об их месте в пищевой цепочке. Она бросила мимолетный взгляд на Драко, который всё ещё стоял у двери, зажатый между желанием подойти и страхом быть испепеленным на месте. Пэнси и Блейз переглянулись — в их мире жестов это означало крайнюю степень потрясения — и, не сговариваясь, синхронно опрокинули в себя остатки алкоголя. Горькая жидкость обожгла горло, но даже она не могла заглушить тот холод, что принесла с собой Грейнджер. Пэнси с грохотом поставила пустой стакан на столик и сделала шаг вперед. Она окинула Гермиону долгим, изучающим взглядом, задерживаясь на каждой пряжке её портупеи и на том, как уверенно та держит дистанцию. — Грейнджер, — голос Пэнси прозвучал неожиданно хрипло, — я видела много эффектных появлений в этом городе, но это возвращение я запомню надолго. Ты выглядишь так, будто готова сжечь этот дом вместе со всеми нами, и, честно говоря, я в восторге. Остальные затаили дыхание, ожидая от Гермионы очередной ледяной шпильки, но её реакция заставила комнату вздрогнуть. Ледяная маска на мгновение смягчилась, и в стальных глазах мелькнуло что-то похожее на признание. Гермиона медленно склонила голову в знак приветствия, и в этом жесте было столько достоинства, что он подействовал сильнее любого заклинания. — Твоя память всегда была твоей сильной стороной, Пэнси, — ответила она, и её голос впервые за вечер звучал без режущего сарказма, с глубоким, искренним уважением. — И я рада видеть, что за шесть лет ты не утратила своей проницательности. Между ними на мгновение повисла невидимая нить общего прошлого. Гермиона помнила всё: холодный ветер на Астрономической башне, отчаяние в глазах Драко и ту самую секунду, когда Пэнси, рискуя всем, прервала заклинание Обливиэйта, которое могло стереть личность Гермионы навсегда. Это было единственное, что Грейнджер не выжгла из своего сердца — долг перед той, кто спас ей душу. — В Берлине уважают тех, кто умеет принимать сложные решения в одиночку, — добавила Гермиона, бросив мимолетный, почти неуловимый взгляд на застывшего Драко. — Ты была той, кто научил меня этому уроку. Пэнси едва заметно вздрогнула, понимая, о чем именно говорит эта новая, стальная Гермиона. В её глазах промелькнуло облегчение — она поняла, что несмотря на весь лед, Грейнджер не забыла их прошлое. Драко всё еще стоял у двери, и это расстояние в несколько метров казалось ему непреодолимым рвом, заполненным битым стеклом. Он молчал, потому что любое слово сейчас казалось бы жалким, неуместным и слабым. В его груди клокотало настоящее безумие: гремучая смесь из удушающей вины, старой любви и нового, почти пугающего вожделения. Он не мог оторвать взгляда от её фигуры. Гермиона всегда была стройной, но сейчас она выглядела как идеально отточенный клинок. Жутко узкие черные джинсы облегали её бедра, подчеркивая сильные ноги воина, а черная водолазка не оставляла места для воображения, очерчивая каждый изгиб, каждый дюйм её тела, ставшего за эти годы чужим и одновременно до боли знакомым. Но больше всего его добивала портупея. Грубая кожа ремней, перетянувшая её грудь и талию, придавала ей вид человека, который всегда готов к бою. Это была не просто одежда — это была броня, манифест её недосягаемости. Она стояла в центре гостиной Гриммо, и от неё исходила такая мощная волна первобытной, хищной красоты, что у Драко кружилась голова. «Что они с тобой сделали в чёртовом Берлине?» — билось у него в висках. Ему отчаянно нужно было поговорить с ней. Объяснить её всё. Схватить за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть на себя не как на «паразита», а как на человека, который умирал все эти шесть лет. Но он видел перед собой не ту Грейнджер, которую можно было разжалобить или переспорить. Перед ним стояла машина войны, ледяной аврор, которая, казалось, могла сломать ему шею одним движением кисти, если он подойдет слишком близко без разрешения. Драко сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он видел, как она общается с Пэнси, видел её мимолетную нежность к Джинни, и это причиняло ему почти физическую боль. Она была льдом. Для мира она оставила только этот невыносимый холод и безупречный профиль, на который он готов был молиться. Гермиона, словно почувствовав его лихорадочный взгляд, медленно повернула голову. Она не удостоила его полноценным взором — лишь скользнула глазами по его фигуре, как по пустому месту, и поправила один из кожаных ремней на бедре. Этот жест, такой обыденный и в то же время вызывающий, заставил сердце Драко пропустить удар. — Малфой, — произнесла она, и её голос был тихим, направленным только в его сторону, — ты долго будешь стоять у входа. Ужин на Гриммо напоминал минное поле, прикрытое накрахмаленной скатертью. Джинни, единственная, кто чувствовал себя хозяйкой положения, расставила тарелки, но едва все сели за стол, атмосфера стала настолько густой, что её не мог прорезать даже самый острый нож для мяса. Гермиона сидела во главе стола — прямая, сосредоточенная, с безупречной осанкой воина. Она не сняла портупею, и кожаные ремни негромко скрипели каждый раз, когда она поднимала бокал бокал с огневиски и пила его как воду, когда другим нужна была передышка от алкоголя. — Ну же, Гермиона, — начал Гарри, откладывая вилку. Он больше не мог сдерживаться. — Шесть лет. Мы знали только, что ты в Германии, и то благодаря Джинни, которая молчала как партизан. Чем ты там занималась? Берлинский Аврорат — это ведь не просто патрулирование улиц? Гермиона медленно отрезала кусочек стейка, её движения были пугающе точными. — Мы занимались зачисткой «черных зон» на границе с Польшей, Гарри. Там, где магия до сих пор отравлена последствиями темных ритуалов семидесятых годов. Это была работа... весьма интересная. — Но почему ты не отвечала? — Рон подался вперед, его лицо раскраснелось. — Мы писали тебе сотни писем. Сначала каждую неделю, потом каждый месяц... Я даже пытался отправить тебе официальный запрос через министерство, но мне сказали, что твой уровень допуска выше, чем у главы нашего Департамента! Гермиона подняла на него взгляд — тот самый «ледяной» взгляд, от которого в Берлине преступники начинали чистосердечно каяться. — Потому что в моей жизни и моя работа требовала полной деперсонализации. Если ты думаешь, что после облавы на гнездо оборотней-наемников в Шварцвальде мне хотелось читать о том, какой сорт тыквенного сока подавали на свадьбе Джорджа, то ты сильно ошибаешься. — Деперсонализация... — Блейз Забини задумчиво пригубил вино, не сводя с неё глаз. — Звучит как изысканный способ сказать, что ты вырвала себе сердце, Грейнджер. — Я просто заменила его на то, что работает эффективнее, Блейз, — парировала она, даже не глядя на него. — И всё же, — вклинилась Пэнси, внимательно изучая шрам, едва виднеющийся из-под края водолазки на руке Гермионы. — Ходят слухи, что ты лично взяла «Мясника из Дрездена». Того самого маньяка, которого не могли поймать десять лет. Это правда? Гермиона замерла с бокалом у губ. В комнате воцарилась мертвая тишина. Только Джинни не перестала улыбаться. — Он больше не причинит вреда ни одному волшебнику, — коротко ответила она. — Это всё, что вам нужно знать. Драко, сидевший напротив неё, за весь ужин не проронил ни слова. Он не ел. Он только смотрел на неё, ловя каждое движение её губ, каждую смену интонации. Он видел, как она мастерски уходит от личных вопросов, как она выстроила вокруг себя крепость из фактов и сарказма. — Ты вернулась не только потому, что контракт закончился. Есть еще что-то, Грейнджер. Что-то, что заставило тебя снова ступить на эту землю, которую ты так презираешь. — вдруг тихо спросил Драко, перекрывая шум посуды. Его голос заставил Гермиону впервые за ужин по-настоящему замереть. Гермиона медленно повернула голову к нему. В её глазах на секунду отразилось пламя свечей, и на мгновение Драко показалось, что лед треснул, обнажая чистую, концентрированную ярость. — Есть вещи, Малфой, которые нельзя решить в Берлине, — произнесла она почти шепотом, и этот шепот был страшнее крика. — Некоторые из них будут рядом всегда. — Только Пэнси заметила радость в этих словах Грейнджер и подметила, что она обязана выяснить, — ваша очередь, рассказывайте, как у вас тут дела? — Гермиона ловко откинулась на спинку закидывая ногу на ногу и осмотрела всех. Рон дернулся, когда ледяной взгляд Гермионы сфокусировался на нем. Под этим прицелом он внезапно почувствовал себя так, словно его вызвали на ковер к самому Министру. Он кашлянул, поправил воротник рубашки, которая за ужином стала ему тесновата, и нехотя начал: — Ну, у меня... всё стабильно, — Рон попытался придать голосу бодрости, но вышло как-то тускло. — Я в Аврорате. В отделе по борьбе с незаконным использованием маглофобских артефактов. Помнишь, как мы мечтали об этом? Ну, вот я там. Он замолчал, ожидая хотя бы тени одобрения, но Гермиона лишь едва заметно приподняла бровь, продолжая покачивать ногой. Кожа её джинсов в тишине комнаты издала тихий, сухой скрип. — По сути, я женат на своей работе, — добавил он, пытаясь пошутить, но шутка повисла в воздухе. — С Лавандой мы расстались три года назад. Оказалось, что «герой войны» — это отличный титул для газет, но не самый удобный статус для семейного завтрака. Так что я... один. Живу в небольшой квартире над лавкой Джорджа. Там шумно, зато всегда есть с кем выпить по вечерам. Рон замолчал, ковыряя вилкой остатки ужина. В его голосе сквозила та самая горечь человека, который застрял в прошлом, в то время как мир вокруг него — и женщина напротив него — ушли на световые годы вперед. — Аврор, значит, — повторила Гермиона, и в её устах это звание прозвучало не как похвала, а как диагноз. — И как успехи в отделе артефактов, Рональд? Всё так же конфискуете самозаводящиеся чайники и кусачие кружки? Или в Лондоне наконец появилось что-то серьезнее детских шалостей? Рон вспыхнул. — Мы делаем важную работу, Гермиона! Мы защищаем маглов... — Воу-воу, я всего лишь пошутила, — Гермиона усмехнулась и оставляя стакан с огневиски подняла руки. Она перевела взгляд на Гарри, давая понять, что отчет Рона принят и сдан в архив. Рон потянулся к бокалу, его уши горели пунцовым цветом. Он был аврором, он ловил преступников, но сейчас чувствовал себя первокурсником, который провалил экзамен по зельеварению. Гарри прочистил горло, чувствуя, как на него переместился центр тяжести этого ледяного внимания. Он накрыл ладонью руку Пэнси, лежавшую на столе, и этот жест — уверенный, привычный — заставил Гермиону на секунду задержать взгляд на их переплетенных пальцах. — Я теперь Старший аврор, — начал Гарри, и в его голосе, в отличие от Рона, слышалась спокойная усталость человека, обремененного властью. — Бумажной работы больше, чем полевой, если честно. Пытаюсь реформировать систему протоколов, чтобы авроры не ждали разрешения на применение защитных заклинаний по полчаса. Гермиона кивнула, но в её глазах не отразилось интереса. Для неё, прошедшей берлинскую школу, где решения принимались за доли секунды, «реформа протоколов» звучала как перекладывание пергамента в пустом кабинете. — А Пэнси... — Гарри чуть улыбнулся, и его взгляд потеплел. — Она — главная причина, почему я еще не сошел с ума от этой бюрократии. Она работает в департаменте магических катастроф. Изучает темные заклятья, древние проклятия и то, что они делают с людьми. По сути, она восстанавливает тех, кого мои ребята находят в рейдах. Пэнси грациозно поправила манжет своего шелкового платья, не сводя глаз с Гермионы. — Если быть точнее, Грейнджер, я разгребаю тот хаос, который оставляют после себя «герои», — добавила она с легкой усмешкой. — Исправляю кривые проклятия, снимаю старую порчу с родовых поместий и пытаюсь понять, почему темная магия в последнее время стала... более изощренной. Гермиона долго смотрела на Пэнси, и на этот раз её сарказм остался при ней. — Тщательное изучение последствий, — произнесла Гермиона почти задумчиво. — Это достойное занятие, Паркинсон. Знать врага изнутри — единственный способ не стать его жертвой. Она сделала глоток огневиски, и её взгляд, миновав Блейза, который всё еще вальяжно улыбался, остановился на Драко. Тот сидел неподвижно, как изваяние. — Значит, Старший аврор и эксперт по темным искусствам, — подытожила Гермиона, и её голос снова стал острым, как скальпель. — Идеальный тандем для Лондона. Один ловит, другая лечит. Жаль только, что мир за пределами этого дома не такой стерильный, как ваши отчеты. Она перевела взгляд на Драко, и в комнате снова похолодало. — Ну а ты, Малфой? — она приподняла бровь, и портупея на её груди натянулась. — Чем занимается бывший наследник империи в свободное от... «случайных встреч» время? Драко выдержал её взгляд, не отводя глаз. В отличие от Рона, он не ерзал и не краснел. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой близости. — Я не стою в очередях Министерства, Грейнджер, — голос Драко прозвучал низко и твердо, с той самой уверенностью, которую дает только настоящий успех. — Я капитан и ловец «Татшилл Торнадос». Квиддич дает мне достаточно адреналина, чтобы не сойти с ума в этом городе по вечерам. Гермиона едва заметно хмыкнула, но он не дал ей перебить себя. — Но это скорее для души. Основное время я провожу в своей лавке в Лютном и тренировочных залах. Только теперь там не торгуют ядами из-под полы. Я занимаюсь поставками редчайших зелий. Мунго, ведущие клиники Франции, несколько госпиталей в Скандинавии — они все на моих контрактах. Если кому-то нужно зелье, рецепт которого считался утерянным в пятнадцатом веке, они идут ко мне. Он сделал паузу, и его губы тронула горькая, едва заметная усмешка. — Оказалось, что фамильные архивы Малфоев и моя... одержимость зельеварением могут спасать жизни, а не только разрушать их. Так что я теперь легальный поставщик надежды. Ирония судьбы, не назовешь иначе. Гермиона слушала его, не меняя позы, но Пэнси заметила, как её пальцы чуть крепче сжали стакан. Капитан команды, меценат, один из лучших зельеваров Европы... Это был не тот сломленный мальчик, которого она оставила шесть лет назад. Это был мужчина, который построил свою империю на руинах старой. — Капитан команды и спаситель жизней по контракту, — Гермиона наконец нарушила тишину, и её сарказм на этот раз был приправлен чем-то похожим на разочарование. — Ты всегда умел выбирать самые эффектные роли, Малфой. Ловец, за которым следят тысячи глаз, и тайный алхимик, от которого зависят жизни. Очень... в твоем стиле. Она сделала глоток, глядя на него поверх края бокала. — Но скажи мне, ловец... — она выделила это слово почти интимно. — Каково это — летать так высоко и знать, что внизу тебя всё равно ждет пустота твоего Мэнора? Или твои зелья умеют лечить и одиночество тоже? Драко не отвел взгляда. Он принял этот удар так, словно давно ожидал его — без защиты, без попытки уколоть в ответ. Он лишь чуть крепче сжал ножку своего бокала, и на его бледном лице отразилась тень спокойствия, которое бывает только у людей, потерявших всё самое важное. — Ты права, Грейнджер. Мэнор пуст, — тихо ответил он, и его голос прозвучал удивительно ровно. — Нарцисса умерла два года назад. Проклятие рода Блэков оказалось сильнее французских врачей. С тех пор в этом доме слышны только мои шаги. Он сделал небольшую паузу, глядя в глубину своего бокала, прежде чем снова поднять глаза на неё. — А что касается одиночества... Зелья тут бессильны. Но я и не ищу исцеления. Отношения — это слишком дорогое удовольствие для того, кто привык полагаться только на себя. Мне достаточно неба на поле и тишины в лаборатории. В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Слова о смерти Нарциссы заставили даже Рона на мгновение сочувственно замолчать. Гермиона смотрела на Драко несколько секунд — её взгляд оставался непроницаемым, но рука, державшая огневиски, на мгновение замерла, когда она услышала про Нарциссу. Она не сказала ни слова соболезнования. Сочувствие было роскошью, которую она оставила в Берлине. — По крайней мере, ты честен в своем поражении, Малфой, — коротко бросила она, обрывая эту нить. Разговор для неё был окончен. Она ловко перекинула ногу на ногу, и скрип кожи её портупеи снова вернул всех в реальность. Гермиона перевела взгляд на Блейза Забини, который сидел с видом человека, наслаждающегося театральной постановкой из первого ряда. — Ну а ты, Блейз? — она окинула его оценивающим взглядом, задерживаясь на его дорогом шелковом жилете. — Судя по тому, как ты сияешь, ты единственный, кто извлек из этого застоя в Лондоне максимальную выгоду. Младший заместитель министра... Кажется, Кингсли решил, что министерству не хватает капли слизеринского коварства в высших эшелонах? Забини вальяжно отсалютовал ей бокалом, его белоснежная улыбка была безупречна. — О, Грейнджер, ты же знаешь, коварство — это просто умение видеть возможности там, где другие видят правила, — пропел он. — Кингсли стареет, ему нужны люди, которые умеют договариваться с теми, с кем он сам брезгует здороваться. Я — мост между законом и... реальностью. Блейз на мгновение отставил в сторону свою обычную маску ироничного наблюдателя. Он бросил взгляд на Джинни, и в этом взгляде — к изумлению Гермионы — промелькнуло нечто настолько подлинное и глубокое, что это не вязалось с образом «политического хищника». — Но главная моя удача в этом Министерстве — это не кресло заместителя, — Блейз мягко улыбнулся, кивнув в сторону Джинни. — А то, что я оказался с этой невыносимой женщиной. Джинни в ответ лишь озорно подмигнула ему, пригубив свое вино. — Она всё еще играет за «Холихедских Гарпий», Грейнджер, — продолжил Забини, и в его голосе зазвучала неприкрытая гордость. — Наша главная звезда. Но когда она не занята тем, что вбивает квоффлы в кольца, она работает в Департаменте магических игр и спорта. Она — единственный человек в этом здании, который не боится открыто заявить Кингсли, что его новые реформы по безопасности на поле — полная чушь. Он на мгновение замолчал, и его тон стал серьезнее. — Знаешь, в моем мире всё покупается и продается. Но Джинни... она стала для меня чем-то вроде компаса. Она — единственная, кто не дает мне окончательно превратиться в бюрократическую машину. Мои чувства к ней — это, пожалуй, самое законное и чистое, что я когда-либо испытывал в этом сером городе. Гермиона смотрела на них, и внутри неё что-то едва заметно дрогнуло. Она знала об их союзе от Джинни, но видеть это воочию — видеть, как высокомерный Забини буквально тает от одного присутствия рыжеволосой ведьмы — было странно. Это была еще одна трещина в её представлении о том, что всё в Лондоне осталось прежним. — Джинни всегда умела находить огонь там, где другие видели только холодный расчет. Рада, что хотя бы у кого-то из вас честность в приоритете выше амбиций, — произнесла Гермиона, и её голос на этот раз прозвучал почти мягко, без привычного льда. Она снова откинулась на спинку кресла, и её взгляд невольно вернулся к Драко. Он сидел неподвижно, слушая признания друга, и Гермиона видела, как его челюсть едва заметно сжалась. Контраст между счастливым Блейзом и «побежденным» Малфоем был слишком разительным. — Итак, — подытожила она, обводя всех присутствующих взглядом. — Счастливые пары, успешные карьеры, пустые Мэноры и стабильное одиночество. Вы все так аккуратно расставили свои жизни по полочкам за эти шесть лет. Она сделала паузу, и в комнате снова воцарилась тишина, предвещающая что-то важное. Гермиона медленно откинулась на спинку кресла, ее портупея едва слышно скрипнула, натягиваясь на плечах. Она вновь закинула ногу на ногу, и этот жест в узких черных джинсах выглядел одновременно властным и вызывающим. Посмотрев на всех присутствующих — на их уютные жизни, на их маленькие драмы — она словно подвела черту под прошлым. Пэнси, которая весь вечер не сводила с нее пристального взгляда, наконец подала голос. Ее тон был вкрадчивым, почти светским, но глаза горели острым любопытством. — Что насчёт тебя, Грейнджер? — Пэнси изящно качнула бокалом. — Мы тут все как на ладони. А ты? Отношения? Какой-нибудь суровый немецкий коллега? Муж? Дети? Гермиона едва заметно дернулась. Это было мимолетное движение, которое заметила только Пэнси, наметанный глаз которой привык ловить малейшие трещины в чужих масках. В следующую секунду Грейнджер уже спокойно подняла руку к плечу, разминая его пальцами через плотную ткань водолазки, словно там ныл старый шрам. — Я предпочитаю не доверять себя никому, — ответила она. Ее голос был ровным, лишенным горечи, но в нем чувствовался металл, который не оставлял места для дискуссий. — В Берлине я научилась тому, что привязанности — это лишние переменные в уравнении, которое должно быть решено быстро. Моя жизнь принадлежит моей работе и моим целям. Она обвела взглядом стол, задержавшись на Драко. Он смотрел на нее, и в его глазах бушевало то самое «безумие в сердце». Он видел перед собой воина, который выстроил вокруг себя крепость. — К тому же, — добавила Гермиона с легкой, колючей усмешкой, — у меня слишком плотный график для того, чтобы кто-то ждал меня дома с ужином. Я сама себе и тыл, и фронт. Гермиона встала и достала из своего бомбер пачку сигарет. Она посмотрела на Джинни и спросила: — Можно? — Джинни улыбнулась и отрицательно помотала головой. Гермиона недовольно цокнула, но Джинни засмеялась и произнесла. Гермиона замерла с пачкой в руках, и это был, пожалуй, первый раз за вечер, когда её безупречный контроль дал сбой. Она медленно убрала сигареты обратно в карман бомбера, не сводя глаз с подруги. В гостиной Гриммо внезапно стало очень тихо, даже Рон перестал звякать вилкой о тарелку. Джинни сияла. Она перехватила ладонь Блейза под столом, и тот, обычно такой циничный и сдержанный, накрыл её руку своей, выглядя при этом непривычно взволнованным. — Я попросила тебя прийти не просто так, у меня есть новость, — повторила Джинни, и её голос дрогнул от счастья. — Гермиона... я жду ребенка. Мы ждем. Гермиона не двигалась. Несколько секунд она просто смотрела на живот Джинни, словно пыталась просканировать его своим аврорским зрением. Все в комнате затаили дыхание. Драко перевел взгляд на Гермиону, ожидая увидеть хоть каплю той прежней теплоты, которая всегда просыпалась в ней при новостях о семье Уизли. Гермиона медленно выдохнула. Она подошла к Джинни, и на её лице — впервые за шесть лет — отразилось некое подобие человеческой мягкости, хотя глаза всё еще оставались холодными. — Ребенок, — негромко произнесла Гермиона. Она протянула руку, словно хотела коснуться плеча подруги, но в последний момент отстранилась, сжимая пальцы в кулак. — В этом мире... это смелое решение, Джин. Она перевела взгляд на Забини. — Надеюсь, ты понимаешь, Блейз, что теперь твоя «стратегия выживания» должна стать абсолютной. Слизеринское коварство теперь будет работать на защиту чего-то более важного, чем кресло в Министерстве. — Я костьми лягу за них, Грейнджер, ты же знаешь, — ответил Блейз, и в его голосе не было и тени обычной иронии. Гермиона снова посмотрела на Джинни. В глубине её зрачков на мгновение промелькнула тень той самой «тайной причины», о которой она молчала. — Поздравляю, — наконец произнесла она. Это слово далось ей тяжело, словно она заново училась говорить на языке, который давно забыла. — Это... хорошая новость. Пожалуй, единственная хорошая новость, которую я услышала за последние месяцы. Она резко развернулась, её портупея снова натянулась. Эмоциональный момент был исчерпан, и она начала стремительно возводить стены обратно. — Я рада за вас, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Но мне нужно идти. Завтрашний день потребует трезвой головы. Когда она проходила мимо Драко, он заметил, что её руки, которые только что казались стальными, едва заметно дрожали. — Джинни беременна, Грейнджер, — негромко произнес он ей вслед, когда она уже была в дверях. — Жизнь продолжается, несмотря на твои берлинские ледники. Неужели это тебя совсем не трогает? Гермиона остановилась в дверном проеме, наполовину скрытая тенью коридора. — Жизнь продолжается только для тех, кто может себе это позволить, Малфой, — бросила она, не оборачиваясь. — А для остальных это просто затянувшийся обратный отсчет.