С возвращением | Аврор Грейнджер

Запах старой кожи, дорогого табака и горьких трав всегда действовал на Драко успокаивающе, но не сегодня. Он сел в глубокое кресло, даже не потрудившись сменить разорванную сорочку. На скуле наливался багровый синяк — память о ярости Гермионы. Виктор Крам молча налил три стакана бренди, передав один Пэнси, а другой поставив перед Драко. Виктор остался стоять у камина, его массивная фигура заслоняла огонь, отбрасывая длинную тень. Драко долго смотрел на янтарную жидкость, прежде чем поднять взгляд на Пэнси. Та сидела напротив, нервно крутя на пальце фамильный перстень Паркинсонов. — Пэнси, — голос Драко был сухим, как пергамент. — Ты знала. Почти всё это время. Пэнси вскинула голову, в её глазах на мгновение вспыхнул вызов, который тут же угас. — Почему ты не сказала мне о дочери? — Драко подался вперёд, и в его голосе прорезался опасный свист. Стакан в руке Драко треснул, но не разбился. Пэнси вздрогнула, но не отвела взгляд. — Потому что я обещала, Драко, — выдохнула она, и её голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Я дала ей магическую клятву. Когда она убила Шрейбера в Дрездене, Крам дал мне адрес Грейнджер, — Виктор сделал глоток, — я пришла к ней и застала её в ранах после той ночи. Тогда из спальни я услышала голос. Только тогда я узнала о Каси и Гермиона попросила меня молчать. Драко медленно разжал пальцы, и треснувшее стекло жалобно звякнуло о столешницу. Ярость, которая секунду назад готова была разнести кабинет в щепки, внезапно сменилась тяжелой, свинцовой пустотой. Драко перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Виктора. Крам уже стоял у камина, его массивная фигура казалась высеченной из темного камня. Он не отводил глаз, принимая на себя всё давление малфоевского гнева. — А ты, Виктор? — негромко спросил Драко. — Ты нашел её первым. Ты знал адрес. Ты был с ней рядом всё это время. Почему ты не прислал мне хотя бы короткую записку? Ни единого знака. Крам медленно поставил стакан на каминную полку. Его низкий, рокочущий голос заполнил тишину кабинета. — Потому что я слишком уважал её, Малфой, — просто ответил болгарин. — Я видел, как она выгрызала свое право на жизнь в Германии. Я помог ей. Я видел, как она превращалась из сломанной девочки в война, способного прикончить такого наемника, как Шрайбер. Она доверилась мне именно потому, что я не задавал вопросов. Крам сделал шаг вперед, и в его взгляде промелькнула тень сочувствия, смешанного с жесткостью. — Я не мог позволить себе влезть в её жизнь так сильно, чтобы притащить тебя туда против её воли. Я видел её боль, Малфой. Она считала, что ты её предал. Для неё ты был угрозой страшнее, чем все немецкие охотники за головами. Если бы я связался с тобой, я бы предал то единственное, что у неё осталось — доверие. Драко горько усмехнулся, проводя рукой по лицу, задевая разбитую скулу. — Доверие. Значит, я был единственным, кому нельзя было доверять. — Ты был тем, чье имя заставляло её руки дрожать даже через шесть лет, — отрезал Крам. — Я защищал её. И если бы это значило, что ты никогда не увидишь дочь — я бы пошел на это. Моя верность была на стороне Грейнджер. Но сегодня моя верность была на стороне Каси, которой нужен был отец. Драко закрыл глаза, чувствуя, как стены кабинета давят на него. Весь его мир, вся его гордость и власть оказались бессильны перед тихой верностью его друзей женщине, которую он сам когда-то потерял по глупости. — Теперь это не имеет значения, — Драко выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемой маской. — Вы оба сделали то, что считали нужным. Но теперь они в Мэноре. И в этот раз я не дам ей повода сомневаться в том, на чьей стороне моя верность.

***

Первые лучи холодного мартовского солнца пробивались сквозь тяжелые гардины, расчерчивая пол спальни золотистыми полосами. Драко так и не сомкнул глаз. Он сидел в глубоком кресле у изножья кровати, наблюдая, как в утреннем свете светлые пряди Каси кажутся почти белыми — точная копия его собственных в этом возрасте. Когда девочка зашевелилась и медленно открыла глаза, Драко мгновенно выпрямился. Первым делом он коротким, бесшумным взмахом палочки наложил на Гермиону Muffliato — заглушающие чары, чтобы ни один звук не потревожил её глубокий, болезненный сон. Каси сонно моргнула, фокусируя взгляд на фигуре Драко. В её глазах не было страха, только детское любопытство, смешанное с узнаванием. — Доброе утро, — Драко мягко улыбнулся. Эта улыбка, непривычная для его обычно холодного лица, преобразила его, сделав взгляд теплее. — Как ты себя чувствуешь, Каси? Девочка приподнялась на локтях, потирая глаза крошечным кулачком. Она посмотрела на спящую рядом мать, чье лицо наконец-то разгладилось во сне, а затем снова перевела взгляд на Драко, который опустился на пол рядом с постелью. — Плечо... почти не чешется, — прошептала она, прислушиваясь к своим ощущениям. — И внутри больше не горит. Драко кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное, щемящее тепло. — Теперь тебе будет становиться только лучше. Здесь тебя никто не обидит, обещаю. Каси внимательно посмотрела на его изорванную сорочку и синяк на скуле, который к утру стал темно-лиловым. Она протянула руку, словно хотела коснуться его лица, но замерла на полпути. — Кто ты? — Он видел светло-серые глаза, которые рассматривали его, — Ты — мой папа, которому мама так и не отправила письмо? — Драко свёл брови, наблюдая за тем, как девочка взяла свою игрушку в виде плюшевого зайца, которую Крам взял из их квартиры и расстегнув молнию на его спине достала сложенный пергамент. Драко замер. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отсчитывая секунды оглушительной тишины, воцарившейся в комнате. Заглушающее заклинание, наложенное на Гермиону, теперь казалось ему куполом, отгораживающим их от всего мира. Он смотрел на крошечные пальчики Каси, сжимающие пожелтевший, потертый на сгибах пергамент. Этот клочок бумаги, спрятанный в утробе плюшевого зайца, хранил в себе тайну, которую Гермиона оберегала ревностнее, чем собственную жизнь. — Я... — Драко сглотнул вставший в горле комок. Голос предал его, прозвучав хрипло и неуверенно. — Да, Каси. Я тот, кому предназначалось это письмо. Он медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руку. Девочка, внимательно всматриваясь в его лицо своими серыми, так похожими на его собственные, глазами, вложила пергамент в его дрожащую ладонь. Она не боялась. В её взгляде было лишь бесконечное, чистое детское любопытство и тень той мудрости, которую она, должно быть, унаследовала от матери. Каси снова прижала к себе зайца и улеглась на подушку, наблюдая за Драко. Тот осторожно, словно боясь повредить хрупкую реликвию, развернул письмо. Запах старого пергамента смешался с едва уловимым ароматом сушеной лаванды — любимым запахом Гермионы. Почерк, обычно безупречный и каллиграфический, здесь был неровным, размашистым, местами буквы сливались, а в нескольких местах виднелись засохшие следы от слез. Драко начал читать, чувствуя, как с каждым словом мир вокруг него рушится и восстает из пепла заново.

«Драко,

Я пишу это, сидя на полу в крошечной квартире в Мюнхене.

За окном идет дождь, и город кажется серым и чужим.

Но здесь, внутри, тепло. И тихо.

Это самая удивительная тишина, которую я когда-либо слышала.

Два дня назад я родила.

У нас дочь, Драко.

Я назвала её Кассиопея.

В честь твоего созвездия.

В честь той части тебя,

которую я любила больше всего — той, что тянулась к свету,

несмотря на окружающую тьму.

Она родилась на рассвете, и первое, что я увидела,

были её волосы — темно-рыжие и лишь серебристо-белые пряди,

как лунный свет.

И её глаза... Драко, они серые. Твои глаза.

Я должна ненавидеть тебя.

За ту ложь, за Асторию, за то, что ты позволил мне уйти.

Я должна ненавидеть твою кровь в её жилах.

Но когда я держу её на руках,

когда чувствую её дыхание на своей коже...

вся ненависть испаряется, оставляя только невыносимую, жгучую боль.

Я знаю, что ты ищешь нас.

И я молю Мерлина,

чтобы ты никогда не нашел нас здесь, потому что я не смогу удержаться.

Я не отправлю это письмо. Никогда.

Оно останется здесь, как доказательство моей слабости и моей любви.

Я не могу позволить тебе войти в её жизнь.

Я научу её быть сильной, быть Грейнджер.

Я защищу её от всего — от проклятий, от войны.

Но сегодня... только сегодня, пока она спит в этой старой колыбели...

я позволю себе представить, что ты здесь.

Что ты держишь её на руках и улыбаешься так,

как улыбался мне в Выручай-комнате.

Она прекрасна, Драко. И она — это лучшее, что мы когда-либо создали. Да благословит тебя Мерлин, где бы ты ни был.

С любовью, твоя Гермиона. 19 сентября 2004 г.»

Драко дочитал последнюю строчку, и пергамент выпал из его ослабевших пальцев на одеяло. Он закрыл лицо рукой, чувствуя, как сквозь пальцы пробиваются горячие слезы. Шесть лет. Шесть лет этот клочок бумаги хранил истину, которая могла бы изменить всё. Шесть лет Гермиона несла этот груз одна. Каси зашевелилась на кровати. Она приподнялась и, протянув руку, осторожно коснулась мокрой от слез щеки Драко. — Ты плачешь? — прошептала она. — Письмо... оно плохое? Мама говорила, что слова могут ранить сильнее, чем заклинания. Драко опустил руки и посмотрел на неё сквозь пелену слез. На его лице, израненном яростью Гермионы и бессонной ночью, теперь сияла улыбка — изломанная, болезненная, но самая искренняя за многие годы. — Нет, Каси, — он перехватил её крошечную ручку и прижал её к своим губам. — Письмо... оно прекрасное. Это самое лучшее письмо, которое я когда-либо читал. Оно просто... опоздало. На целую вечность. — Но я не видела тебя раньше, если бы я увидела, то отдала бы его тебе. В этот момент Гермиона, спавшая под Muffliato, судорожно вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, её рука инстинктивно потянулась к тому месту, где должна была лежать Каси. Заглушающее заклинание начало ослабевать, и мир за пределами их маленького кокона снова начал прорываться внутрь. Каси подвинулась к краю кровати, глядя на Драко сверху вниз. В её взгляде не было детской наивности — только горькая, не по годам взрослая печаль, которую она впитала вместе с воздухом мюнхенских квартир. — Ей всегда больно, — прошептала девочка, и её пальчики, всё ещё лежавшие на щеке Драко, дрогнули и она убрала их. — Мама думает, что я сплю, когда она меняет бинты. Но я слышу, как она дышит. И я видела... видела шрам у неё на боку, когда мы бежали из Дрездена от Ганса. Она прижала плюшевого зайца к груди, и её нижняя губа едва заметно задрожала. — Мне так жаль, что она всегда в новых шрамах. Я так хотела бы хоть раз увидеть маму без крови. Чтобы она просто смеялась и не оглядывалась на дверь. Эти слова ударили Драко сильнее, чем любой физический выпад Гермионы в Боевом зале. Внутри него словно провернули каленый нож. Каждое слово ребенка было приговором его отсутствию. Сердце Малфоя, и без того надтреснутое после чтения письма, окончательно раскололось, осыпаясь острыми осколками где-то под ребрами. Он подался вперед, сокращая расстояние, и серьезно, без тени привычного превосходства, посмотрел дочери в глаза. — Кассиопея, послушай меня, — его голос вибрировал от сдерживаемой клятвы. — Я обещаю тебе. Я клянусь самой магией этого дома и своей жизнью: больше ни одна капля крови от чужих рук не упадет с твоей мамы. Никто и никогда больше не посмеет оставить на ней ни единой царапины. Теперь я её щит. И твой тоже. В этот момент Muffliato окончательно развеялось. Гермиона резко распахнула глаза, почувствовав пустоту на месте, где должна была лежать дочь. Она подскочила, её взгляд заметался по комнате, пока не остановился на Драко, сидящем на полу, и Каси, склонившейся к нему. Она увидела пожелтевший пергамент у его ног. Увидела слезы, которые он даже не пытался скрыть. И самое страшное — она увидела, как её дочь доверчиво тянется к человеку, от которого Гермиона бежала шесть лет. Драко не шевельнулся. Он остался сидеть на холодном полу, чувствуя себя так, словно его только что вывернули наизнанку и оставили под ледяным дождем. Он медленно подался вперед и опустил подбородок на край матраса, оказываясь на одном уровне с ними обеими. В его взгляде, устремленном на Гермиону, не было ни капли того высокомерия, которое она привыкла видеть в Малфоях. Только обнаженная, пульсирующая боль и безмолвное «прости», которое не способно было перекрыть шесть лет ада. Каси, почувствовав пробуждение матери, мгновенно переползла к ней. Она прильнула к Гермионе, обвивая её шею тонкими руками и пряча лицо в изгибе её плеча. Гермиона автоматически обняла дочь, прижимая её к себе с такой силой, будто Каси была единственным якорем, удерживающим её в реальности. — Драко... — снова выдохнула она, и её глаза наполнились слезами, когда она увидела, как он смотрит на них. Он просто положил свою ладонь на кровать, в нескольких сантиметрах от руки Гермионы, но не осмелился коснуться её. Он посмотрел на Каси, чьи серебристо-рыжие волосы рассыпались по груди Гермионы, и его сердце снова пропустило удар. Он наконец решился и накрыл руку Гермионы своей ладонью. Его кожа была горячей, живой, и это прикосновение стало для неё точкой невозврата. Гермиона не отстранилась. Она лишь закрыла глаза, позволяя первой слезе упасть на её щеку.