The Fall of Icarus

and i can't stop this sinking feeling

watching you do this damage to yourself,

knowing i can't help.

//

      У Пети крылья на рукавах, глупые пёрышки на синем костюме. В новом шоу совместный номер с Аделией. Что-то немного трагичное, звучащее прошлым, напоминающее о пройденном пути.       Пете нравится. Он падает на колени, держит Аделю за руку. Номер не ощущается сложным, но пробивает что-то полузабытое в сердце. Приятное чувство, немного колющее, с такой меланхоличной ностальгией. Иногда Пете до сих пор кажется, что Олимпиада была где-то в другой жизни, случилась с кем-то другим. Время слишком быстро идёт, время всё растворяет в лёгком, грустном тумане.       Это уже не первый город тура с шоу Этери Тутберидзе. Усталость всё же заставляет быть немного легче, мягче к себе. Сердце кажется очень спокойным. Всё стало правильным, каким-то очень стабильным, знакомым. Петю окружают люди, которых он знает уже очень давно, другие фигуристы, с которыми порой бывает весело проводить вместе время. В каждом городе Петя всегда старается не сидеть в своём номере, а гулять, выходить, видеть чужие улицы и встречать людей. Уцепить в каждом новом месте частичку людской любви, новое впечатление.       От Хабаровска немного кружится голова. Резкая смена часовых поясов очень выбивает из колеи. Но Петя всё ещё слишком бешеный, когда дело касается фигурного катания. Он остаётся непримиримым, упрямым, он вытаскивает из себя все последние силы и продолжает выкладываться в каждом шоу.       Сегодня сил резко стало ещё меньше. Гуменник уже хорошо научился это скрывать. Он заканчивает совместный номер с Петросян — плавные движения рук, серьёзные и спокойные лица, сдержанность и короткая улыбка. Всё близится к концу. Лёгкая тревога почему-то подступает к горлу, когда Петя сжимает за руку Мориса и Лизу Туктамышеву на финальных поклонах. Дышать немного тяжело, будто дыхание снова сбилось, будто тело готовится куда-то бежать и сражаться. Петя улыбается, он машет зрителям, он старается выглядеть счастливым и невозмутимым. Привычное размеренное спокойствие остаётся на лице, пока сердце бьётся в ярости. Бам-бам-бам под рёбрами, бьёт по вискам. Шоу кажется бесконечным, шум давит и вдруг становится мучительным, невыносимым.       Что-то разламывается, бьёт тонкими острыми иглами. Странное предчувствие, жуткое. Один из первых Петя уходит за кулисы, в этот раз недолго задержавшись на льду. В руках — пакеты, цветы и подарки от зрителей, в руках — любовь людей, которой уже не хватает места. Петя щурится, прячась от яркого света в коридорах.       Тишина в его работе — это редкость и, кажется, стены и комнаты арены сейчас особенно наполнены голосами и звуками. Но что-то не так.       — Жесть, ну и кошмар…       — Правильно, что я никогда эти сальто назад не прыгал.       — Да кто угодно, но не он, как так…       Петя слышит эти разговоры, эти странные фразы, что невольно цепляют внимание. Парни в раздевалке что-то бурно обсуждают между собой, пока Петя, потерянный и уставший, сидит в стороне. Приходится снова включиться в реальность, нахмуриться и спросить:       — Хэй, вы о чём? Что случилось?       А сердце словно уже давно знает ответ. Наверное, поэтому бьётся так быстро.       — Ты не слышал? — Макар удивляется. Он оборачивается и смотрит на Петю, пока руки торопливо снимают рубашку с вешалки.       — Петь, там Илья Малинин… Упал на льду. Сильно, — добавляет Морис и подходит поближе к Пете. Тихие слова, чуть взволнованные.       — Да, повсюду уже эти видео… Жуть, — слышен Траньков. Страх и липкое отстранение в голосе.       Кажется, что мозг в эту секунду перестает функционировать, дыхание останавливается, мир вокруг снова тонет. Петя не понимает, не верит. Он напрягается, вскакивает с места, чтобы дойти до своего шкафчика, достать телефон, разблокировать экран и… Все новостные каналы, все группы и все соц. сети. Видео, фотографии, с разных ракурсов. Очень испуганные люди, слова, статьи журналистов. Все препарируют эту травму, все исследуют, публикуют, рассуждают, кричат в слезах.       У Пети дрожат руки.       Вдох, выдох. Он прислоняется к своему шкафчику, сохраняет спокойное лицо. Кожа давно побледнела. Страшно так, что испуг остаётся тошнотой в глотке, бешеным грохотом сердцебиения, нервной дрожью во всём теле.       Петя не переодевается, ничего не говорит, не прощается. Он уходит — быстро, с какой-то совершенно раненой решимостью покидает раздевалку. Спрятаться, уйти, не видеть чужих глаз, не слышать вопросов. Чужие напуганные разговоры давят ещё больше. Пальцы на ходу листают переписку. Пока Петя выступал на шоу, от Ильи пришли сообщения. Они ярко загорелись приятным «прочитано». Но под знакомым ником светится «был в сети в 17:55». Три часа назад.       Что случилось за эти три часа? Время, которое Петя провёл на льду, горел, выступал на этом идиотском русском шоу в Хабаровске. Пока Илья разбивался там, где-то далеко отсюда, среди незнакомого японского мира, в чужом пространстве. Петя прячется на одной из отдалённых лестниц. Здесь меньше людей, люди редко проходят мимо. Он садится на одну из нижних ступенек. Взгляд вновь падает в телефон. Сообщения Илья такие милые, совсем очаровательные. Петя читает, но все слова вызывают не улыбку — только боль. ilia_quadg0d_malinin woke up in the morning with an urge to kiss you, what do i do? 17:46                  прочитано tomorrow is your birthday. you’re not going to celebrate? 17:46                  прочитано ilia_quadg0d_malinin now we’re closer to each other than we’ve been since the Olympics. Tokyo and Vladivostok are close to each other, aren’t they? wow 17:55                  прочитано       Писать что-то — глупо. Петя знает, что не получит ответа. Он с трудом, в отчаянии пытается представить, где сейчас Илья — в какой больнице, как выглядят его палата и его врачи.       Хочется себя истерзать, хочется разломать себе рёбра, сердце вырвать — лишь бы эта боль и тревога закончились. Петя убирает телефон в сторону, наклоняется, закрывает лицо руками. Он сжимается, пока всё внутри дрожит, а вдохи становятся рваными и короткими. Мир вокруг начинает казаться приглушённым, туманным и медленным, будто воздух вокруг закончился, все ощущения мерзко притупились. Вода боли и тяжести заливает собой всё, каждую сломанную деталь внутри, все кровавые, тронутые чужими руками фрагменты.       Илья, падающий на льду, ударяющийся, разрушенный. Эта картинка слишком быстро, слишком легко в память встроилась, пробила сразу все защиты, проникла повсюду. Петя добивает себя — он пытается представить себя на месте Ильи. Неудачный кувырок, пошатнувшееся движение, мир, кружащийся перед глазами. Кажется, что если Илью в мыслях заменить на самого себя, если себе позволить страдать, а не ему, — то реальность починится. Но ничего не выходит, ничего не случается. В Японию не перенестись по щелчку пальцев, чужую боль себе не забрать. А Петя бы хотел — он бы эту боль проглотил без остатка, не пережевав, не поморщившись. Он бы всего себя переломал, лишь бы только Илью подхватить в свои руки, крылья ему вернуть.       — Петя? Ты чего тут? — высокий голос, женский. Петя не сразу узнаёт. Он поднимает голову и видит перед собой маленькую, уставшую Аделию.       — А… я… не знаю… я… — слова не хотят выговариваться, язык вязнет в пустоте.       — Мы все тебя обыскались, — мягкая улыбка, голос, как нежный звон. Аделя садится рядом с Петей на одну ступеньку, уголки её губ растягиваются в неловкой, чуть нервной улыбке.       В голове сразу скользят и выстреливают февральские воспоминания. Разговоры друг с другом, попытки поддержать, помочь. Петя всегда старался оставаться опорой. Такой сильный, невозмутимый, пуленепробиваемый. Теперь он просто ломается.       Слов нет, только потерянное молчание. Гуменник ничего не говорит, он зачем-то с тревогой снова смотрит в экран телефона. В вертикальном пиксельном видео крутится и падает, крутится и падает без конца знакомый силуэт в оранжевом костюме.       — Знаешь, иногда чужая боль может быть для нас болезненнее, чем своя собственная… — тихие и очень аккуратные слова, будто кроткое дуновение, прикосновение к окровавленному лезвию. Аделия очень осторожно начинает говорить, когда невольно замечает на чужом экране телефона повторяющуюся катастрофу.       Петя молчит. Он суетливо блокирует экран, убирает телефон в сторону. Тяжелая голова почти падает на собственные колени.       — Илья… Он очень сильный парень, очень стойкий. Он со всем справится, — продолжает говорить Петросян, взволнованно и долго подбирая слова. Она чуть поворачивается, чтобы посмотреть на Петю. Её рука останавливается на чужом плече в очень нерешительном, но мягком прикосновении.       Петя вздрагивает и сжимается сильнее. Он поднимает голову, смотрит в чужие глаза с каким-то раздражённым, болезненным несогласием.       — Справится? Хах… Нет, он не должен с таким справляться, понимаешь? Никто не должен. Этого не должно было случиться, нет, не с ним, нет… — и голос затихает, слова тонут. Петя окончательно теряется, кажется, будто кто-то вырвал изнутри броню, снял доспехи, которые защищали всё это время. Железный, недосягаемый человек разбивается.       Аделия выдыхает шумно, нервничает и больше не знает, что стоит сказать. Всех слов теперь мало, все они — будто неправильные, слабые. Она поглаживает Петю по плечу — несколько коротких движений, лёгких, почти напуганных.       — Петя, я уверена, что у Ильи прекрасная команда врачей, хорошие условия и возможности. Он быстро встанет на ноги, он очень сильный…       — Сильный? Я не уверен, я… Мне всегда казалось, что сила — это ресурс, а не качество. И… Илья… То, как он живёт, то, с чем он справляется каждый день, то, через что он прошёл… Это не так легко, понимаешь? Он сильный, но невозможно оставаться сильным бесконечно, — слова сыплются, как песок где-то в коробке мыслей. Петя уже не может замолчать, он говорит, говорит — дрожащим голосом, с паузами, глядя не на Аделю, а куда-то в сторону.       — Я понимаю, Петя. Чёрт, мне так жаль, правда…       — Я знаю, как он устал, знаю, как ему тяжело… Я понял это, когда мы… — Петя замолкает ненадолго, не решаясь, подбирая слова. — когда мы сблизились на Олимпиаде.       Аделия вздыхает. Она чуть отворачивается, глядя с лестницы куда-то вдаль коридора. Людей вокруг мало, но иногда кто-то проходит мимо. Здание всё ещё наполнено шумом и нескончаемой суетой.       — Да, я заметила тогда, в феврале, что вы… много общаетесь, — и вновь неловкая, полная напряжения улыбка одними губами.       Петя усмехается в ответ. Он сдерживает в себе вопросы, не спрашивает, как много Аделия уже поняла и как давно стала догадываться. Сейчас не до этого.       Густое молчание остаётся между ними. Тревожное, немного неловкое. Петросян не знает, что стоит сказать, как поддержать. Растерянность и смущение валится ей на плечи. Они с Петей не настолько близки и дружны, чтобы лезть друг другу в души, чтобы переходить невидимые границы.       Она только поднимается на ноги, выпрямляется. Взгляд сверху вниз, громадное сочувствие во взгляде.       — Петь, чтобы ни случилось, Илья не один. Всё наладится, правда. Поверь мне. Как ты мне как-то сказал на Олимпиаде? Лети к солнцу? Илья ещё обязательно достигнет своего солнца. И ты тоже, — наконец, говорит Аделия. Она протягивает Пете руку — открытая ладонь, поддержка.       Петя не отвечает — в нём уже закончились слова. Он только подхватывает чужую руку и с трудом поднимается на ноги.       — Пойдём. Ребята ждут нас в автобусе.

* * *

      Утром одиннадцатого апреля Петя чувствует себя совершенно раздавленным. Будто в этот раз замбони проехалась не по льду на катке, а по телу. Вставать не хочется, глаза не открываются.       Ночью Петя не выдержал, отправил несколько сообщений. Надеялся, что, может, утром Малинину всё же дадут телефон хотя бы ненадолго. Но нет, время его последнего онлайна так и не обновилось.

petr_og

Илья… мне так жаль, что всё это произошло

2:22                  не прочитано

надеюсь, что всё не так плохо. пожалуйста, напиши мне, как сможешь

2:22                  не прочитано

я с тобой

2:23                  не прочитано

      Проснувшись, Петя сразу проверяет переписку — и снова медленно разваливается, понимая, что все сообщения остались непрочитанными.       Только поднявшись с кровати и потерянно уткнувшись в телефон по пути в ванную, Петя замечает огромное количество уведомлений и сообщений, что никак не затихают. Чёрт. День рождения же сегодня. Как же не вовремя.       Последнее, чего Петя бы сегодня хотел — это огромное количество внимания по отношению к себе. Он вообще не очень-то любит этот праздник. Он ощущается очень непонятным, странным, неловким. Обычно Петя всегда празднует в окружении своей семьи — тортик с чаем, милые посиделки дома, ничего особенного. Но в этом году всё вышло как-то не так, нестандартно, неправильно. Весь сегодняшний день Петя проведёт в незнакомом пространстве, в дороге, уезжая из одного чужого города в другой. Из Хабаровска — во Владивосток.       Петя старается не рассматривать себя в зеркале. Глаза опухшие, лицо выглядит совершенно уставшим. Он принимает душ, старается соблюдать свою стандартную повседневность. Телефон гремит и вечно вибрирует от уведомлений и звонков. Петя отвечает только родителям. Остальные сообщения разберёт позже, нет сил. В автобус Петя садится одним из первых. Занимает место у окна, остаётся молчаливым и тихим. Голова пустая, мысли больше не кричат. Наоборот, теперь остаётся лишь какая-то совершенная растерянность.       Петя чувствует себя беспомощным и бесполезным. Он ничего не может сделать, ничего. Нельзя перенестись из России в Японию, нельзя бросить всё и уехать прямо сейчас, нельзя подвести команду шоу. Да даже если уедешь — в чём смысл? Петя не сможет заставить чужую боль исчезнуть. Он не врач, не целитель, не… а кто он вообще? Друг? Парень? Чёрт, чёрт. Думать о подобном особенно больно.       Тело автоматически нервно вздрагивает, когда ребята, зайдя в автобус, начинают радостно напевать знакомую мелодию. С днём рождения, Петя. Все поздравляют, улыбаются, коротко что-то желают. Петя напрягается, губы искажаются в совершенно неловкой улыбке. Спрятаться бы, уйти, стать невидимым. Так себе праздник, отвратительный день.       И ещё одна идиотская русская привычка пробуждается в Пете. Этот раздражающий, тревожный думскроллинг. Он постоянно листает новости, статьи. Все фотографии Ильи в ленте, все видео старается быстро проматывать — смотреть слишком невыносимо. Журналисты обсасывают травму и падение Ильи, как гадкие стервятники. Но Петя зачем-то всё равно читает все статьи. Кто-то уже начинает предполагать, сможет ли вообще Малинин после такой травмы продолжать карьеру. Кто-то анализирует причины, по миллисекундам разбирая всю механику его падения, рассматривая каждую мелочь в движениях.       Петя читает всё это, надеясь, бесконечно продолжая надеяться, что сам Илья сейчас не беспокоится обо всём этом. Надеясь на то, что он в порядке, он справится, до него не дойдут все эти гнусные новости, эти жуткие комментарии людей, вся эта чернота.       Гуменнику хочется сорваться с места и защитить Илью от любой боли, любой ненависти. Снова стать для него щитом, мягким плечом поддержки.       Когда автобус трогается, Петя листает в своём телефоне билеты до Токио. А ведь ещё виза, документы, дорога с пересадками из-за санкций… Нет, это невозможно. Это глупо.       Разве у Пети вообще есть право приезжать к Илье? Он даже не часть его семьи. У него нет права быть так близко. Гуменник думает об этом — снова и снова, снова и снова. Мысли такие липкие, вязкие, от них не выходит избавиться. Всю дорогу Петя перебирает каждую такую мысль, душит ими себя, задыхается. Любовь становится гирей, петлёй, затягивающейся на шее, бременем. Петя думает о том, что навсегда так и останется интрижкой с олимпийской деревни, мальчиком в переписке, тайным романом в сообщениях. На большее — права нет, нет возможности, на большее они оба не соглашались, не сближались так глубоко.       Ведь правда в том, что Петя — никто. Ему не ворваться к Илье в палату, не представиться его влюблённым парнем, не познакомиться с его родителями. Это смешно. Почему раньше он не думал о таком? Отрицал очевидную реальность. Травма Ильи становится неприятным триггером, тем, что разбивает розовые очки влюблённости. Резко, болезненно. Петя злится. Он ненавидит мир.       Путь между городами занимает долгие часы. Ненадолго Пете удаётся задремать, но это тревожный сон, поверхностный и нервный. И каждый раз, разлепив веки, Петя проверяет сообщения. Ищет среди уведомлений знакомое имя. Нет ничего. Только поздравления продолжают сыпаться одно за другим.       В отеле Владивостока Гуменник с трудом тащит свой чемодан. Мысли высосали из него все силы. Лицо бледное, мрачное, совсем вымотанное. Впрочем, почти все коллеги сейчас выглядят схоже. Дорога и разница часовых поясов окончательно всех измотала. Снова пустой отельный номер, незнакомая комната. Петя падает на кровать, слыша шаги и знакомые голоса в коридоре. Все тоже заселяются.       Веки тяжёлые. Организм потерял счёт времени. Города сменяются так быстро, что мозг уже с трудом осознаёт, где сейчас находится. Последние недели — это просто череда бесконечно сменяющих друг друга аэропортов, автобусов и гостиничных номеров. Гуменник снова тратит новые полчаса на бесполезное листание новостей и пожирающие мысли. Звонок с незнакомого номера телефона внезапно заставляет его очнуться.       — Алло. Да? Кто это?       — Здравствуйте. Извините, это курьер. Я доставил вам букет. Вы не могли бы спуститься на ресепшен?       — А? Да-да, конечно, сейчас спущусь.       Петя с тяжестью поднимается, выходит в коридор. Цветы от курьера — что ж, это не очень удивительно в такой день. Наверное, это от родителей или фан-клуба, что-нибудь такое. Правда обычно они всегда предупреждают заранее…       Гуменник забирает букет. Смущённая, но полная усталости улыбка, очень короткий диалог с курьером. И полная потерянность.       В руках — нежные белые лилии. Букет чистоты и невинности, искренность со сладким ароматом мягкой влюблённости. Тонкие белоснежные цветы с ярким запахом, вытянутые, крупные и такие красивые. Зелёные листья, смешанные с яркой белизной распущенных бутонов. Нет ни шуршащей упаковки, ни украшений, лишь это лаконичное и молчаливое внимание в аккуратной крафтовой бумаге.       Петя поднимается по лестнице назад, идёт по коридору к своему номеру, на ходу находя среди тонких, строгих цветов маленькую открытку. Белоснежный фон, слова, напечатанные ровным шрифтом с засечками: «С днём рождения, Петя! Мне жаль, что я не смогу быть рядом в этот день. Я тебя люблю.       

От И. М.

11.04.2026»

      Петя морщится от боли в груди. Тело снова забывает вдыхать воздух. Ноги становятся ватными. Сердце вспоминает о том, что значит бежать быстро.       Гуменник стоит, замерев на месте, смотрит в открытку и перечитывает вновь и вновь. Сознание отказывается верить. Илья? Он договорился об этой доставке заранее? Боже мой. Почему сейчас так хочется разломаться на осколки? Треск, треск. Все слова в открытке звучат в мыслях чужим голосом. Мягкие высокие ноты с очаровательным русским акцентом. А потом в памяти вновь мерцают кадры — Илья на льду, падающий, пытающийся встать. Всё смешивается в разуме между собой и болит, болит, не прекращает ранить.       — Хэй, Петя, ты чего тут? О, красивый букет! От фанатов? — чужой голос заставляет вынырнуть из-под толщи переживаний. Петя резко поднимает голову, улыбается Морису, что подходит поближе. Тот, видимо, вышел из своего номера.       — А? Да, от фан-клуба, ничего такого… — зачем-то уточняет Гуменник. Полная растерянность на бледном лице. Пальцы тревожно прячут открытку в глубине листьев букета. Морис выглядит немного счастливым, будто дорога нисколько не вызвала у него усталости. Он улыбается Пете и наклоняется к чужому букету, чтобы полной грудью вдохнуть яркий цветочный аромат. В следующую же секунду Морис отстраняется, чтобы очень громко чихнуть.       Петя улыбается.       — Не хочешь пойти прогуляться? Ты какой-то грустный сегодня, надо развеяться… — говорит быстро Квителашвили.       Гуменник кивает раньше, чем успевает осознать своё согласие.       — Ой, да. Я только букет оставлю.

* * *

      Бывают такие люди, которые, сами того не осознавая, выводят других из тяжёлых мыслей. Спасают — незаметно, легко, не считая это своей целью. Ты общаешься с ними вместо того, чтобы продолжать душить себя тревогой в одиночестве. Просто находишься рядом, слушая, ступая нога в ногу. И вдруг дышать становится немного легче. Голова становится более ясной. Вес боли ненадолго уменьшается.       Морис — такой человек. Он много болтает, шутит, задаёт кучу вопросов обо всём подряд. В первые полчаса Петя немного раздражается, ощущает себя колючей железной стеной, которую кто-то зачем-то продолжает тыкать палкой. Но это чувство быстро проходит. Петя рассказывает о том, как поступил в свой университет, как много раз сдавал экзамены, долго говорит про то, почему выбрал именно эту специальность. Разговоры о генетике и программировании заставляют его глаза светиться. Неясно только, почему Морису вообще интересно слушать о подобном, но он лишь продолжает разговор и задаёт новые вопросы. Разговор во время долгой поездки в такси.       Мыс Тобизина встречает их очень холодным сильным ветром, запахом морской свежести и бескрайней, запредельной красотой. Петя обожает природу, обожает чувствовать себя таким живым и таким крохотным. Обожает вспоминать о том, что это значит — быть частью этой огромной, невероятной планеты.       Морис снимает видео, фотографирует и улыбается.       Скалы, воздух, гигантское небо. Голова становится пустой.       У Пети грустная улыбка, уставшие глаза и растрёпанные волосы. Кожу слегка покалывает от весеннего острого ветра.       — Может не стоит так садиться? Ты осторожнее, ладно? — Морис искренне волнуется, когда Гуменник совершенно безмятежно садится на край скалы, свесив вниз ноги. Петя только тоскливо усмехается в ответ. Он смотрит вдаль, запоминая этот вид. Край земли — и кажется, что весь мир лишь остаётся позади. Лишь на одну секунду Петя задумывается о прыжке. Короткая мысль, мимолётная и опустошающая. Хочется утонуть, раствориться, отдать все свои чувства воде.       Квителашвили всё же садится рядом. Осторожно, немного сгорбившись, спрятав озябшие руки в карманы куртки.       — Жаль, конечно, что ты такой день проводишь здесь, в туре, вдали от дома. День рождения надо встречать с семьёй, с любимой… — Морис говорит это немного задумчиво, он рассуждает вслух и после замирает в паузе. — А у тебя, кстати, есть девушка? Петя сразу поворачивает голову, моргает пару раз в лёгком удивлении.       — Девушка? Эм-м-м… — и приходится расплыться в очень смущённой улыбке. Петя выглядит совсем стеснительным и скованным. Он опускает голову, долго молчит, стараясь подобрать слова.       — Девушки нет, но… думаю, я влюблён. Да. Но всё довольно… сложно.       Петя говорит очень осторожно, не совсем понимая, почему хочется ответить почти честно, почти открыто и искренне. Сказать всю правду будет неуместно, странно, но Петя ненавидит лгать. Он смотрит на Мориса, рассматривая чужой профиль и мысленно умоляя его больше ни о чём не спрашивать, не лезть под кожу, не просить подробностей.       Взгляд Мориса наполняется какой-то лёгкой меланхолией и пониманием. Он больше ничего не уточняет. Пожимает плечами, совсем легко похлопывает Петю по спине.       — Любовь — это всегда сложно, да? Если она искренняя и настоящая, — только отвечает Морис, в этот раз говоря как-то тихо. Он достаёт телефон, делает несколько фотографий. Молчание и пауза, долгая, заполненная мыслями. Петя не знает, о чём думает Морис в этот момент, не может даже предугадать. Не знает и то, что сказать ему в ответ. Остаётся только эта тишина, полная ветра вперемешку с лёгким шумом моря. Солнце садится, растворяясь в горизонте.       В груди — пустота, неясное спокойствие. Петя выдыхает, руки слегка дрожат то ли от холода, то ли от чувств.       — Пойдём. Здесь такой зверский ветер, ты простудишься, — и Морис поднимается, протягивает руку. Вновь — рука в руке, поддержка, чья-то близость.       Позже Петя возвращается в свой номер. Руки заледенели и губы обветрились, одежда пропиталась какой-то морозной свежестью и солью.       Гуменник замечает букет, оставленный в прозрачной вазе. Белоснежные лилии. Тишина комнаты и туманные мысли.       Телефон дрожит вибрацией, уведомлением. Петя сразу смотрит в экран, он видит лишь одно сообщение: ilia_quadg0d_malinin с днём рождения? прости, что так поздно 22:37                  прочитано