The Fall of Icarus

行かなくちゃ 君に逢いに行かなくちゃ

君の町に行かなくちゃ 雨にぬれ

つめたい雨が今日は心に浸みる

君の事以外は考えられなくなる

//

      Илье хочется драться. С миром, с кем-то, кто все эти линии судьбы выдумал, нити сплёл. Он уже несколько дней находится в японской больнице. И на место вины теперь пришла злость. В груди яростное животное, у него кровь кипит, когти острые и оставляют кровоточащие раны.       Илья злится на самого себя, злится на несправедливость, на то, что такое испытание снова свалилось на голову. Нет смирения, нет никакого спокойствия, только плотоядное желание кому-нибудь перегрызть глотку. Может, тому самому Богу, который все эти трудности посылает вновь и вновь. Или самому себе.       Здесь скучно, здесь так тяжело, что выть хочется. Запрещают долго использовать телефон, не дают читать, напрягать мозг и зрение. Малинин уже наизусть выучил свою палату, каждую чёрточку: круглую пожарную сигнализацию на потолке, белое скрипучее кресло у кровати, линии и мелкие царапины у деревянной тумбочки. Мозг у Ильи как всегда не может успокоиться, мысли постоянно быстрые и немного тревожные, внутренняя речь то и дело перескакивает с одной темы на другую. Как теперь там ребята, как шоу? Они продолжат без него? Он всех подвёл? Как там кошки? Когда домой? Почему еда здесь такая невкусная? Как там Петя? Где он сейчас?       Ещё больше Илья злится, когда приходят родители. От их обеспокоенных, сочувствующих взглядов никуда не спрятаться, а видеть это больно-больно и тяжело. В разрешённые часы посещения Татьяна и Роман приходят, смущённо разговаривая с японским персоналом. Ещё пару дней назад они прилетели в Токио так быстро, как только смогли, сняли номер в гостинице поблизости — и навещают Илью. Малинин и рад, что они рядом, и несчастлив от этого одновременно. Кажется, что от своей травмы он всем причинил неудобства — родители теперь жутко обеспокоенные, за Лизой и кошками пришлось экстренно просить присмотреть друзей. У коллег на шоу, у организаторов теперь тоже проблемы. И все фанаты, должно быть, тоже жутко расстроены. Илья чувствует, что своей глупой ошибкой всем доставил проблем. И ничего сделать с этим нельзя — только лежать здесь, беспомощный, бесполезный.       От японской речи у Ильи уже кружится голова. Хотя, может, это всё ещё последствия от удара об лёд. Малинин слушает радио, иногда просто оставляя его тихим фоном, а иногда вслушиваясь всерьёз. Он пытается запомнить хотя бы пару японских слов, очень смущённо выдает милым медсёстрам японское «аригато».       Иногда выходит занять себя мыслями. Илья старается выдумывать какие-то идеи: что-то для шоу, возможных программ, что-нибудь вроде сценариев. Раньше ему нравилось писать, нравилось сочинять истории. Он прячется в этот эскапизм, крутит в своей разбитой черепной коробке мысли о далёких несуществующих Вселенных, о странах с прекрасными эльфами, о сражениях с огромными драконами. Порой эти мысли звучат в голове иным голосом, голосом Пети — как тонкое воспоминание о его чтении, его голосовых, о нём самом.       По вечерам ненадолго дают посидеть в телефоне. Илья старается прислать как можно больше сообщений — и родителям, и друзьям, всем, до кого может добраться, кто кажется самым приоритетным. Пете всегда в числе первых прилетает вечерний кружочек-видео с тёплой улыбкой, кошачье-мурчащим русским языком и тихой болтовней о том, как же здесь скучно.       — The swelling's gone down, I had all the necessary X-rays and tests done today… — начинает Илья так один из своих кружочков. Его лицо в солнечном свете на фоне белой подушки, спутанные волосы, светлые глаза. — Но операция всё равно понадобится. Мы решили, что лучше всего будет провести её уже дома, в Америке. Но врачи не дают мне улететь! Too dangerous, risk of internal bleeding, blah-blah-blah. Basically, I'm stuck here and going to lose my mind here for at least another week. Or even more. Японские врачи ужасно душные, всё должно быть по правилам.       И Илья картинно закатывает глаза, выдыхает совсем недовольно, жалуется. Потом улыбается в камеру, добавляя свои постоянные вопросы, которые уже привык задавать (потому что, как выяснилось, Петя такой человек, что, если его ни о чём не спросить — он ничего не рассказывает).       — А ты как там? Ты снова в другом городе? У тебя ещё много шоу осталось?       Илья очень старается. Улыбаться, оставаться общительным, светлым. Старается не закрываться в своей раковине боли, не показывать никому, как сейчас тяжело, не разламываться. Ещё он старается не смотреть на собственное колено, не рассматривать ногу в ортезе и не думать больше о фигурном катании.       На любые вопросы близких о самочувствии, о травме Илья отвечает лёгкой улыбкой и отрепетированным «я в порядке».       Дни быстро проходят, сливаясь в одну вязкую массу. Мир сужается и уменьшается, помещаясь в пределы одной маленькой одиночной палаты. Илья быстро учится использовать костыли. Он старается оставаться самостоятельным, раздражается, когда видит жалость в чужих глазах. Но постепенно, понемногу — он закрывается. Прячется за дежурной улыбкой и стандартными фразами.       — Мы уже просчитали и составили весь план реабилитации и восстановления вместе с нашей командой врачей и физиотерапевтов, — поясняет Скорняков, когда в очередной раз навещает сына. — Будем надеяться, что к следующему сезону ты восстановишься.       Илья ничего не отвечает, только кивает с тихим равнодушием. Он не хочет думать об этом. Представлять себя снова на льду тяжело. Тело теперь ощущается очень слабым, другим. Злость и раздражение постоянно кипят в груди.       И чем дальше тянутся дни — тем сильнее Илья угасает.              

* * *

      Петя перебирает воспоминания в своей голове. У него всё ещё слишком много мыслей. Он помнит — скрежет олимпийского льда под лезвиями и крики публики, путь в десять минут по улицам олимпийской деревни, от русского корпуса к американскому. Помнит ощущение прикосновения — всё осталось отпечатками на пальцах, сенсорным тонким чувством, сладостью на языке. Эти воспоминания дарят спокойствие, они всё ещё помогают справляться, идти вперёд.       Олимпиада позволила прощупать в себе недостатки. Увидеть ошибки, отразить себя в чужих глазах, словно в зеркале. Получилось понять, куда ещё можно стремиться, что можно попробовать, куда идти. Границы собственного тела не были преодолены, Петя чувствует, что может ещё больше, ещё мощнее. Или, может, отчаянно старается в это верить. Просто ради того, чтобы не сдаваться, чтобы выдумать себе мотивацию в стенах российской золотой клетки.       На каждом шоу Петя продолжает прыгать четверные. Без них скучно, без них не так весело, нет риска и нет азарта. Иногда Петя падает, иногда — радует всех потрясающими прыжками, неожиданными каскадами, захватывающей высотой прыжка. Каждый раз у Гуменника трепещет сердце — оно крохотное, немного хрупкое, но любви в нём уже накопилось так много, что порой приходится от неё задыхаться, себя успокаивать. Петя любит выступать. Он любит людей. Он любит лёд.       Но ещё после каждого шоу Петя торопится уйти в раздевалку, уткнуться в свой телефон и просмотреть несколько смешных кружочков от Ильи, посмотреть на его сообщения. Они всегда приходят примерно в одно и то же время. Петя уже посчитал, что обычно это примерно восемь часов вечера в Токио. Каждый раз в новом городе он просчитывает разницу во времени с Японией, считает, во сколько примерно должно прийти сообщение от Ильи и с лёгким волнением ждёт этого.       Всегда страшно увидеть плохие новости. Что-нибудь о том, что Илье стало хуже, проявились новые симптомы, осложнения, операцию пришлось проводить немедленно или что-то ещё плохое. Петя — не самый тревожный человек, обычно он хорошо умеет успокаивать себя, он хорошо держится, у него нервная система за последний год стала просто железной. Но в голове все равно остаются эти раздражающие, гнетущие иглы переживаний.       Но ничего плохого обычно нет. Только улыбающееся лицо Ильи, его аквамариновые сияющие глаза, нежность в голосе.       Каждый раз в новом городе Петя пишет сообщения Малинину в ответ.

petr_og

я в Уфе

16:30                  не прочитано

      Города — один за другим, неосязаемо, неосознанно. Меняются только интерьер в отельных номерах, вид из окна и часовые пояса. Сообщения в телефоне наполняются тревожными, но бесполезными напоминаниями о беспилотной опасности. Петя уже не запоминает ни городов, ни людей, всё сливается в один бесконечный, очень долгий, очень тягучий месяц.

petr_og

я в Новосибирске. я же правильно помню, что твои дедушка и бабушка живут здесь?

18:22                  не прочитано

      Автобус, люди, фотографии, автографы на чужих открытках. Слова, истории, весенние апрельские дни, что проносятся мимо. Одинаковые выступления, порой отличающиеся лишь маленькими деталями — падениями или хорошим прыжком, забавными ошибками, голосами людей. Петя чувствует, как социальная батарейка уже давно укатилась в отрицательное значение.

petr_og

я в Москве. осталось совсем немного

14:34                  не прочитано

      Диалоги в переписках с Ильей постепенно становятся ещё более редкими. Пара сообщений в день, пара коротких кружочков.       Петя чувствует себя беспомощным. Кажется, что Илья закрывается, отстраняется, а может, в нём больше не остаётся сил и возможности на общение. Только эта сдержанная улыбка, пустые диалоги, ничего глубокого, ничего. Никаких «как ты?». и «знаешь, кажется, я чувствую себя плохо». Никакого «я переживаю о том, смогу ли я восстановиться» или «я едва могу ходить, это просто чудовищно», Ничего. Илья продолжает упрямо вести себя так, будто не произошло ничего ужасного. Это и пугает больше всего.       В один из апрельских дней Петя возвращается в родной город. Появляется, наконец, возможность немного побыть дома.       — Я решил, что пора послать всё к черту и просто поехать отдыхать. Может, куда-нибудь в Турцию, — бормочет Влад Дикиджи, сидя на полупустой кухне, у Пети в гостях. Шуршание упаковки печенья, кружки с горячим чаем. Петя не пьет — он сидит за столом, но листает сообщения в своём телефоне. Нужно разобраться, что вообще необходимо сделать по учёбе, когда там диплом, какие сроки… Всё смешалось в голове.       — А ты? Так и не собираешься отдыхать? — Влад говорит с улыбкой, он и сам прекрасно знает ответ. У него короткие волосы, чуть выбритые виски, лукавая улыбка и глаза с озорными огнями в радужке. Он смотрит на Петю, немного хмурит свои густые брови. Первая встреча за долгое время. Гуменник отчаянно пытается вставить в своё невыносимое расписание ещё и встречи с дорогими сердцу людьми.       — Не знаю, может быть, летом… Вначале займусь новой программой, — спокойно отвечает Петя.       Влад ничего не говорит, только вздыхает, без слов, одним взглядом выдавая густое «с тобой всё понятно».       Петя хмурится, взгляд резко цепляется за что-то в ленте. И сердце тут же падает, рухнув из груди куда-то вниз.       Илья.       Фото Ильи.       Петя щурится, нажимает на одну из фотографий, проводит по экрану пальцами. Разум не хочет верить в увиденное.       Малинин в аэропорту, в инвалидном кресле, рядом с родителями. Люди вокруг. Фотография, явно сделанная в спешке, немного смазанная.       У Ильи очень тонкий облик, бледная кожа и совершенно уставшее, растерянное лицо. Одна нога в выпрямленном чёрном ортезе. Его пальцы крепко сжимают подлокотники кресла. Напряжённое тело, волосы под оранжевой шапкой-бини. И глаза — совсем пустые, будто даже напуганные, чужие. В аквамариновом море нет свечения.       — Ох чёрт… — слова срываются с губ сами собой, Петя шумно вздыхает.       — Ты чего? Что там? — и Влад вскакивает со своего места, чтобы с любопытством и лёгким волнением подойти к Гуменнику ближе и взглянуть в экран его телефона. — Малинин?       — Да. Похоже, он наконец-то летит домой.       Пауза и молчание. Петя убирает телефон в сторону, чтобы больше не вчитываться в отвратительные строчки статей, в комментарии. В глазах — всё написано, всё легко прочитать, увидеть это клокочущее неприятное волнение.       Петя сразу меняется в лице. Он старается вспомнить последнюю пару недель, всю в деталях. Они с Ильей теперь движутся, как параллельные прямые, и пока один бесконечно крутился в дороге, выступлениях и людской любви, второй — уничтожал себя и разрушался на японской больничной койке. Первая реакция и импульсивное желание — написать, спросить, всё ли хорошо, завести разговор. Но Илья закрылся, он снова — как буря, запертая в каменной шкатулке. Не стоит лезть ему под кожу, не стоит просить пустить себя назад, к себе в душу. Петя задыхается от всех этих мыслей, в молчании перемешивая сахар в своей кружке с чаем.       Влад не понимает всё до конца, не может понять. Он отходит немного в сторону, смотрит в окно. В Санкт-Петербурге холод сегодня сковывает улицы, небо выглядит как примесь пепла с дымом — серое, мрачное, с редкими каплями дождя.       — Вы с ним всё ещё общаетесь? Ну, с Олимпиады… — бережный вопрос, без любопытства и улыбки. Влад садится напротив Пети и смотрит ему в глаза.       — Да. Иногда переписываемся, но в последнее время… меньше.       — А вы… Вы… Тогда, на Олимпиаде ты мне звонил, говорил, что у тебя завязались с кем-то отношения, что… — Влад говорит с большими паузами, тяжело подбирает слова, с трудом пытается устоять на канате выбора — хочется узнать правду и при этом остаться деликатным.       — Это был Илья… Да, ты всё правильно понял, — фраза, сказанная резко, наполненная какой-то тоской и смирением. Петя только отводит взгляд, не смотрит на Влада, не ждёт никаких слов в ответ.       Лгать не хочется, а правда напоминает пощёчину.       Дикиджи тревожно прячет признаки удивления на своём лице. Его губы искривляются в лёгкой улыбке, брови поднимаются вверх. Жалость и сочувствие. Влад молчит и теряется. Он всё ещё не уверен в том, насколько правильно всё понимает и насколько сейчас будет правильно, уместно задавать вопросы. Петя всегда такой закрытый, замкнутый, он не говорит о романтике, не строит отношений, не обсуждает своих возлюбленных. Этот внезапный разговор об Илье — как редкое откровение, кровавая и тайная реликвия.       Влад думает о том, как давно всё это началось, как глубоко Петя провалился, можно ли его ещё вытащить. Тогда, в феврале показалось, что все эти недо-отношения Пети с каким-то олимпийцем и его влюблённость — это лишь очень короткая слабость, вспыхнувшая молния, что блеснула на пару секунд. Но вот время прошло, Петя здесь — думает об Илье и выглядит поломанным.       Дикиджи рассматривает Петю: его поникшее лицо, чуть опущенную голову, взгляд, смотрящий куда-то в сторону, в окно, но будто сквозь него. В глазах тяжесть, груз на плечах весом в несколько тонн.       — Ты переживаешь за него, да? — глупый вопрос, ох, какой же глупый. Ответ ведь и так очевиден.       Петя пожимает плечами.       Влад почёсывает затылок, взъерошив короткие волосы. Он пытается влезть в чужую шкуру, представить самого себя на чужом месте. Понять, что Петя сейчас может чувствовать. Выходит с трудом.       — Он всегда закрывается, когда ему плохо. Отталкивает всех, пытается оставаться один. Иногда он оставляет мне пару сообщений, но в последнее время всё реже и реже, — поясняет Петя, осторожно продолжив разговор сам. Без подробностей, без уточнений, без долгих томительных обсуждений и разговоров о романтике, о прошлом. Только сухая информация и чувства.       — Если честно, ты поступаешь так же, когда тебе больно, — отвечает Влад, чуть посмеявшись с лёгкой горечью. — Но я всё равно стараюсь быть рядом, даже если ты ведёшь себя, как колючий ёж.       — Правда? Да не, я так не делаю, — отнекивается Петя, тоже слегка усмехнувшись.       — Ещё как. Ходишь с кислой миной, зарываешься в свои книжки и учебники, на сообщения не отвечаешь. Ты тоже такой.       — Чёрт, извини.       — Да ничего, я привык.       Влад улыбается совершенно легко, смотрит с теплотой. Он снова шуршит упаковкой печенья и надкусывает одно — овсяное, с шоколадной крошкой. Петя делает глотки остывшего чая.       — Но, знаешь, после такой травмы я бы тоже жутко задепрессовал. Не стоит переживать подобное в одиночку. Даже если Илье кажется, что он со всем справляется один… Наверняка это не так. Конечно, я его не знаю, но… Я знаю тебя. И лучшее, что ты сейчас сможешь сделать — это быть с ним рядом, — долго говорит Дикиджи, внезапно становясь чуть более серьёзным. Простые слова, сказанные чуть не обдуманно, но полные искренности. Петя не сразу понимает смысл сказанного. Он слегка кашляет, отставляет свою кружку в сторону и пристально смотрит на Влада.       — Я не могу просто приехать, постучать к нему в дом со словами «хэй, привет, это я, твой Петя», — и Гуменник слегка кривляется, изображая самого себя, постукивая в несуществующую дверь в воздухе. Он представляет, как всё это было бы ужасно нелепо: Илья на пороге, позади его родители в полном шоке, кошки мяукают где-то на фоне (они тоже удивлены). Нет, это бред какой-то, полнейший бред. У Илья такая жизнь, что в неё уже больше не встроишься, места нет.       Влад чуть посмеивается, мысленно представив тоже нечто подобное.       — Кто сказал, что не можешь? — зачем-то всерьёз добавляет Дикиджи.       Петя вздыхает, мысленно сражаясь со своими сомнениями. Он снова берёт в руки телефон, открывает переписку с Ильей, перечитывает старые сообщения. Всё стало таким странным в последнее время. Стоит ли ему написать сейчас?       Влад подмигивает зачем-то, улыбается с какой-то хитростью, прячет в себе сотни вопросов и гигантское удивление. Не хочется сейчас Петю смущать, выпытывая подробности. Дикиджи пытается в своей голове сопоставить Петю вместе с Ильей, увидеть их в романтическом свете — и это так, чёрт возьми, странно, но даже захватывающе. Влад обещает самому себе в будущем расспросить Петю обо всём — как это началось, что происходило на Олимпиаде, как всё потом продолжилось, какой вообще Илья вне льда и камер… Ох.       Петя что-то печатает большими пальцами, долго думая, стирая и набирая снова.       

petr_og

хочешь, я приеду к тебе?

14:30                  не прочитано

      

я хочу быть рядом

14:30                  не прочитано

      — Он не ответит, это всё глупо. Да и у него утро сейчас, — бормочет Петя. Он блокирует экран и откладывает телефон подальше от себя, как тикающую бомбу.       Оставшийся день кажется очень спокойным. Петя продолжает пытаться учиться, слушая на фоне забавную болтовню Влада. Потом приходится попрощаться, доехать до вуза, заняться делами, договариваться с преподавателями, строить из себя умного порядочного студента, который думает об учёбе и науке, а не об одном травмированном американце за тысячи километров отсюда…       А потом вечером приходит одно сообщение: ilia_quadg0d_malinin 312 Broadleaf Dr NE, Vienna, VA 22180 22:55                  прочитано

* * *

      Петя остаётся решительным. Он молчаливо подготавливает документы, вещи, билеты. Виза, к счастью, уже была готова ради стажировок у Арутюняна. И приходится очень много лгать — про внезапные планы, сборы в Америке, возможные тренировки у иностранного хореографа. Что-то такое, очевидное, простое. Родители, вроде бы, верят, а мнение остальных людей кажется незначительным.       Влад продолжает иногда осторожно спрашивать — про планы, поездку, Илью. А ты правда поедешь? Илья согласился? Всё будет хорошо! Попытки поддержать, улыбки, суета. А Петя больше не понимает, что значит то самое «хорошо». Мысли с каждым днём становятся всё громче. Скользкие, злые мысли — о том, что ехать не стоит, что идея эта плохая, Илья против, всё будет неловко.       Переписка — почти пустая. Илья перестаёт отвечать. Если и пишет что-то, то как-то сухо, со строгостью, только по делу. Узнаёт маршрут Пети, аэропорт и время прилёта. Много молчит, не присылает больше ни кружочков, ни голосовых.       Гуменник умоляет себя не поникнуть и не увянуть от всех этих гадких мыслей. Себя приходится выедать, будто ложкой, каждое сомнение и переживание из себя вытаскивать. Чувств всегда очень много и очень много слов.       Уже в аэропорту Петя продолжает препарировать самого себя, разрезать внутренности, раскрывать рёбра, сердце сжимать. Вместо острых скальпелей — мысли, вопросы. Как Илье помочь? Увидишь его — и что сказать потом? Можно ли его будет обнять? А если придётся встретить его родителей, как они отреагируют? Как вообще им хоть что-нибудь объяснить? А самому себе объяснить — как?       Как объяснить себе, почему всё бросил, чувствам поддался, решился на что-то такое безумное, сумасшедшее, что вот едешь сейчас с чемоданом — в неизвестность, в пропасть. Поездка с малиновым привкусом, ярким весенним солнцем, привычным шумом дороги и острыми чувствами.       В самолёте Петя толком не спит. Он листает книгу, которую взял случайно с собой — томик стихотворений Пастернака, тот самый, который Петя как-то листал рядом с Ильёй, в номере Олимпийской деревни.       Гуменник проводит пальцами по шершавым страницам, глаза пробегают по строчкам. Страница, следующая — и среди них Петя находит открытку. Тонкий прямоугольник картона, изображение Олимпиадных колец на лицевой стороне и аккуратно написанные чёрным цветом буквы сзади. Чёрный — на белом фоне.       Среди слов Пастернака прячутся слова Ильи.       «Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе расшиблась весенним дождем обо всех».       «я был счастлив рядом с тобой»       Петя не замечает, как собственные губы искажаются в улыбке. Он рассматривает открытку, пальцами касается написанных букв. Воспоминания душат — последние дни Олимпиады, церемония закрытия, суетливый Илья в смешной шапке в спешке оставляет свой автограф. Хорошие дни, солнечные дни. Тогда Петя бережно спрятал эту открытку в книге, что была с собой. Поэтические строчки смешались с ностальгией по влюблённости.       «…Так любить, чтоб замирало сердце, чтобы каждый вздох — как в первый раз».       Петя скользит чутким взглядом по строчкам и плавно закрывает книгу. Каждый час в самолёте кажется нескончаемой вечностью.       Пересадка в Стамбуле, невкусный кофе, тяжёлая голова. Люди, люди. Сообщения пусты. Петя рассеянный и немного уставший, но болезненная решимость всё ещё заставляет биться сердце-гранату. Почему-то становится как-то спокойнее, легче. Петя выдыхает. Пути назад больше нет. Убежать слишком поздно.       Он думает о том, что скоро сможет снова увидеть Илью. Поговорить с ним, просто поговорить, услышать его голос, прикоснуться к коже. Это хорошие мысли. Снова аромат чужих духов в голове, что-то персиковое, немного сладкое. Снова — ослепляющее солнце в миокарде. После пересадки и короткого отдыха Петя старается подобрать слова, обдумать эту встречу. Что стоит сказать? Привет, Илья? Как ты? Ох, нет, любой вариант такой неловкий, очень бестолковый. Так много хочется сказать — и всё какое-то нелепое, немое.       Время движется так странно. У человеческих часов вообще очень странный концепт. Петя сел в самолёт где-то в восемь утра, летел почти девятнадцать часов с пересадкой, и приземлился в семь вечера в аэропорту Вашингтон-Даллес. Разница часовых поясов будто съела время. Пролететь почти сутки сквозь полпланеты — и всё равно оказаться в чужой стране, в том же дне, обычным вечером. У Пети взрывается голова, когда он думает об этом.       Паспортный контроль, багаж. Нервозность подступает к горлу. Петя раньше уже был в Америке, несколько раз прилетал на сборы к Рафаэлю Арутюняну. Но это было иначе, в другой части страны, совсем по-другому. Тогда было спокойнее, была уверенность и чёткий план. Сейчас же Петя прилетает внезапно, почти ничего не решив заранее, полагаясь только на импульс и чувства. Тело ломит от усталости после долгого перелёта, голова кажется очень тяжёлой. Нужно разобраться с тем, как отсюда добраться до города Ильи, как вообще быть дальше.       Петя думает о том, что стоит написать Илье, оглядывается по сторонам в зоне прилёта. И замирает на месте.       Он видит Илью. Среди людей, недалеко, ближе к стене. Инвалидное кресло, серая толстовка, капюшон на голове.       Что?..       Зрачки расширяются.       Петя всматривается, кивает головой, отказывается верить. Он видит — Илья машет, улыбается, а позади него, кажется… Эмбер? Катит Илью в инвалидном кресле. Навстречу друг другу.       Сердце сердце сердце. Такое счастливое в этот момент, такое скачущее, очень громкое. Петя не слышит ни чужих людей, ни шума, ни звука собственных шагов. Он ускоряет шаг, он почти готов побежать, только чемодан позади мешает и шумит своими колесиками.       — Илья?       Первое слово, имя, сохранившееся на языке. Петя улыбается, удивляется, глаза светятся. Он останавливается в одном шаге от Ильи, осознанно останавливает себя за пару секунд до ошибки. Так жизненно необходимо прикоснуться, протянуть руку, коснуться губами щеки. Но вокруг люди. Необходимость контролировать себя колет острым осколком в грудь. Эмбер коротко приветствует, выглядит очень смущённой, будто тоже немного нервничает. Она как-то криво улыбается Пете, что-то сообщает Илье на английском — в шуме и суете Гуменник с трудом разбирает чужие слова.       — Я могу уехать? — она тихо спрашивает, чуть наклонившись к Илье. Тот кивает, весь тоже такой стеснительный, взволнованный.       И Эмбер бросает взгляд на Гуменника — неожиданно тёплый и не оценивающий, будто с долей какой-то признательности, ноткой искреннего восхищения.       — You really did fly halfway around the world for Ilya… — она говорит это очень тихо, рассуждая вслух. — Take care of him, okay?       Петя кивает, смотрит с кроткой уверенностью. Он теряется. Все последние минуты дышит с трудом, улыбается очень глупо, стесняется, прячет руки в карманах. Шаги подальше от людей, в страхе, что кто-то узнает. Короткое прощание с Эмбер. Она не задаёт вопросов, не цепляет какими-то ехидными комментариями, не старается что-то узнать. Остаётся лишь тихим, молчаливым свидетелем — с пониманием во взгляде, с чутким нужным сочувствием.       Когда она уходит, Петя теряется ещё сильнее. Илья выглядит раненным, скованным. Прячет руки в рукавах худи, сжимается, говорит мало, кусает губы, избегает взгляда, не поднимает своей головы. Будто стыдится самого себя, стыдится своей уязвимости.       Петя опускается перед Ильей на корточки. Резкая близость, такая желанная и внезапно — такая пугающая. Гуменник прикасается первый раз — пальцы проводят по чужим ладоням, дотрагиваются коротко и быстро. Неловкость и смущение звенят на фоне. Говорить тяжело, очень хочется разрыдаться. Илья выглядит как призрак самого себя — белая кожа, стеклянный взгляд, потрескавшиеся губы, тоска и слабость будто в каждом движении. Он смотрит на Петю, смотрит ему в глаза — долго, почти изучающе, словно снова желая пролезть куда-то в чужую голову, починить-поломать там всё.       — Можно тебя обнять? — тихий вопрос, низкий Петин голос снова заводит все мельницы сердца.       Люди проходят мимо, аэропорт кричит шумом. Самолёты поднимаются в небеса.