The Fall of Icarus

забери меня, отведи домой

позволь мне забыть всё

позволь мне забыться

рядом с тобой

//

      Темнота и медленные мысли. Илья просыпается где-то в середине ночи, открывает глаза. В комнате пахнет прохладной свежестью и мокрой землёй. Дождь за окном совсем стих, всё вокруг пропиталось ночной тишиной.       Илья медленно понимает: он не дома, и он не один. В пустоту просачиваются тихие, плавные вдохи и густые выдохи — Петя спит рядом, дышит легко. В тонких линиях света Илья видит чужое лицо — такое расслабленное, размеренное, божественно-нежное. Петя спит на боку, пряди волос чуть выпали ему на лицо, ресницы немного дрожат, губы плотно сомкнуты. Илья думает о том, что хочет поцеловать чужую щёку — легко коснуться губами кожи, ощутить её прохладу, мягкость. Тонкое касание. Малинин почти замирает. Он, кажется, впервые видит сейчас Гуменника таким, раньше тот всегда просыпался раньше.       Всегда остаётся нечто очень беззащитное в чужом сне. Уязвимость, колющая искренность, открытость и доверие. Илье кажется, что он вполне мог бы уничтожить Петю сейчас — вонзить в него свои острые, неземные клыки, слишком сильно сжать свою ладонь на его шее. Странная мысль.       Илья прячет свою остроту и скрывает в себе кровопролитие. Ему нравится оставаться так — тихим свидетелем, нежным влюблённым. Ему нравится прорастать в чужую жизнь, сплетаться красными нитями. То, что горело вспышкой кометы, становится теперь очень тихим, хрупким огоньком внутри. Нужно лишь лелеять это чувство, сохранять его в себе, оберегая от мрачности мыслей и обстоятельств реальности.       Илья смотрит лишь пару минут — и Петя вдруг, словно сквозь сон ощутив на себе этот взгляд, просыпается. Сонные, мутные глаза потерянно смотрят перед собой.       — Ты смотрел, как я сплю? — слова шёпотом и губы, растянувшиеся в улыбке.       — What? No… Maybe a little, — и Илья тоже улыбается.       Пальцы, ищущие друг друга в темноте. Петя старается стать ближе, прижаться, тронуть чужое плечо. Губы — к коже, к Илье, к его напряжённому телу, его груди, сердцу, глубже. Ладони под одеяло, по тёплому животу, чуть касаясь ногтями, желая пробраться внутрь — в тесноту скользких органов, в пламя лёгких, под острые рёбра. Петя ещё не до конца выбрался из пелены своего сна, из тихой неги, в которой утопал ещё несколько минут назад, но сейчас он плавно просыпается и позволяет себе прикасаться.       Илья остаётся лежать на спине, лишь слегка повернув в сторону голову. Хочется дотронуться, Петя весь — что-то неестественно-сакральное, доводящее до безумия. Все мысли сразу становятся тише. Илья вдыхает воздух — и замирает, глядя в чужое лицо. Петя приближается, нависнув сверху. Выдох в чужие губы. Влажный поцелуй, руки в поисках прикосновений.       В темноте все чувства кажутся острее. Осязаемость и тактильность, выкрученная на максимум. Илья уступает, отдаёт инициативу и отдаёт самого себя. Петя снова очень нежный, пахнет бережностью и страхом ранения. Обнажить Илью, раздеть его, добраться до мыслей и вырвать их все одним резким движением. Петя хочет прорезать ладонью грудь и изнутри схватить чужие рёбра. Скользкий язык остаётся тонким лезвием по коже, между желанием поглотить и желанием сохранить, как самое ценное в жизни. Илья — сокровенный и в эти минуты — особенный.       Весь мир снова сокращается до одной темной комнаты и стонов, рокочущих в глотках. Илья теперь громче — и каждый поцелуй по телу, каждое движение чужих рук оставляет выдох-стон в воздухе. Руки Пети по талии, к тазовым костям — вдох. Касание к низу живота, поцелуй где-то внизу, изогнувшаяся в ответ поясница — выдох с протяжным «ах» в немую пустоту.       Петя улыбается. Он снимает с Ильи его нижнее белье — аккуратно, лишь одними движениями пальцев попросив его слегка приподнять бёдра. То же тело, тот же голос, те же глаза. Петя помнит Илью. Он помнит его тело больше, чем своё собственное.       — Тебе не больно? — шёпот, первый вопрос. Петя беспокоится, когда опускается ниже и дотрагивается до внутренней стороны чужих бёдер. Медленно — ниже и ниже, руками, пальцами, поцелуями, пока не выходит добраться до больного колена, скованного в чёрном ортезе.       Илья глотает слюну и свою беспомощность. Глаза щурятся, секундная злость мелькает в светлом аквамарине.       — Всё хорошо, — тихий голос в ответ.       Петя кивает.       Каждое прикосновение — как касание к острым осколкам, хождение по краю, игра с хрустальной куклой. Илья — бомба, что способна в любую секунду взорваться. Петя замечает мурашки на чужой коже, напряжение в мышцах. Снова подняться выше, быть чуть сбоку, не касаться колена. Петя опускает голову — язык по чужому члену, волосы, рухнувшие вниз и закрывшие лицо.       Линии, что вновь сошлись вместе. Илья закрывает глаза и погружается в ощущения. Всё твердеет внутри, всё снова кажется таким живым, таким голодным. Настоящим. Тело снова чувствует — не боль, не слабость от падения, но эту страсть, иглами бьющую повсюду. Тело снова вспоминает, снова любит, снова — хочет.       Илья представляет: они с Петей две точки на карте, с Олимпиады разлетевшиеся в разные стороны. Соприкосновение оставило ожог на сердце — удар током, струной простреливший всё. Они коснулись друг друга, чтобы после неминуемо, неконтролируемо отскочить в стороны. И сейчас — снова сойтись вместе.       Илья изгибается, когда Петя берёт глубже, когда в комнате больше нет тишины, а только хлюпающие и влажные звуки, смешанные с пеленой стонов и рваных выдохов. Попытка прикоснуться к Пете, поправить его волосы, дотронуться до головы. Бёдра — вперёд к чужому рту, к языку, горячему и мокрому. Всё скользкое, немного липкое, и тело дрожит, темп становится быстрее — у Пети мало воздуха, немного грубые движения. Он помогает себе рукой, выпускает чужой член из своего рта. Губы влажные, слюна тонкой нитью тянется и незаметно опадает. Грудь у Ильи вздымается в жадном дыхании.       — Только руки, хорошо? — осторожное желание и просьба, смущённо сказанная вслух. Илья просит, понимая, что тело — ещё слабое, неподготовленное, такое отвратительно мужское. Петя кивает, освобождая себя от одежды.       Нужно что-то большее, чем просто проникновение друг в друга, большее, чем смешавшаяся слюна, сильнее, чем обычный секс. Нужно впустить Петю в себя, просочиться в него, стать кислородом, воздухом. Дать ему всего себя, всего — свои сомнения, свои мысли, своё (не)сильное тело, свои ослабевшие мышцы, постоянное желание расплакаться и запрет на слёзы. Своё — я всегда должен быть сильным и одновременное — у меня больше нет сил. Нужно открыть свою грудную клетку, раскрыть черепную коробку и позволить себя рассмотреть. Отдать ему свои страхи, свою вечную ярость, свои глупые защиты, сломанные детали, своё неуёмное желание всегда быть хорошим и кровоточащий страх одиночества.       Пете кажется, что уязвимость, открытость Ильи — это самое ценное и самое хрупкое, что он когда-либо получал. Всё ощущается удивительным, всё проникает, проходит насквозь — чувства, чувства. Как обычная близость тел вызывает это? Петя теряет мысли, теряет своё имя, с рождения выцарапанное в разуме, теряет свою личность. Он сейчас — уже не фигурист, не сын священника, не милый мальчик с аутичными чертами. Он — просто человек, лишь человек. Влюблённый.       Они любовники? Может быть. Такое странное слово, двойственное. Любовники — но не те, что тошнотворно прячутся от чужих глаз ради минут желания — без чувств, из одной похоти. Не те, кто хотят истерзать друг друга и после в отвращении отойти в сторону, исчезнуть.       Влюблённые? Подходит лучше. Хотя всё ещё как-то сказочно, по-книжному, сладостно. Что-то родом из греческих мифов, где Илья — парень с золотыми кудрями и блестящей звонкой лирой в руках, а Петя — загорелый и статный воин, помнивший о сражениях. Или что-то из старых сказок — тех, где всегда всё хорошо, но неправдоподобно заканчивается, принц получает свою принцессу, реальность не разбивается стёклами внутрь.       Реальность жёстче любой истории, но быть в ней сейчас так хорошо.       Влюблённые. В любви. Fall in love. Падшие. Рухнувшие.       Петя тратит минуты на новые поцелуи. Илья кусается. Илья — старается выцепить из себя все эмоции, всё — вытащить наружу. Он царапается, оставляет белые, краснеющие линии на чужих плечах, на спине. Яркие засосы — под ключицы и ниже, везде, где получится дотянуться, но не высоко, не на шее. Шея у Пети всегда нетронутая, её будет слишком трудно скрывать, следы здесь оставить нельзя. Илья ёрзает на месте и морщится — ему хочется сейчас согнуть колени полностью, обхватить ими чужие бёдра, прижаться ближе, ещё сильнее. Хочется вырвать у Пети из груди несколько стонов — так, чтобы он тоже забыл, каково это — быть собой и быть человеком.       Илья подаётся вперёд и обхватывает одной рукой член Пети. Несколько крепких движений вверх-вниз заставляют взвыть и потеряться — Гуменник вздрагивает и прикусывает себе нижнюю губу. Илья в ответ почему-то улыбается, обнажив свои мелкие зубы.       — Не так быстро Илья, не… Агх, — и Петя шипит и мучается, опустив свою голову, пока тело дрожит в напряжении.       Илья наслаждается ощущениями и продолжает движения, сжимает крепче. Большой палец — по чувствительной головке, потом вновь с крепостью — опуститься и быстро подняться выше. Малинин приближается, оставляет лёгкий укус на чужом плече, чтобы после резко отпустить чужой член из руки и совсем легко толкнуть его в сторону.       Петя воет. Он морщится, но чувствует сейчас только блаженное желание, возбуждение, уже чуть больное, мучающее. Илья останавливает свои пальцы на чужом подбородке и заставляет поднять голову. Взгляд глаза в глаза.       — Насколько громким ты можешь быть? Покажи мне, — просит Малинин, прожигая темнотой своих глаз. Русские слоги, хриплый голос, требовательная жестокость.       Быть громким — потому что теперь больше нет людей за соседней стеной, нет страха быть услышанными, пойманными и наказанными. У Пети не получается произносить слова, складывать их в предложения, мыслить, шевелить языком. Он так поражается происходящему, что больше не может себя контролировать. В этом весь Илья — нежность, смешанная с яростью и хаосом. Он знает, что делает, знает, как одной хлёсткой, внезапной фразой и прикосновениями сбить с Пети все доспехи сдержанности.       Илья не может наклониться и встать на колени, но вместо этого он делает что-то жутко-безумное. Двигается, остаётся на спине, но ложится поперёк, ближе головой к краю кровати, чуть свисая с неё вниз. Спутанные волосы, взгляд блестит сталью и металлом. Илья открывает рот и вытаскивает свой мокрый, красный язык.       Петя не сразу понимает, что происходит — его слишком заботит чужая травма, колено, связки, возможная боль. Он следит за тем, чтобы Малинин был аккуратным, чтобы не навредил себе. Он помогает ему лечь и помогает двигаться. А потом Гуменник понимает чужие жесты, действия и видит язык — и сходит с ума.       Горло.       Петя поднимается на ноги и подходит к Илье. Приходится чуть согнуться в коленях, чтобы дать Малинину взять в рот. Блять, нет, это ненормально, это безумие. Такое мокрое, грязное. Поза, в которой Петя движется медленно, сперва с лёгким, шокированным сомнением — толкается в чужой рот ещё неглубоко, плавно. Илья чуть давится, но старается расслабить своё горло. Первые движения даются тяжело и слегка вызывают тошноту, но Петя медлит, а Илья только открывает рот чуть шире, расслабляется сильнее.       Гуменник входит чуть глубже, замирает и останавливается. Он видит чужую шею, движется сильнее и замечает очертания собственного члена в чужом горле. Катастрофа. Пете хочется застонать, но ярко, вслух издавать звуки — так странно, очень по-новому. Илье тяжело дышать, рот быстро наполняется слюной, голова будто немного кружится. Вокруг всё плывёт и мутнеет, глаза слезятся, сознание замирает. Руки, пальцы сжимают чужие бёдра, ногти впиваются в кожу.       У Пети подкашиваются и слабеют ноги, он опирается руками о кровать, по разные стороны от Ильи. Попытки дышать, медленные толчки, выдохи. У Пети в собственном горле замирают стоны, он рассматривает Илью — его тело, его живот сейчас так хорошо видны. Грудь, вздымающая в выдохах. Петя представляет, как бьётся его сердце — горячее, разъярённое. Он прикасается, проводит тёплыми ладонями по коже, дотрагивается до сосков. Толкаться в чужое тугое горло, ускоряться постепенно, а потом замедляться вновь. чтобы дать Илье выдохнуть, задышать без давления.       Малинин горит сильнее, действует как-то издевательски — ему хочется довести Петю ещё больше, вывести его, расплавить своим огнём. Он выпускает член из своего рта, облизывает слишком мокрые губы, с голодом вдыхает воздух, чтобы после вновь взять в себя ещё глубже. И в этот раз Петя уже не может сдержаться, издавая стон, полный тяжести, хриплости. Низкий голос, потерянные выдохи, конец кажется близким.       Петя выходит, помогает себе одной рукой, чтобы быстро облегчить себя, избавиться от этого адского пламени, от этого горящего ада в себе. У Ильи раскрасневшиеся щёки, горло саднит, губы и подбородок покрылись слюной. Он смотрит на Петю, видит его вверх-ногами — интересное зрелище, очень новое, совершенно неестественное. Перевернутый мир и чужой вкус во рту.       Малинин только вновь высовывает язык и просит кончить на себя. Петя не успевает сдержаться.       Спутанные волосы, капли тёплой спермы и громкий стон, низкий голос внезапно звучит выше обычного.       Илья улыбается. Он старается приподняться, сесть на кровати — садится, выпрямив спину, оборачивается, глянув Пете в глаза. Случайное неудачное движение вызывает лёгкую боль в ноге — молнию, прозвеневшую где-то в мышцах. Приходится чуть сощуриться и сдавленно прошипеть.       У Пети туманный взгляд и вымотанный облик. Он подходит, садится рядом, обнимает Илью со спины. Поцелуи в плечи, в затекшую, напряжённую шею, в выпирающие позвонки. Нос нежно зарывается Илье в волосы, пальцы скользят по его телу, снова по животу, к его плоти, горячей-горящей всё ещё.       Илья громче, и он дрожит, он прижимается спиной к чужой груди, опускает голову. Он отдаёт себя вновь — чужим рукам, ощущениям, он доверяется, чтобы потерять себя. Забывать себя так легко, но так бывает только рядом с Петей, с ним — с первых минут — тело и мозг сразу решили, что можно ничего больше не контролировать. Петя — это последняя безопасность, последнее счастье, даже когда весь мир горит вокруг, а мысли давят и душат мрачностью. Илья забывает, как весь последний месяц было плохо, мучительно тяжело. Он не помнит шум японских голосов, белые халаты врачей, неясные прогнозы, ярость и беспомощность. На несколько секунд — Илья помнит только о Пете, и чувствует лишь удовольствие, рассеянное во всём теле, растекающееся теплотой.       Петя действует быстро, не замедляясь, не мучая. Он сжимает член Ильи, ускоряет легко свой темп, помогает ему дойти до конца. Поцелуи в плечи, неболезненные укусы, касания. Илья сжимается и заходится дрожью, ощущая после долгожданное расслабление.       — Ты в порядке? — шёпотом, с усталостью. Петя оставляет поцелуй за чужим ухом, заставляя Илью издать какой-то приятный, почти мурчащий звук.       Нужна пара минут, чтобы прийти в себя и выбраться из этого полутрансового состояния. Голова ещё кружится, кожа липкая и руки почему-то дрожат, Илья чувствует на себе чужой запах и вкус. Он вытирает свои губы тыльной стороной ладони и тает в блаженной улыбке.       — Знаешь, мне как-то сказали, что все спортсмены и танцоры особенно хороши в сексе, потому что у них невероятно сильная связь с собственным телом… — внезапно рассуждает Илья. Тихий голос, мягкий акцент и лёгкая улыбка. Он пытается развернуться лицом к Пете, повернуться корпусом, не сгибая ноги. — Я всегда думал, что это просто стереотип и глупость. Но ты… ты всегда что-то делаешь со мной, когда мы вместе. Я совсем отключаюсь от реальности.       Петя слегка хмурится, поправляет слабыми пальцами прядки чужих волос. Он целует Илью в лоб, на пару секунд задерживается губами на коже. Дышать всё ещё тяжело, голова пустая, сердце — спокойное вновь.       Может, секс — это всего лишь странная попытка отказаться от себя, снять свою кожу, пробраться в глубину тела, чёрную дыру разума. Туда, где ещё сохранилось что-то очень древнее, звериное, внечеловеческое. Может, поэтому иногда так хочется укусить, истерзать, раствориться в слиянии. Тела хранят больше чувств, чем мы можем представить, больше, чем мы можем осознать.       Новые поцелуи, уже медленные и полные сладкого, дурманящего вкуса — как липкий мёд без горечи. Петя помогает Илье приземлиться вновь на подушки, расслабить своё тело, выдохнуть и ещё сильнее потонуть в какой-то теплоте. Томные минуты, долгие, тихий гимн нежности. Ленивые и уставшие касания раскрасневшихся губ, закрытые глаза, запутавшиеся волосы, руки — повсюду, куда можно дотянуться, медленно и легко. Илья дышит, шумно выдыхая воздух, целуя Петю вновь и вновь — его губы мягкие, чуть истерзанные, его лицо — с лёгкой, почти незаметной щетиной, родинками, острыми чертами.       Петя думает о том, как мог раньше жить без этого — без телесности, без желания, не зная себя, не чувствуя. То время кажется сном, замиранием. Илья — как отражение, приближаясь к нему, Гуменник приближается и к самому себе. У Пети тёплое сердце, такое огромное, что, кажется, способно вместить в себя целое солнце.       — Мне нужно в душ, — тихо просит Илья, сохраняя улыбку — шепчет, оставаясь в миллиметре от чужого лица. Петя кивает с пониманием, оставляет быстрый поцелуй-чмок на чужих губах, чтобы после плавно отстраниться.       Илья садится на кровати, опускает здоровую ногу, коснувшись ей пола, затем –медленно опускает ту, что в ортезе. Подобная беспомощность внезапно не вызывает сейчас раздражения.       — Я тебе помогу, — добавляет Петя, теперь уже не шёпотом, а в голос, тихо. Вновь его низкий тембр. Он подходит к Илье, наклоняется, прикасается к его плечам и даёт на себя опереться.       — Ты жалеешь меня, — шипит Илья, но без злости, а как-то с горечью. Он вцепляется в чужие плечи и встаёт с осторожностью, балансируя на здоровой ноге. Голова всё ещё будто немного кружится.       — Я тебя не жалею. Я тебе сопереживаю, — отвечает Петя, вновь со своим привычным христианским смирением. Он подхватывает Илью за ягодицы, поднимает от пола — с какой-то лёгкостью, так, будто он ничего не весит. Малинин только издаёт рваный выдох от неожиданности и обвивает руками чужую шею.       — Жалость — это пренебрежение и дискомфорт от чужой боли, желание от неё дистанцироваться. Сопереживание — это желание забрать чужую боль себе, — зачем-то поясняет Гуменник, по пути в ванную. Илья не отвечает ничего в ответ, только чувствует, как страх собственной уязвимости в эти минуты будто становится меньше.       Медленные шаги по незнакомому дому, из спальни в маленькую комнату. Душное пространство, небольшая душевая кабинка, стены в светло-голубой плитке, мягкий коврик на полу. Илья на секунду замечает самого себя в зеркале над раковиной — на чужих руках, в чужих объятьях, только затылок и спина Гуменника. Собственное лицо — немного замученное, волосы грязные и топорщатся в стороны, глаза выглядят красными. Но Илья улыбается.       — Подожди секунду, — тихие слова, когда Петя помогает Илье встать на здоровую ногу, опереться рукой об раковину.       Илья наблюдает, как Петя суетится — включает воду в душевой, ищет здесь шампунь и хоть что-то вроде геля для тела. Как потом он опускается на колени, проводит пальцами по ортезу и изучает его, долго думая и стараясь принять решение.       — Врачи разрешили снимать его во время душа, всё нормально. Просто помоги мне расстегнуть, — поясняет Илья и легко посмеивается, дотронувшись до чужой головы. Петя помогает вновь — расцепить этот мягкий чёрный ортез, очень медленно снять его с колена, опереться на себя вновь, зайти в душевую кабину.       Тёплая вода ощущается, как новая волна спокойствия. Илья подставляет потоку своё лицо, закрывает глаза ненадолго. Петя рядом — его мужественный профиль, худощавое обнажённое тело. Капли воды замирают на его загорелой коже и блестят в искусственном освещении. Дышать немного тяжело, пар заполняет комнату, всё согревается огромной теплотой. Илья расслабляется. Он улыбается, когда выдавливает немного какого-то дешёвого шампуня себе на руку, когда погружается пальцами в чужие волосы и вспенивает их.       — Ты слишком хороший, — зачем-то бормочет Илья на улыбке, глядя в чужие глаза. Полупрозрачная зелень, узкие зрачки. Петя всё ещё немного беспокоится, тревожно следя за тем, чтобы Илья не поскользнулся, не согнул как-то неверно своё колено, не причинил себе боль. Малинин видит это лёгкое волнение в чужих движениях, прикосновениях и взгляде — и не злится, не раздражается больше. Только позволяет себе забыться.       Руки, зарывающиеся в чужие волосы, духота мокрых поцелуев. Илья то приближается, то отстраняется вновь — он намыливает чужие волосы, выстраивая на голове у Пети что-то вроде ирокеза — и с влюблённой нежностью смеётся после. А потом — вновь поцелуи, пальцы обвивают чужую шею, Петя тоже улыбается в этом поцелуе, крепко держит Илью за талию.       Гель для душа с запахом мяты и хвои. Плечи, грудь, рёбра, пена на руках. Приятная духота. Какие-то очень глупые улыбки, смех, погружение в прикосновения, какой-то новый уровень близости. Илья смотрит на Петю, пока тот намыливает ему голову, потом закрывает глаза и просто доверяет — даёт включить душ, смыть белую пену со своих жёстких волос. Петя аккуратный, осторожный — прикосновения кончиками пальцев, внимательность, чтобы не попасть шампунем и водой Илье в глаза, улыбка, мимолётные поцелуи. Видеть друг друга мокрыми, ещё более открытыми, чем прежде — приятно до невозможности.       Петя первым выходит из кабинки, помогая после выбраться Илье. Соприкосновения рук, опора, медленные шаги.       Илья не стесняется собственного тела, в нём с самого начала было очень мало этого смущения. Он не боится стоять обнажённым, пока Петя ищет полотенца где-то в шкафах, не стесняется своих шрамов на коже, не ощущает себя некрасивым-неправильным, скованным. Малинин снова замечает себя в зеркале, движением руки поправляет свои мокрые волосы, заправив их назад. Капли воды стекают по спине.       Петя смущается немного, улыбается постоянно, будто часто хочет смеяться. Такой сияющий, влюблённый. Помогает снова — высушить кожу, надеть ортез назад.       Мокрые волосы, полотенца на бёдрах, медленное возвращение в кровать. Сонные поцелуи, пока небо светлеет за окном и пропадает темнота.       Анатомия объятий. Сердце говорит к сердцу — в шёпоте слов.       — Когда ты уезжаешь? — Илья тихо спрашивает, дотрагиваясь до чужой щеки.       Петя молчит недолго, считает дни, ответ бьёт его болью под рёбра.       — В четверг, — Гуменник отвечает и отводит взгляд. Не хочется вспоминать о реальности, о том, другом мире, что ждёт где-то за тысячи километров отсюда. Хочется остаться здесь — надолго, на недели, месяцы, без спешки. У жизни другие правила, её не поставить на паузу.       Илья молчит — у него под сердцем снова заводится бомба-время. Часы, дни, минуты до нового расставания — начинается быстрый отсчёт.

* * *

      Петя мало что знает об Америке. Хоть он здесь уже много раз был, но не так, не в этом штате, не в этих местах. Сборы в Калифорнии, тренировки у Арутюняна, прогулки по жарким улицам в летнее межсезонье. Это было иначе — без планов, без спешки, без человека рядом. Подростком Петя наизусть выучил, как добраться из аэропорта до нужного отеля рядом с тренировочным центром Рафаэля, какие слова говорить здесь продавцам и какие подарки привезти своей семье. Он уже давно накупил для себя несколько клёвых ковбойских шляп, уже сделал слишком много смешных фотографий на фоне знаменитых букв Голливуда. Америка для Пети всегда была очень душная, глянцевая, смесь знакомых тренировок на льду, американского слэнга и песка под ногами.       А у Ильи другая Америка. Своя, очень тихая, с маленькими улицами, картонно-пряничными домиками, магазинами на заправках и старыми кофейнями как в сериалах девяностых. Дома, в Вирджинии, Илья живёт в совсем маленьком городе — Вене. Смешные улицы, ровные зелёные газоны, мало людей и все давно знают друг друга. Совсем немного мест, куда можно сходить, мало достопримечательностей, зелень повсюду, жизнь.       — Ты не выглядишь как человек, которому нравятся такие города… — бормочет Петя, позже, когда они вдвоём гуляют вместе.       Гуменник медленно толкает инвалидную коляску и смотрит по сторонам. И правда, чувство, что всё здесь ненастоящее: американская провинция и этот пригород почти ровно такие же, как где-то в голливудских фильмах. Илья смущённо прячет руки, укрывается тёплым пледом. Волосы ещё немного влажные, в животе чуть урчит и хочется по привычке выпить чашку крепкого-крепкого кофе.       — Правда?       — Да, ну, то есть… — и Петя тоже смущается собственных слов, скрывает удивление. — Мне казалось, что ты из тех, кому нравятся мегаполисы. Шум, тусовки, бешеный темп жизни, что-то такое…       Илья немного смеётся, ему сейчас очень хорошо и как-то невероятно счастливо.       — Ты ещё многого обо мне не знаешь, Петя, — и Малинин в эти минуты звучит очень довольным. — Я люблю природу, люблю спокойствие. Как и ты.       Петя тоже счастливый, радостный. Постепенно куда-то исчезла тревога, весь страх оказаться ненужным, неуместным тоже пропал. Он катит коляску туда, куда указывает Илья, и они останавливаются у какой-то крохотной, но уютной кофейни.       Здесь все знают Илью, все с ним здороваются, улыбаются, много говорят. Люди обращают внимание на коляску, на Петю, но вежливо не дают комментариев. Петя тоже очень неловко стоит в стороне, пока Илья делает заказ навынос.       — Ты не боишься, что нас кто-нибудь сфотографирует вместе? — тихо спрашивает Гуменник после. Илья пальцем указывает, куда ехать дальше, держит два стакана кофе в подставке и квадратную коробку с чем-то очень ароматно-пахнущим.       — Я не буду так сильно прятаться. Мы же не целуемся у всех на глазах, да? — с какой-то усмешкой отвечает Илья и добавляет тихое, короткое после:       — Хотя я бы хотел поцеловать тебя прямо сейчас… Поехали к озеру?       Петя много молчит и смущается. Он шагает, катит коляску, смотрит по сторонам. Повсюду цветущая зелень, деревья, милые пригородные дома. Солнце сегодня заливает лучами утренние улицы, светится среди пушистых белых облаков. Тучи ушли, оставив за собой только мокрую землю и лужи, запах влажности и лёгкий холод.       Они останавливаются у местного озера, расстилают на газон плед, Петя помогает Илье сесть аккуратно на землю. Людей почти нет, только иногда кто-то проходит мимо быстрыми шагами или незаинтересованно вышагивает мимо с гавкающей собакой на поводке. Пете хорошо. Он садится рядом, смотрит, впитывает в себя эту жизнь. Всё проваливается внутрь: эти незнакомые, но уютные чистые улицы, это сладко-голубое весеннее небо, мягкость пледа под ногами, аромат влажной травы. Озеро выглядит немного заросшим — всё покрыто цветами, растениями, всё давно поросло мхом. Петя думает о том, что, может быть, так и выглядит сердце Ильи — всё в цветах, с ровной гладью воды, отражающей небеса, очень светлое, очень естественное, живое-живое. Петя думает об этом — и влюбляется сильнее.       — У тебя глаза светятся, — говорит Малинин с улыбкой, когда смотрит на Петю. Тот сразу весь очень смущается, тает в улыбке и отводит взгляд.       Илья открывает коробку — пицца с ровными кусочками салями сияет блеском масла, пахнет пряностями и мягким, горячим тестом.       — Не знал, что лучше взять, наверное это так себе завтрак, но точно лучше, чем если бы я решил готовить… — зачем-то объясняет Илья с небольшой неловкостью и протягивает треугольный кусок Пете. Гуменник довольно хихикает.       Пицца на завтрак у озера в Вене, Вирджиния, на пикнике вместе с Ильей Малининым. Петя не может перестать думать о том, насколько это странно, сюрреалистично звучит. Какой-то сон, чья-то история, но точно не правда, не реальность. Ему даже хочется ущипнуть себя незаметно, но вместо этого он только довольно жует и рассматривает узоры из облаков. На сердце очень тепло — реальность правильная, самая верная из возможных.       Илье снова очень спокойно. Он пьёт свой горький ристретто — крепкий кофе, к которому он привык в Италии, чёрный как ночь. Слышится стрекот птиц, шаги людей и лай собак где-то вдали. Водная гладь озера идёт лёгкой рябью от ветра. Дышать так хорошо, что почему-то снова хочется разрыдаться — уже не от боли, от счастья. И от того, что это счастье не может быть бесконечным.       Прикосновения кончиками пальцев — мизинец к мизинцу, незаметно и аккуратно. Петя улыбается, хочет что-то сказать, может, рассказать что-нибудь — очередную глупую, слишком подробную историю про книги, биологию, библию. Но все слова путаются. И молчать — так приятно.       Пете кажется, что он чувствует присутствие Бога сейчас. Слабое, неощутимое, понятное лишь ему. Он давно о Боге не вспоминал, не хотел, почти презирал его, может, даже боялся. Внутренне ждал наказания, нападения на себя за грехи, за эту влюблённость, порочность, похоть. Но наказания нет — и боль вся тоже ушла. Петя вдыхает полной грудью воздух, смотрит на Илью — его голубые глаза снова сияют, его лицо отпечаталось где-то на глубине, в груди, в счастливом свете. Петя думает, что если Бог есть любовь, то значит и сейчас Бог здесь. В их сердцах, в этом городе, в этом ярком солнечном свете, в счастье, в чувствах — повсюду. Петя думает об этом, улыбается и, кажется, впервые так сильно, так глубоко принимает себя, свою нелепую и влюблённую, грешную душу.       Илья думает о том, как это хорошо — любить. Ничего не ждать, ничего не бояться больше. Сил в это утро становится больше, а гири чужих ожиданий не бьют по плечам. Вдох. Выдох. Солнечный свет согревает лицо, весенний ветер тревожит прядки волос, слух заполняет птичье пение и жужжание пчёл в цветах. Ничего больше не нужно. Илья думает, что мира — достаточно, и его самого — достаточно, и он в порядке, правда в порядке, может, ещё не полностью, но впервые так близко к этому.       — Знаешь, что я понял за последние месяцы? — неожиданно спрашивает Илья. Он ложится на плед спиной, чтобы расслабить затекшую спину. От пиццы осталась лишь пара кусков, стаканы с кофе опустели.       — А? — и Петя ложится рядом и смотрит куда-то в небо вновь.       — Иногда поражение и падение — это тоже необходимо. Просто чтобы вспомнить, что рядом всегда есть люди, которые подхватят и помогут встать. Понимаешь?

* * *

      Илья возвращается домой поздно вечером. Суббота, родители дома — он мог бы остаться у Пети вплоть до самого понедельника, не заглядывая к родителям, не оправдывая себя, ничего не объясняя. Все выходные у Эмбер — так было сказано. Родители бы не поняли, переживали, но никаких слов бы не потребовали. Илья взрослый — он может уезжать, он может быть у друзей, он в праве проводить своё время, как угодно. Но всё равно что-то неприятно царапает душу.       Илья всё же возвращается раньше. Сам не знает, зачем — будто если счастлив сейчас, правда счастлив, то хочется этим поделиться с самыми близкими. Илья собирается только заскочить ненадолго, взять что-то из вещей, что-то из того, что забыл (хоть оно не так уж и важно вовсе) — полотенце, нормальный шампунь, бритву, одежду, носки…       Малинин собирает всё это себе в рюкзак, крутится на этой дурацкой неповоротливой коляске туда-сюда, суетится немного. Стук в дверь заставляет вздрогнуть.       — Илья? — мамин голос.       — Ой, да, мам, входи, — Илья бормочет это быстро и сбивчиво и зачем-то совершенно растерянно пытается прикрыть свой рюкзак одеялом. Помогает это так себе, мама входит и замечает все странности сразу же.       Малинин снова ощущает себя очень нелепым подростком.       — Не похоже, что ты только на одно воскресенье к Эмбер… — лишь говорит Татьяна, когда бросает короткий, многозначительный взгляд на разбросанные по комнате вещи и рюкзак, в который при должном усердии смог бы уместиться и сам Илья.       — Да, я решил побыть у неё до четверга, до вечера, я… — новая ложь, в горле сразу вскакивает комок тошноты, и тревога разрывает сердце.       — Почти на пять дней?..       Так всегда с ложью — она разрастается, как снежный ком. Илья понимает, что весь свой план продумал очень плохо, что врать уже не получается, а мама не глупая и как всегда понимает слишком много, просто молчит. От себя самого уже становится тошно до жути, от всех этих планов, историй, отговорок, от неправды, за которой прятаться — тяжело, неприятно и будто бы незачем.       Илья потерянно и громко выдыхает, резко разочаровавшись в самом себе. Он закрывает лицо руками, собирается с мыслями, потом хватает колёса коляски, чтобы подъехать к маме поближе. Татьяна садится на край кровати и смотрит, теперь уже не скрывая своего непонимания и волнения.       — Мам, я не к Эмбер еду, — и Илья старается не смотреть в глаза. — Я весь сегодняшний день был не с ней, а с… Ugh, you’re not gonna believe me, I don’t even know how to tell you about all this…       Татьяна искренне пытается понять — видно, как в её глазах кружатся одновременно тысячи мыслей и предположений. Она наклоняется, касается Ильи, поглаживает легко — от плеча к локтю.       — У тебя есть девушка? Мы же говорили, ты не должен скрываться, ты взрослый парень… Если ты хочешь съехать от нас, то это нормально, мы знали, что этот момент когда-то наступит, Илья, всё нор…       Но Илья перебивает, понимая, что мама предположила совсем-совсем не от вариант. О боже, всё хуже, намного хуже, сложнее, какой же кошмар, как из этого теперь выбраться…       — Нет-нет, погоди!       Илья даже не знает, что стоит сказать. И самое главное — как. Мама обычно понимающая, спокойная, она не была на Олимпиаде, не видела там Гуменника, она не предвзята, не гомофобна, не… Чёрт, всё равно почему-то так страшно. Илья вдруг чувствует в себе внутреннюю дрожь, двигает плечом, чтобы мама убрала свою руку, долго молчит и смотрит куда-то в пол, рассматривая свои ноги.       — Ко мне приехал мой друг, мы… Мы познакомились с ним на Олимпиаде, ещё в феврале. Петя Гуменник, ты, наверное, о нём слышала, — слова всё же слетают с губ, но такие кривые и вымученные, что Илье сразу хочется куда-нибудь убежать и спрятаться, а эта идиотская коляска как назло никуда не двигается.       Мама молчит недолго, удивляется — Илья замечает, как её глаза на секунды расширяются. Потом она выдыхает, губы изгибаются в улыбке.       — Друг? И чего ты тогда скрывал? — в мамином голосе непонимание и удивление, смешанные с радостью.       Илья нервно посмеивается, закрывает рот, нервно кашляет. Сказать правду как-то запредельно неловко, странно и страшно одновременно, да и неясно — зачем? Если и захочется когда-то открыться и рассказать, то точно не сейчас, не так, не таким образом. Илья кусает губы и молчит, потирая рукой заднюю сторону шеи.       — It was a bit awkward, he’s Russian, we’re rivals and stuff… — Илья бормочет совсем потерянно, тихо и неразборчиво, себе под нос.       — И что с того? — и мама сразу оживляется, поднимается на ноги. Она сама в этот момент выдыхает с облегчением — в её мыслях уже давно прокрутились варианты намного, намного хуже. Она снова рассматривает хаос в комнате у Ильи и разбросанные вещи, поднимает пару из них с пола на кровать и будто о чём-то думает.       Илья молчит, просто наблюдает со стороны. Уж лучше сейчас заткнуться, пока случайно не сказал лишнего.       — Если он к тебе из России прилетел, так издалека, то разве это гостеприимно с твоей стороны даже не позвать его к нам? Илья, ты как всегда какой-то хернёй страдаешь, честное слово… — и Татьяна смотрит на сына с улыбкой, почти готовая засмеяться.       Илье тоже уже смеяться хочется, но как-то нервно и истерически. Он только кивает и кашляет снова.       — А пусть он приходит к нам завтра на барбекю? Мы как раз собирались отдыхать вместе. Я буду рада с ним познакомиться, — Татьяна говорит совершенно искренне, улыбается и подходит ближе, потрепав потерянного Илью по голове и взъерошив его непослушные волосы.       Илья хочет провалиться под землю — желательно прямо в коляске, на пару этажей вниз, чтобы мир вокруг больше не видеть, улыбающуюся счастливую маму и всю сложившуюся ситуацию не замечать.       — Ладно, мам… — тихий ответ, потому что варианта отказаться даже не предлагали.       Барбекю вместе с родителями и Петей — что может быть лучше. Илья громко глотает слюну и провожает маму взглядом. Смотрит на свой полный рюкзак в совершенной растерянности. Воскресенье будет очень странным днём.