The Fall of Icarus

солнце хранит поцелуи,

смятые нами постели. тебя в себе сохраню я через года и недели.

здесь только тишина

здесь только тишина и мы

//

      Илья перебирает цветы в своих руках, пальцами водит по тонким зелёным стеблям, складывая их в нежный букет. Фиолетовые ирисы, пронзительно голубые колокольчики мартензий и белые фиалки собираются в единую маленькую композицию, они пахнут чуть сладковатым цветением и ярко-травянистой зеленью. У Ильи кончики пальцев пропитались цветочным соком.       — Принести ещё? — Петя спрашивает, когда возвращается с новой охапкой диких приозёрных цветков. Глаза у него немного светятся, когда он кладёт цветы Илье на колени.       Илья молчаливо кивает, чтобы после проследить взглядом за тем, как Петя снова отходит подальше, в гущу полевых растений, как наклоняется и бережно обрывает тонкие стебли.       Они снова у озера, здесь сегодня немного прохладно, но всё ещё солнечно. Весеннее солнце отчаянно отражается в глади воды и не хочет тонуть. Илья в инвалидной коляске, старается сильно не уезжать в траву, чтобы не разрушить зелёную поросль громоздкостью своих колёс.       Петя собирает цветы, относит их к Илье и подходит сзади, чтобы подхватить ручки его коляски и подвезти поближе к воде.       Здесь пахнет влажной землёй, водой, заросшей водорослями и озёрной тиной. Они снова останавливаются у берега, опускаются вместе на мягкий расстеленный плед и просто наслаждаются нежным солнцем и мягкой весной, согревающей что-то любовью внутри. Илья сгибает тонкие стебли цветов, медленно сплетая их между собой. Петя ищет у берега маленькие ровные камешки и бросает их в воду.       — Не хочу уезжать, — и Петя говорит это как-то тихо, мягко и будто бы самому себе. Он вздыхает немного громко, берёт в руки новый камень, пальцы чуть пачкаются в мягкой земле.       Илья отвлекается от цветов и смотрит на воду. Ему почему-то очень трудно сейчас говорить, будто всех слов уже будет недостаточно и все они не нужны. Мыслей много, но они больше не тяжёлые, не плохие, не давят грузом на плечи. Илья внезапно осознаёт, что больше не ощущает в себе той жуткой безысходности, что была на Олимпиаде. Тогда казалось, что есть только хорошее и плохое, чёрное и белое, полёт к солнцу и падение в пропасть. Казалось, что быть вместе с Петей — невозможно, становиться для него кем-то особенным — неправильно и чертовски больно. Но вот теперь Петя здесь — и всё хорошо, ничего не рушится, ничего больше не ломается, всё в порядке.       Петя бросает камень. Тот плавно отбивается от воды, вызывая ровные круги на водной глади, а после падает медленно на дно. Хлюп-хлюп — несколько коротких блинчиков, далеко до рекорда и руки какие-то нервные.       — Ты всегда можешь приехать снова, — тихо произносит Илья и смотрит с бережным сочувствием.       Петя отходит от воды и садится рядом, ощущая в этот момент лёгкий аромат зелени и сладости собранных цветов, разложенных по всему пледу. Илья мягко улыбается и касается чужого плеча — всё в каком-то молчании, уже без слов, только одними прикосновениями пальцев. Проскользить по плечу и чуть подняться выше, коснувшись оголённой шеи в каком-то нежном, почти невесомом жесте поддержки. Лишь пара секунд. Петя улыбается в ответ, и Илья убирает руку.       — Знаешь, а я ведь боялся приезжать. Думал, что почувствую себя здесь каким-то чужим… чужеродным, — говорит Петя тихо, глядя куда-то в сторону, в небо.       Чужеродный — самое подходящее слово. Отличающийся, состоящий из совершенно иных деталей, отторгаемый. Именно таким Петя ощущал себя, представляя все эти американские улицы и идеальные дома с ровными газонами, прямиком из каких-то сериалов и фильмов. Казалось, что в жизнь Ильи совершенно никак не получится встроиться, ведь он — это сияние и солнце, он — это американская недосягаемая мечта, говорящая на ином языке, живущая в ином менталитете, среди совершенно иных декораций. Казалось, что всё будет иначе, что подобный разрыв и это расстояние никогда не выйдет преодолеть. Что Илья — это нечто очень недостижимое и запредельное, звезда, до которой будет не дотянуться, не долететь. Но вот Петя здесь — и небо в этом городе такое же, и озеро здесь так же тошно пахнет тиной, комары кусаются и люди повсюду ходят почти такие же, просто говорят на немного другом языке.       И Илья тоже такой простой. Задаёт милые вопросы, много улыбается, ворует футболки, обожает кошек и запах весенних цветов. Его не нужно было завоевывать и себя всего перестраивать и ломать на части. Его мир не такой уж другой.       — I’ll always be happy to see you here, — Илья говорит это вслух, а потом сам невыносимо морщит нос, как-то очень мило пищит и смущается, потому что эта фраза звучит слишком сладко и непривычно, чрезмерно тепло. Петя немного посмеивается, наблюдая со стороны.       — Правда?       — Ага… А ещё ты понравился моим родителям, — и Илья прячет своё стеснение, опустив голову и уткнувшись взглядом в цветы. Он снова сгибает и переплетает между собой стебли, собранные вместе они уже напоминают полукруг.       — Правда? — повторяет Петя и усмехается. Он выглядит очень довольным в этот момент. Глаза блестят в солнечном свете, отливая полупрозрачной зеленью.       Илья уже не отвечает ничего, только жалеет, что нога в ортезе и не получится до Пети дотянуться и пихнуть его как-нибудь в бок. Петя улыбается и наблюдает взглядом за пролетающей мимо стрекозой — у неё красивые острые крылья, в солнечном свете они будто почти светятся и переливаются. Она быстро-быстро взмахивает ими с жужжанием и улетает прочь.       Илья заканчивает один из венков и тянется к Пете. Надевает ему на голову — круглая корона из чуть помятых фиолетово-голубых и белых цветов, зелень переплетенных стебельков и крохотных листочков. Петя поднимается на ноги и подходит ближе к воде, чтобы увидеть себя в отражении.       — Тебе идёт, — Илья говорит это и посмеивается, ищет салфетки где-то в своем рюкзаке, чтобы хоть немного вытереть руки от пыльцы и липкого сока цветов.       Петя очень смущается — стеснение и любовь смешиваются в его взгляде, уголки губ изгибаются в бесконечной и нежной улыбке.       — Как ты их плетешь? Покажи, — Петя просит об этом, садится поближе, подхватив в руки оставшиеся цветы. Илья немного растерянно выдыхает в ответ, а потом старается показать, объяснить, путаясь в английских и русских словах.       У Пети венок выходит немного кривым и некрепким, стебли в его руках вечно ломаются и сильно сочатся соком.       — Наверное мама умеет, но мне никогда не показывала, как их плести. Мы с братьями обычно мяч гоняли по площадке, а не венки плели… — поясняет Петя, будто бы поясняя этим то, как не очень хорошо получается. Илья улыбается и помогает, чуть коснувшись своими пальцами чужой руки. Мягкие прикосновения, улыбки, короткие и смущённые взгляды глаза в глаза.       — Меня Лиза научила, — тоже поясняет Илья зачем-то.       Петя снова думает о том, как, наверное, классно быть старшим братом для такой милой сестры.       Переплетенные в круг цветы, нежным венком украшающие чужую голову. Спустя время Петя смущённо надевает новый венок Илье на голову — в нём больше белых, жёлтых цветов и зелени. По пути до арендованного домика Петя то и дело отвлекается, чтобы поправить венок на своей голове, который всё время хочет слететь куда-то вниз. Илья рассматривает чистые улицы, залитые золотым закатным светом. На душе как-то хорошо и одновременно грустно до невозможности. Время снова слишком быстро прошло.

* * *

      Позже, в тишине общей спальни Илья сидит на краю кровати и тихо наблюдает за тем, как Петя собирает в чемодан свои вещи. Пара белых футболок, несколько шорт, джинсы и ветровка на случай дождя. Мысли спутанные и как-то тревожно перед дорогой.       Петя очень старается скрыть свою нервозность за спокойным взглядом, за мягкой улыбкой. Все вещи он складывает немного неряшливо, не стараясь совсем, потому что в мыслях в этот момент бесконечно кружится огромное и гигантское желание остаться. Голова тяжёлая и руки не хотят двигаться.       Гуменник оставляет пока открытым нараспашку свой чемодан, садится рядом с Ильей и кладёт руку на его здоровое колено. Сжать пальцами и погладить по коже немного взволнованно, как-то нервно. Илья немного сжимается, согнув спину, его плечи слегка выступают вперёд. Взгляд не поникший, но просто немного пустой — и плакать хочется и не хочется одновременно.       В этой спальне снова приглушен свет, только прикроватные лампы остались включены. Очень тихо и почти тяжело, будто дышать здесь стало сложнее. Постель смятая и одеяло скомкано на одну сторону — Илья вряд ли сможет забыть эти ночи в чужих объятьях и то, как спокойно и мерно Петя дышит во время сна.       — Ты не жалеешь, что приехал? — Илья спрашивает об этом почти шёпотом, опустив голову, глядя куда-то в пол. Петя сразу хмурится, услышав чужие слова, брови сведены вместе, а взгляд приобретает огоньки волнения. Он приближается, оставляет очень мягкий поцелуй на чужом плече — касание через ткань футболки, а потом скользит выше, к щеке. Уткнуться в неё носом, прикоснуться тёплой ладонью к другой щеке и заставить Илью поднять и повернуть голову.       Илья ничего не говорит, но смотрит немного пристально — его аквамариновые глаза сейчас выглядят будто более тёмными, тусклыми. Он мягко и с осторожностью приближается, прислонившись своим лбом к чужому лбу. Закрытые глаза и одни на двоих вдохи-выдохи.       — Нет. Я никогда бы не пожалел, — Петя отвечает немного резко, но со своим привычным нечеловеческим спокойствием. Он открывает глаза и чуть отстраняется в сторону, чтобы лучше видеть лицо Ильи. — Почему ты всё ещё спрашиваешь?       Малинин молчит. Он с тревогой перебирает слова и фразы в своей голове. Что-то бесконечное и тревожное, бьющее тонкими иглами в грудь, вроде вечно скачущего где-то на подкорке, назойливого — «ты же жалеешь о том, что ты со мной?». И что-то очень банальное, глупое с виду, что-то такое простое и ясное сразу же — «кто мы друг другу?»       И самое больное и неприятное, то, о чём даже думать сейчас не хочется – «ты же вернёшься, ты же приедешь снова, да?       Илья только думает обо всём этом и не говорит ничего. Густая тишина впитывает мысли. Петя теряется, потому что видит чужую тревогу и не знает, как снова её унять.       — Ты закрываешься. Когда тебе больно, ты всегда закрываешься. Я же вижу, Илья, — Петя говорит это с какой-то обречённостью, выдыхает, поднимается снова на ноги. Ищет что-то в своих вещах, в одном из внутренних карманов рюкзака.       — Не знаю, зачем я так делаю. Не люблю, когда люди уезжают. Это всегда больно, даже если знаешь, что они ещё вернутся, — старается Илья пояснить, внутренне вновь перешагивая через как-то барьер. Ему снова трудно говорить о чувствах, эмоциях, проще просто уткнуться в чужое плечо и молчать, молчать, ждать, чтобы без слов поняли. Но рядом с Петей Илья очень старается научиться говорить о себе вслух.       — Я понимаю, — и Петя теряет свою тёплую улыбку. Он зажимает что-то в своём кулаке, садится снова рядом с Ильей на кровать и долго собирается с мыслями. — Я тоже не люблю уезжать. Но ведь я ещё приеду.       — Приедешь? — и Илья поднимает взгляд.       Илья думает о том, что отношения — это не про работу и труд, а про череду бесконечных выборов. Если двое совершают выборы в пользу любви, если оба синхронно шагают друг к другу навстречу — получится вместе переступить через все преграды.       Думает о том, что такое расстояние и как вообще влюблённость на нём выстроить. Особенно теперь, когда всё точно больше не ощущается чем-то мимолётным и пустяковым. Петя разжимает кулак и протягивает открытую ладонь — на ней металлом блестит кулон-сердце.       — Это тебе, — Гуменник говорит это как-то смущённо.       Илья удивляется. Никаких подарков он точно не ждал.       — Кулон?       — Да, я заметил тогда, в той странной барахолке, что он тебе понравился. Купил как-то одним вечером, пока ты был у родителей.       Илья сейчас тоже смущается и снова тает. Он подхватывает пальцами шершавую цепочку и с осторожностью надевает её себе на шею. Этот кулон — тот самый, с рисунком ангела. Красиво и как-то немного больно.       — Подумал, что нужно что-то на память. Не знаю, глупо, наверное, — и Петя смущённо и растерянно потирает заднюю сторону шеи.       — Спасибо.       Илья зажимает этот трогательный кулон в форме сердца в своей руке, ощущает кожей холод металла. Потом закрывает глаза ненадолго, вдыхает полной грудью и выдыхает медленно. Много воспоминаний перед глазами, много мыслей и слишком много слов, которые почему-то сказать как-то стыдно, неловко. Илья вообще не любит ощущать себя таким неуверенным и уязвимым, это так неприятно, очень хочется спрятаться. Разговоры по душам — это всегда липко и разрушающе, с мурашками по коже и дрожью в руках. Илья умоляет себя не закрываться и не молчать, не вытаскивать наружу свои иголки, которыми всегда от всех отбивается.       — Петя, я… иногда я всё ещё переживаю. О нас. О тебе, — наконец, говорит Илья как-то немного сдавленно, в тишину. Он смотрит на Петю и берёт его осторожно за руку, переплетая свои пальцы с чужими.       — Обо мне? — Гуменник делает вид, что не понимает, или действительно не может понять. Он старается сесть чуть удобнее, повернувшись к Илье немного корпусом, и подносит к своим губам его ладонь. Лёгкий поцелуй в тыльную сторону.       Илья снова подавляет внутри себя острое желание замолчать и не продолжать этот разговор.       — After you met my parents, I suddenly wondered… Смогу ли я когда-то так же познакомиться с твоими? I mean, of course, it’s still too early to talk about that, у нас всё только началось, с моими родителями так просто случайно сложились обстоятельства, но всё же… я… — Илья снова говорит быстро, снова путается в своих мыслях и языках. Он, конечно, уже слишком много обо всём этом думал — и о расстоянии, и о том, как они оба будут вынуждены скрывать свои отношения, бесконечно прятаться, но особенно — о Пете, его родителях, о том, как ему будет тяжело.       — Илья, что ты… — но Петя не успевает договорить, потому что Илья перебивает.       — Я имею ввиду, каково будет тебе? — и Илья размыкает руки, снова сжимается и опускает голову. Он рассматривает свою ногу в ортезе и не хочет видеть чужой взгляд.       Петя напрягается, чуть сжимает челюсти. Он отворачивается, потирает пальцами свою переносицу, думает очень долго и тяжело. Потом поднимается, чтобы чуть походить по комнате, сбросить так с себя эту тяжесть. Подходит к окну, поднимает скрипучие шумные жалюзи — свет фонарей и луны заполняет комнату.       Илья много думал об этом. Они оба думали. И тогда, во время Олимпиады, и сейчас, во все эти солнечные дни. Мысли не донимали, а просто кружились где-то шумом на фоне, оставались густой черной тенью, которую так не хотелось замечать.       — Мы не говорили об этом вслух, но я думаю, что мы должны, — внезапно говорит Петя, когда разворачивается к окну спиной и смотрит на Илью немного издалека. Голос вдруг звучит довольно строгим, решительным, эти низкие ноты, смешанные с трогательной серьёзностью. Илья смотрит на Петю и запоминает его силуэт в этой полутьме — высокие, чёткие линии на фоне вида сумрачной ночи в окне.       Их последняя ночь перед новым взлётом самолёта. Завтра Петя будет вынужден улететь и вернуться в Россию. Там всегда ждут дела, ждёт семья и работа — нельзя просто взять и вырезать себя из чужих жизней, остаться в Америке. Петя бы хотел, но позволить себе нечто подобное пока что нельзя, да и любимым людям врать слишком тяжело. Нельзя же сказать семье, что бросил всё и уехал на другой конец планеты, потому что влюбился по уши.       И Петя подходит снова поближе, прикасается к чужому лицу — ладони на щёки и касание губ в переносицу. Илья смущается и скрывает лёгкую дрожь, почему-то становится как-то страшно.       — Ты так сильно переживаешь за меня, Илья, я понимаю. Но мои родители не такие строгие и консервативные, как ты думаешь, я… конечно, я ещё ничего им не рассказывал, не уверен, что когда-то смогу, но… Я ведь взрослый человек, понимаешь? Я справлюсь. Всё хорошо. Мои родители не лезут в мою личную жизнь, я живу отдельно, я… У нас немного другие отношения, не такие, как у тебя с семьёй. Не знаю, смогут ли они принять меня, это сложно, особенно с моим отцом, но… — И Петя проводит пальцами по чужим волосам, поправляет жёсткие непослушные прядки, убирая их у Ильи с лица. — Ты не должен за это переживать. Их мнение никак не изменит моё отношение к тебе.       Илья слушает и смотрит немного взволнованно. Петя снова помогает, снова делится своим необъятным спокойствием.       — Не знаю, откуда в тебе столько силы, чтобы на подобное согласиться, выбрать меня… — и Илья будто почти злится на самого себя в эту секунду. Угольки ярости разгораются у него в глазах — он снова ненавидит обстоятельства, снова бесится с того, что не может ничего изменить. Нельзя перенестись в Россию, изменить полностью свою жизнь, нельзя-нельзя.       Петя улыбается в ответ, смотрит с грустью и большой горечью. Он не считает себя сильным, потому что, кажется, нет ничего сложного и тяжёлого в том, чтобы просто следовать своим чувствам.       — Но разве ты никогда не хотел быть… нормальным? — нарушает Илья молчание спустя паузу, нервно кусает себе губу и немного отстраняется в сторону. Он старается сесть удобнее, потому что спина уже снова затекла и вообще тело стало слабым и непослушным.       — Нормальным? — Петя усмехается, но без зла.       — Да. Быть в отношениях с женщиной, завести семью, детей… Все эти вещи, — пытается смущённо и тихо пояснить Илья.       Петя старается вспомнить, что такое нормальность и где эта грань. Может быть, нормальное — это то, что нравится большинству. Так же в обществе создаются негласные правила? Те самые, которые Петя никогда в своей жизни не понимал. Будто всем вокруг дали инструкцию о том, как жить, как общаться, кого любить и куда идти — а вот он провалился сразу же.       Гуменник снова отходит в сторону, в этот раз к своим вещам. Кидает в последний раз взгляд на свои сложенные вещи, опускается на колени, чтобы закрыть чемодан. В тишине слышится звон застегивающейся молнии и после лёгкий шум — Петя ставит свой чемодан вертикально на колёсики, задвигает длинную ручку вниз. В мыслях же в этот момент бесконечно кружатся уже побледневшие, но не забытые моменты: Илья в номере Олимпийской деревни, в тот момент их первого расставания, плачет и просит забыть. Тогда Илья тоже говорил что-то про «найди себе девушку», говорил о том, что лучше будет найти другого партнёра, выбрать другую жизнь. Значит, все эти сомнения и мысли у Ильи всё ещё остались, просто немного затихли за пеленой и цунами чувств. Конечно, всё не могло пройти так легко.       — Илья, послушай меня, — и Петя снова подходит ближе, садится рядом, прикоснувшись одним плечом к чужому плечу. — Я знаю, что ты переживаешь, но… Чёрт, неужели ты думаешь, что я когда-то вообще был нормальным? Аутичный мальчик, не умеющий общаться, ещё и сын священника, который проповеди о Боге слышал в детстве чаще, чем голоса сверстников. У меня и друзей то толком не было, я общался в основном с братьями, только потом, уже взрослым подружился с Владом, да и то это вышло как-то само… В школе мне было скучно, меня не принимали, а потом я вообще стал учиться на дому. Девушки мне тоже никогда особо не нравились, ты вообще помнишь, что до тебя у меня ещё не было отношений? Не было такой серьёзной любви. Я имею ввиду… Я никогда и не вписывался в этот шаблон нормальности. Да кто вообще вписывается?       Илья понимает, но переживает всё равно. Он молчит и только кивает, пытаясь в точности понять все чужие слова. Петя говорит много и снова с паузами, но эмоций в его голосе неожиданно больше обычного, много какой-то давней болезненности и даже лёгкого раздражения.       — Я никогда особо и не хотел семью. То есть, конечно, я думал об этом, но мне кажется, не потому, что я на самом деле хотел быть мужем, хотел детей, а потому что… ну… так принято? так положено? Но сейчас я понял для себя, что мне это не нужно, — пытается объяснить Гуменник до конца, все его слова звучат очень решительно, каждый слог сочится уверенностью. Петя редко бывает таким, редко говорит с такой сухой строгостью — привычный блеск смущения в его глазах пропадает, вместо этого всё наполняет собой какая-то незаметная внутренняя сила.       — Okay, Petya, I understand, I… Извини, что я вообще опять обо всём этом заговорил. Вечно я обо всём переживаю. Прости, — и Малинин подаётся немного вперёд, чтобы упасть головой на чужое плечо, обнять и уткнуться потерянно в шею.       Петя улыбается с теплотой и поглаживает тепло и мягко Илью по спине.       — Спасибо, что говоришь со мной.       Они сидят так, в объятьях друг друга. Время катится, чётко перешагивая минуту за минутой. Хочется, чтобы эта ночь длилась ещё целую вечность, чтобы ещё многое можно было успеть — снова говорить и говорить друг с другом о глупом и о больном, снова прикасаться, целовать и запоминать. Илье снова хочется уметь останавливать самолёты.       — Хоть мне и бывает страшно рисковать, но с тобой я хочу рискнуть, понимаешь? — добавляет Петя спустя долгую паузу.       — Петя… Тогда мы в отношениях? — Илья спрашивает это, слегка смутившись.       — Да.       — Ты мой парень?       — Да. Илья, конечно, я твой парень. Дурачок, ты что, всё ещё думал иначе? — и Петя немного смеётся, после оставив мягкий быстрый поцелуй на чужой щеке. Илья тоже тихо посмеивается сам над собой.       Ночь кажется очень крохотной и какой-то приятно-больной. Долгие поцелуи вперемешку с приятным шёпотом, много каких-то слов, а потом — просто тишина и пустота смятой постели. Илье снова нравится чувствовать, снова нравится быть таким живым. Петя до последнего борется со своей сонливостью, потому что уснуть сейчас — значит потерять последние минуты рядом, в этом томном, густом спокойствии. Много прикосновений, зевота, мутные глаза. Ещё несколько последних часов рядом друг с другом. Череда самых верных и правильных выборов.

* * *

      — Тебе летать нравится? — Илья спрашивает уже утром, в аэропорту, когда оставшееся время вместе сократилось ещё сильнее.       Петя больше не нервничает, просто чувствует себя каким-то потерянным. И обнять Илью здесь больше нельзя, хотя очень хочется, и разговаривать как-то тяжело. Прощаться — это всегда как-то очень чудовищно и мучительно, особенно вот так, когда тебя провожают, а ты на людях даже не можешь взять человека за руку.       — Не знаю даже. Наверное, не особо. Обычно в любом полёте я просто сплю, — Петя отвечает это тоже как-то растерянно, не обдумывая свои слова, размышляя в эти минуты о чём-то другом. Нужно будет быстро в рабочую реальность встроиться, провести пару последних шоу на льду, потом хоть немного заняться учёбой, дипломом… Быть человеком уже не очень-то хочется. Вот бы стать искоркой в чужих глазах, росписью у Ильи в сердце.       — А я люблю летать, — коротко говорит Илья, изогнув губы в немного кривой улыбке. Он снова постукивает пальцами по подлокотнику своего инвалидного кресла, то и дело смотрит по сторонам и рассматривает людей.       Говорить друг с другом почему-то немного неловко и очень горестно. Петя улыбается мало, много молчит, иногда медленно ходит туда-сюда, пьёт кофе. Илья пытается отвлекаться на дурацкие вопросы и разговоры, внутренне сдерживая очень острое и гигантское желание разрыдаться и взять Петю за руку.       Ничего ведь невероятно грустного не происходит, ничего настолько ужасного — а больно всё равно, всё равно прощаешься и что-то колет и разрывает, скрежещет по рёбрам.       Илья что-то ищет в своём рюкзаке, достаёт ручку и что-то вроде какой-то картонки, пишет-пишет, старательно выводя тонкие буквы.       — Чуть не забыл, — добавляет Илья всё ещё со смущением, когда протягивает эту картонку Пете. — Это тебе. Только прочитай, когда уже будешь в самолёте, ладно?       Петя берет её в руки и улыбается одними губами. Новая открытка от Ильи, его милые буквы, упрямые строчки, написанные взволнованной, чуть дрожащей рукой. Трогательно и точно получится сохранить на память.       Гуменник действительно не читает, а просто прячет эту открытку в хаос своей ручной клади, куда-то в череду книжных страниц.       Перед посадкой, в последние минуты Петя застывает на секунды рядом с Ильёй, терзая себя от желания и невозможности крепко обнять. Слишком много людей вокруг, слишком много глаз, а так нужно сейчас ото всех спрятаться и просто где-то исчезнуть. Петя только неловко протягивает руку вперёд и похлопывает Илью по плечу.       — Я ещё приеду летом, — бросает Петя уже в лёгком волнении, в спешке, ловит на себе чужой взгляд — у Ильи глаза вечно такие пронзительные, прошибающие насквозь. Сейчас они выглядит будто стеклянными, напоминают голубые осколки льда. Илья не успевает ничего сказать, да и слов нет — просто грустно безумно, невыносимо и тяжело. Последнее прикосновение — лёгкое и мимолетное соприкосновение ладоней, пальцев, а потом Петя уходит, исчезает в кошмаре из людей и условностей рамок безопасности.        И мир вокруг будто расплывается.       В самолёте Петя старается делать вид, что всё в порядке, что этот самолёт не проделает слишком тяжелый и неприятный путь, что не хочется прямо сейчас из него выскочить, пригвоздить самого себя к американской земле.       Гуменник достаёт свой сборник Пастернака. Снова стихотворные строчки, от которых теперь тошнит, и голова кружится. Среди тонких белых страничек две открытки: одна с символом Олимпиады, старая; и новая, с фотографией того самого озера на одной стороне. Петя сжимает губы и сам весь будто сжимается, щурится, чтобы лучше вчитаться в чужие строчки.       «Время так быстро прошло. Я плохо пишу по-русски, извини. Но я так рад, что ты приехал ко мне. Спасибо за эти дни.       I’ve been thinking a lot about what it means to be in love and what it means to be apart from each other. And I just want to say that I want to be by your side. I know that it's going to be painful and hard to do so. But we’ll make it, won’t we? Is it harder than 4A? Haha.       I can’t express how grateful I am to you. You always save me. Just by being there for me. Спасибо.       When we were together at the Olympics, I never could’ve imagined that the things would turn out like this. Could it all be a dream? Or did I hit my head too hard when I fell during that show in Japan? Reality can’t be this good.       Спасибо, что остаёшься рядом со мной.       Люблю.

Твой И.М.»

      Петя убирает открытку назад, прячет в густоте стихотворных строк, закрывает книгу. Плакать не хочется, но улыбка немного больная. Радость влюблённости, смешанная с болью, карамель с привкусом соли. Петя закрывает лицо руками и старается ровно дышать.       Самолёт взлетает, улетая за тысячи километров.