Целый нефрит и битая черепица

      Богатый зал и лорды пиков в дорогих одеждах остались позади: несколько адептов повели Цинши в сторону от главных зданий. Конечно, ложью было бы сказать, что здесь виды становились скромными или жалкими: секта Дасянь все еще поражала благостной красотой стройных деревьев, словно мелким бисером украшенных готовящимися расцвести бутонами, и возвышающимися над зданиями силуэтами гор, что следили за происходящим словно великие наставники древности: снисходительно и строго. Идя по выложенным белым камнем тропинкам, которые от нефритовой травы отделяли межевыми столбами низкие фонарики в форме одноэтажных пагодок, невольно сильнее хотелось выпрямить спину и разгладить лицо, спрятав глубоко в сердце все тревоги и чаяния. Впрочем, лицо Цинши, простое, с резкими чертами и бледной кожей, и так извечно было спокойно, словно озерная гладь.       Он казался ничуть не взволнованным и задетым разлукой с хозяйкой, и даже, когда адепты довели его до небольшой задней комнаты какого-то двора, слабо улыбнулся им в благодарность. Заведя Цинши внутрь, один из адептов сказал:       — Учитель Цзянь придет, чтобы поставить тебе печать. Жди, — и захлопнул дверь. Цинши услышал, как скрипнул тяжелый засов, и легкие шаги адептов унесли тихое обсуждение всего, свидетелями чему молодым людям пришлось стать в этот день. Цинши некоторое время слушал удаляющиеся звуки и, когда они совсем пропали, толкнул дверь — та, ожидаемо, не поддалась. Юноша хмыкнул.       Вряд ли его просто бросили бы здесь или выслали в обход желаний госпожи Юй: глава школы хотел показаться добрым и праведным, потому не стал бы поступать так. Цинши предстояло побыть здесь некоторое время, прежде чем прибудет некто учитель Цзянь и поставит печать: едва ли почтенный заклинатель оторвется от своих дел тут же, как ему сообщат об ожидании безродного слуги. Цинши подготовился к ожиданию.       Он внимательно осмотрел комнатку, в которой оказался. Это была всего лишь кладовая какого-то учебного класса, потому тут друг на друге стояло несколько столов, лежали вытертые подушки для сидения и прочий хлам, какой никто больше не желал видеть. Цинши нашел даже несколько свитков: но знал юноша только простые иероглифы и разобрать запутанные заклинательские записи не смог.       В комнатке было небольшое окно и, забравшись на деревянный короб и взявшись за тонкие прутья, загораживающие его, Цинши выглянул наружу. Тут начинался ухоженный, светлый, но все же безлюдный лес, какой, как успел заметить юноша, от главных зданий огибал весь пик. Секта заклинателей в самом деле была словно единым целым с этими горами и лесом, стала чем-то естественным здесь. Из окна были видны далекие крыши других зданий и даже несколько тропинок, безлюдных в этот час. Обзор Цинши загораживали разлапистые ветви кленов, но даже так вид был достоин красивейших каллиграфий. Мир, покой и праведность — это было начертано уверенными штрихами на воротах школы, и этих пышных добродетелей, казалось, придерживается каждое здание, каждый пучок молодой травы у дороги здесь.       За утром наступил полдень, после занятий шумные стайки адептов, обсуждающих что-то отвлеченное, проследовали к своим комнатам и прочим уединенным местам, зажглись фонари-пагоды по краям выложенных белым камнем дорожек. В этот двор никто не заходил целый день, потому Цинши четко услышал, как ведущая к кладовке калитка открылась, а после по камню внутреннего двора зашуршали торопливые шаги. Послышался тихий стук, какая-то возня, а затем раздался звонкий голос:       — Учитель Е приказала принести тебе ужин! Отойди от двери!       Тон говорящего был повелительным и гордым, но взволнованным. Кажется, прислан был совсем юный адепт, даже по голосу из-за звонкости его мальчик это или девочка определить было трудно. Ребенок побаивался человека внутри, но гордился возложенной на себя миссией и желал справиться с ней лучшим образом.       — Эй? — удивленно позвал адепт, когда Цинши не отозвался. Тут же он опомнился и сказал:       — Да-да, я слышу. Я отошел.       Голос действительно шел из глубины каморки, потому ребенок, несмотря на некоторую долю робости, принялся действовать. Он быстро откинул тяжелый засов, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы в щель пролез небольшой деревянный короб, и тут же захлопнул ее обратно. Послышался звук опускающегося засова и выдох с явным облегчением. Цинши усмехнулся: юный адепт вел себя так, словно в кладовке заперт не иначе злобный тигр с диких гор. За время быстрых манипуляций юноша отметил, что его тюремщица — девочка лет восьми с двумя упругими пучками, скрывающими уши. Юная заклинательница выглядела очень прилежной, но искренней, потому, едва она закрыла дверь, Цинши поднялся со своего места и приблизился. Он даже не взглянул на короб с едой, вместо того сказав:       — Госпожа, пожалуйста, постой! У меня есть вопрос.       — Я ничего не знаю, сообщать что-то важное тебе мне запретили! — ответила девочка, но не ушла. Цинши сказал:       — Это что-то совсем не важное, госпожа, просто маленький вопрос. Не подскажешь ли, какой сейчас час? Тут нет никого, у кого я мог бы спросить, потому совсем уже потерял счет времени…       — А, время… — простодушно протянула девочка. — Начался час собаки, в столовых подали ужин. Прежде, чем я поужинала, учитель Е приказала мне прийти сюда и принести еду тебе. А я, между прочим, тоже голодна!       — Спасибо тебе, госпожа, ты очень любезна, — с улыбкой ответил Цинши. — И прости, что пришлось страдать из-за меня.       — Хе-хе, — тихо рассмеялась девочка, явно польщенная чужой похвалой. — Я совсем не госпожа, почему ты меня так называешь? Меня зовут Чан-эр!       — Приятно познакомиться с тобой, Чан-эр. Мое имя Цинши.       — А правда, что ты прибыл из императорской столицы? — тут же спросила Чан-эр. Кажется, называние имен в ее бесхитростной душе разрушило бывшую там опасливость, а любопытство позволило с легкостью забыть наставления учительницы. Впрочем, разве говорила Чан-эр что-то важное? Напротив, это она выпрашивала у этого обходительного незнакомца разные важные вещи!       А Цинши с удовольствием рассказывал их:       — Я и моя госпожа некоторое время жили там, но последние несколько лет — нет. Эти годы мы провели в городе Хэдун. Чан-эр слышала о таком?       — Нет, — честно ответила девочка и продолжила явно чужими словами: — Я с малых лет живу в секте, потому не видела мира кроме нее. Лишь когда я подрасту мне будет позволено путешествовать с шисюнами и шидзэ.       — Это случится уже совсем скоро, не успеешь заметить, — заверил Цинши. — Твоя учительница, должно быть, ценит тебя, потому не позволит долго скучать в секте.       — Это правда! — гордым тоном согласилась Чан-эр. — Учитель Е отправляет меня с поручениями к наставникам, и несколько раз доверяла даже принести записки на другие пики, хах! Но я и здесь совсем не скучаю, — продолжила Чан-эр. — На пике Лунцзи у меня много друзей, а шисюны и шидзэ ко мне очень добры. Они помогают мне в совершенствовании, учат сложным иероглифам, а Мэй-шидзэ даже показала техники владения мечом, какие никто моего возраста не знает!       — О, это очень здорово, — согласился Цинши. — Вероятно, ты очень хороша в заклинательстве, раз шимэй так тебе доверяет.       — Так и есть! — сказала Чан-эр. Голос ее был ярким, звонким, словно ручеек, и переливался всеобщей любовью как водная гладь переливается тысячей цветов под солнечными лучами. — Еще немного, и я повышу свой уровень!       — Хм… — протянул Цинши и Чан-эр, которая ожидала, что ее сейчас похвалят снова, спросила:       — Что такое?       — Нет-нет, все хорошо, — отозвался юноша из-за двери, и тут же добавил. — Но, не пойми меня неправильно… Ты так юна. Неужели в самом деле уровень твоего совершенствования настолько высок?       — Чан-эр не врет! — возмутилась девочка, от негодования аж обратившись к себе, как к ребенку. — Чан-эр сильная заклинательница, так все говорят!       — Я не смею спорить с твоей учительницей, старшими братьями и сестрами, — примирительно сказал Цинши со смущением в голосе. — Мне это попросту кажется… необычным.       — Нет ничего необычного! — громко фыркнув, сказала Чан-эр. — Школа Дасянь — лучшая во всем цзянху, потому, конечно же, тут и заклинателей готовят самых сильных и знающих!       — То есть, ты многое знаешь о совершенствовании?       — Конечно! — заявила Чан-эр.       — Хм… Что такое ци? — немного подумав, словно прикидывал вопрос, спросил Цинши.       — Ха, легкотня! — отозвалась девочка и тут же заученно повторила текст какой-то книги: — Ци — это духовная энергия, свойственная каждому существу в мире. Любой смертный имеет некоторое количество ци в течение всей жизни, но праведные совершенствующиеся могут накапливать, передавать ее и использовать в разных заклинаниях и техниках!       — О-о-о, в самом деле поразительно, — согласился Цинши и даже несколько раз одобрительно хлопнул в ладоши. — Но это было легко, это даже я, который никогда не видел заклинателей, знаю. А что такое «построение основания»?       — Это одна из стадий совершенствования, — прилежно отозвалась Чан-эр. — Вторая, она идет после Очищения ци: способности ощущать и накапливать энергию. Этой стадии должны достичь все адепты, чтобы начать совершенствоваться по-настоящему. Обычно ее достигают… — Чан-эр чуть запнулась, но тут же продолжила. — От полугода до года духовных практик. Основание Чан-эр уже построено!       — Потрясающе, — щедро похвалил Цинши и тут же сказал. — Если ты столько всего знаешь, то, может быть, слышала и о печати Акации?       — Печать Акации… — задумчиво повторила девочка. Она ощущала, что этот разговор становится серьезнее, но желание показать себя было сильнее каких-то там смутных чувств. Чан-эр немного помедлила, а затем воссклинула: — Точно, я помню! Мэй-шидзэ рассказывала мне о ней, хотя другие адепты о таком обычно не говорят, только я знаю! — Чан-эр кашлянула и рассказала. — Это рабская печать, которую используют среди множества других на пике Фуцзянь. Шидзэ не рассказала, для чего она нужна, сказала, что мне не пригодится. Но если наложить такую на человека или духовного зверя, не он сможет ослушаться, — девочка вдруг ощутила, что в самом деле знает не так уж много, потому добавила. — Но я все равно о ней знаю!       Впрочем, по сказанному понять можно было уже многое. Цинши не рассчитывал, что узнает много от Чан-эр, но по меньшей мере ему удалось подтвердить, что глава школы не лукавил. Плохо это, или хорошо… Что ж, покажет время.       — Чан-эр в самом деле знает много всего, — согласился Цинши и девочка за дверью наконец расслабилась. Она была невероятно горда собой и рада, что ее признали. В этот момент, возможно, из-за умиротворения, живот Чан-эр издал громкий звук: она совсем забыла, что была голодна.       За время разговора Чан-эр села на высокий порог кладовки, но теперь поднялась и отряхнула одежды.       — Мне пора, учитель Е, должно быть, ждет! — сказала девочка. — Ты тоже поешь, братец, и отдыхай. Если останешься в школе Дасянь, тоже станешь заклинателем, как я, и будешь уметь все на свете!       — Спасибо, — тихо рассмеялся Цинши. — Я буду очень стараться.       Чан-эр, гордая собой и удачно выполнившая задание, вприпрыжку убежала — и на небольшой дворик вновь темным пологом опустилась тишина. Густая и трепетная, она в одни сердца могла вселись смутную тревогу, но была все же более любима Цинши, чем тревожный шум. Открыв принесенный Чан-эр короб, юноша перекусил простыми лепешками и продолжил ждать. Он сидел прямо на полу, глядя на гниющие в небольшом окне облака, которые из алых прямо на глазах обращались черными, и после и вовсе будто сливались цветом со стенами. Ночью в секте становилось темно и тихо, а пришедшие с востока тучи заслонили лунный свет. В свои права полноценно вступила глубокая ночь.       Цинши прикинул, что настал уже час быка, когда наконец он вновь услышал шаги. На этот раз это было несколько людей с походкой уверенной и тяжелой, что, войдя во двор, тихо переговаривались меж собой. Голоса их были тихими, а слова, что они говорили, оказались слишком трудны, потому суть разговора Цинши не разобрал. Дверь в каморку вскоре с недовольным скрипом открылась и заклинательница в ученических одеждах строго приказала юноше:       — Учитель Цзянь прибыл. Пошли.       Цинши поднялся и вышел, чуть прищурив глаза от яркого света фонаря на длинной жерди, который несла перед собой девушка. Она выглядела собранной и немного взволнованной, а вот мужчина, что ее сопровождал, напротив, был спокоен. Он смотрел только на бамбуковый свиток в своих руках и не обращал на Цинши и доли внимания. Трое, не говоря друг другу ни слова, прошли в учебную комнату.       Подушки для сидения были убраны в сторону, и Цинши приказали сесть в центр зала, пока заклинатели готовились. Учитель Цзянь оказался высоким мужчиной с красивым, но несколько высокомерном лицом. В каждом его действии была сытая ленность знающего себе цену человека, потому рядом с ним казалось неправильным не только спрашивать о чем-либо, но и даже напоминать о своем существовании. Ученица же его была чуть более приятной: высокая и тонкая, словно молодая ива, она с долей суетливости разложила на низком столике какие-то записи, растерла алую киноварь и достала из внутренних одежд маленькую стеклянную баночку в форме слезы с темной каплей внутри — кровь Юй Цзялань.        Девушка открыла записи и пролистала несколько страниц, когда учитель Цзянь сказал:       — Не волнуйся. Это простая печать, едва ли ты можешь оплошать с ней. Ши-эр тренировалась множество раз, потому у нее все непременно получится.       Девушка, названная Ши-эр, поглядела на учителя и в лице ее отразилось сомнение, причудливо смешавшееся с упрямой уверенностью. Девушка хотела было возразить:       — Да, однако… — но тут же поджала губы и отвернулась к записям. Вздохнув, она подняла на Цинши взгляд. — Печать Акации ставится на заднюю часть шеи, потому ослабь одежды и открой этот участок.       — Печать будет ставить госпожа? — осторожно спросил Цинши, развязывая ворот одежд. Ши-эр нахмурилась, будто ее уличили в недостатке способностей, и резко ответила:       — Да, а что? Тебе что-то не нравится?       — Этот слуга не смеет, — отозвался Цинши, опустив взгляд. Лицо его в самом деле было расслабленным, куда более спокойным, чем у самой Ши-эр, потому она не нашла предлога ругать его дальше, и принялась за работу.       Придвинув столик, Ши-эр села за спину Цинши и неспешно обмакнула в киноварь кончик тонкой кисти. Учитель Цзянь продолжал сидеть, вчитываясь в свои записи, и лишь несколько раз поднял глаза, наблюдая за происходящим. Ши-эр глубоко вздохнула, выдавая свое волнение, а затем куда более мягким чем прежде, голосом сказала Цинши:       — Тебе нужно сидеть спокойно. Постарайся не шевелиться.       — Как прикажите, госпожа.       Ши-эр вздохнула снова и кончик ее кисти коснулся обнаженной бледной кожи.       В этот момент Цинши ощутил, словно тысяча тонких игл вонзились в его тело, и невольно содрогнулся. Тут же, впрочем, юноша смог замереть: ощущение было крайне неприятным, но все же более противным, чем болезненным. Цинши ощущал, как кисть медленно движется по его коже, оставляя после себя влажный след, края которого вскоре начинало печь. С каждым новым движением ощущение усиливалось, кроме того юноша ощущал, что иглы проникают в его тело все глубже и глубже, и боль от них усиливается.       Не сумев удержаться, Цинши крупно вздрогнул всем телом, когда кисть Ши-эр мягко прошлась по выступающему шейному позвонку. Чувство было такое, словно что-то острое вонзили точно в его кость, и от основания шеи до пояса спину юноши прошил разряд боли. В этот момент неизвестно когда приблизившийся учитель Цзянь вдруг мягко хлопнул Цинши по лбу, оставив на нем алый талисман — юноша почувствовал, как все его тело в миг оказалось словно сковано железными цепями, и теперь он совсем не мог пошевелиться.       Между тем Ши-эр тихо взволнованно позвала:       — Учитель…       — У тебя хорошо получается, продолжай, — отозвался учитель Цзянь. — Можешь применить чуть больше силы.       Девушка послушалась — в этот же миг Цинши ощутил, как неприятное ощущение в теле окончательно переросло в ноющую, тупую боль. Казалось, словно за кончиком мягкой кисти тянутся его вены и жилы. Несмотря на талисман, мышцы юноши сами собой вздрагивали в особенно болезненные моменты, а кулаки его на коленях сжались так, что ногти до крови впились в ладони.       Так продолжалось некоторое время — пока Ши-эр наконец не убрала кисть. Она что-то взволнованно спросила, и учитель Цзянь ответил ей: пусть сказано это было за его спиной, Цинши не разобрал слов из-за звона в ушах. Чья-то рука убрала талисман с его лба и, не ожидавший этого, юноша без сил рухнул прямо на пол. Грудь его рвано вздымалась, как после долгого бега, а от задней части шеи по коже побежали теплые капли. Цинши разобрал взволнованный голос Ши-эр:       — Как ты?       Он не смог найти сил, чтобы ответить. Юноше казалось, словно из тела через открытую рану на шее вытащили все кости, и Цинши не мог найти в себе сил пошевелить ногой или рукой. Вместо него ответил учитель Цзянь:       — Все в порядке, скоро придет в себя. Ши-эр, ты хорошо постаралась. Узор получился ровным и глубоким.       — Спасибо, учитель! — радостно отозвалась девушка. — Я хотела…       Но окончания ее слов Цинши уже не услышал, потому как мягко, как опускается на горы ночь, провалился в беспамятство.