A Settling of Snow

Тея не любила добавлять отцу забот. Порой ей казалось, что она и существует лишь затем, чтобы подбрасывать ему новые головные боли. Она сидела за завтраком и наблюдала за ним: зелёный, как весенняя трава, пот катится по лбу, глаза впалые, обведённые сожалением. Мрачно подумала, что у него и без её жалоб дел по горло, и тишина между ними густела, словно каша. Он жевал край черствого хлебца, челюсть ходила упрямо, а на кубок с медовухой он смотрел так, будто бросал ей вызов – осмелится ли она исцелить его. — Думаю, тебе не стоит пить много, после вчерашнего твоего… выступления, — заметила она легко, с тенью озорства в голосе. Он посмотрел на кубок, потом на неё – и решил не делать большой глоток. — Прости. Дочери не подобает видеть отца в таком виде. — Челюсть у него дёрнулась. Он тяжело выдохнул, проводя пальцами по бороде. — Как прошёл твой… э‑э… королевский обед? — Сложно сказать. Принц Эйрис… довольно груб, если честно. Принц Рейгель всё звал меня Дженой, покойной женой принца Бейлора, и… — Тея поморщилась, чувствуя укол, которого так не хотела. Нос отца сморщился – так бывало, когда он готовился услышать дурные вести. — Невестки… своеобразные. Король показался добрым, пожалуй. Я, кажется, упомянула Магду, случайно… — Ох ты ж… — Отец сжал хлебец так, что тот рассыпался крошками по столу. — Да нас же лишат земель, если ты скажешь проклятому королю, что я пустил одичалую в Винтерфелл. Тея, ты ужасно наивна… — Как оказалось, он вовсе не против слегка… подправить свои законы. Сказал, что это был добрый поступок. Видимо, не зря его зовут Дейроном Добрым. — Она улыбнулась робко, а отец лишь покачал головой, лоб у него блестел от пота. — Но после обеда и после того, как на меня напала септа, я поняла, что моё северное воспитание ничуть не подготовило меня ко всему этому. Мне нужно выбрать служанок, нужно заводить дружбу с этими странными придворными, если я хочу хоть как‑то здесь удержаться. Это ужасно утомляет. — Я бы тебе и без этого сказал, — проворчал отец, пододвигая ей кубок медовухи с тёплой лаской. — Людям не обязательно тебя любить, им достаточно уважать. — А я бы предпочла заслужить уважение любовью, — упрямо сказала Тея. — Ну, выбирай трудную дорогу, но не жалуйся мне, когда она окажется крутой. — Он хохотнул, грубо, но с нежностью. — Что он говорит? — У него есть имя. — Тея скрестила руки, не позволяя разговору ускользнуть. — И он станет твоим добрым сыном. — Он всего на два года моложе меня, думаю, это словечко стоит оставить ради моего здравого смысла. — Отец передёрнулся, будто от холода. Тея рассмеялась, и смех её чуть‑чуть растопил лёд в груди. — Я с ним толком не говорила об этом. Такие вещи не всплывают в наших разговорах. — Голос её замедлился, потяжелел. Отец стиснул зубы. — Думаю, он считает меня наивной, будто я смотрю на мир сквозь розовые стёкла, будто я хрупкий цветочек, неспособный вынести горькое. Думаю, он хочет оградить меня от всего. — Когда приходит зима, добрые люди голодают и умирают. Когда трубят рога войны, матери держат на руках мёртвых сыновей. Если тебе в радость бегать по приютам и раздавать зерно, и если он готов позволять тебе это, как позволял я – радуйся, что тебе не придётся видеть истинное лицо этих ужасов. — Отец улыбнулся грустно, почти мечтательно. — Боги сотворили тебя женщиной… — Порой это ужасно раздражает, — пробурчала Тея, прикрывая лицо рукой. — Мужчинам не приходится по часу стоять на примерке свадебного платья и затягивать корсеты так, что… — Нет, им всего лишь нужно надевать полный доспех и нестись в бой. — Отец покачал головой с притворной серьёзностью. — Так что не начинай. Ты сама это выбрала. Могла выйти за Торжона, обвенчаться без всяких турниров, в своём старом лучшем платье, без корсета вовсе. Но ты выбрала вдовца‑принца, с драконьим безумием в семье и двором, полным южных финтифлюшек. Почему ты сказала ему «да»? Честно. Разве не часть тебя жаждала этого? Самого факта, что всё это имеет вес? — Я сказала «да», потому что он добр. — Слова вышли после долгой паузы, осели между ними, как пыль. — И ты можешь этого не видеть, но он добр. Я уверена. Если тебе когда‑нибудь понадобится доказательство, спроси сира Дункана Высокого. — В мире много добрых мужчин, — мягко сказал отец. — Да, но разве не… удивительнее, что добр именно он? Выросший здесь, среди титулов и тронов? — Голос Теи стал твёрже. — Всё это так легко могло сделать его жестоким. — И всё ещё может. Корона пока не упала. — Отец усмехнулся, но Тея заметила тревогу в его глазах. — Он, на первый взгляд, человек подходящий, пожалуй. Но я знаю одно: ты будешь хорошей королевой. Как бы ты ни решила к этому подойти. Как бы она ни решила… а как? День начался с примерки платья. Элинор и Алис явились без приглашения, их голоса разносились по коридору ещё до того, как Тея допила чай. И она почти обрадовалась этому вторжению – женский взгляд был куда приятнее, чем укоризненные складки огромного одеяния септы Бенетины. Платье пока сидело плохо, но было чудесным – скорее произведением искусства, чем одеждой. Недели работы, каждый стежок – идеален; должно быть, начали шить ещё до её приезда. Цвета дома Старков – серые, но Аквитан взяла на себя смелость выбрать серебряный брокат, который на солнце сиял почти белым. В ткань были вышиты крошечные драные волчьи морды, такие мелкие, что их можно было разглядеть лишь вблизи, глаза их поблёскивали. Вырез открывал плечи, а рукава спадали лёгким прозрачным твиллом, прохладным на коже. — Слишком уж… вычурно, не находите? Я совсем на себя не похожа, — Тея поморщилась, хотя облегчённо отметила, что юбка сзади не слишком пышная. — И не должна быть. Ты станешь королевой. — Алис наклонила голову, оценивая её острым взглядом. Элинор Пенроз притихла, погрустнела, взгляд её стал далёким, пальцы теребили подол. — Тебе нужны украшения на шею. Есть бриллианты? Или… голубой кулон? — Есть серьги, в форме лютоволков. — Тея с трудом двигалась в жёстком, непривычном платье, но всё же достала любимые серьги. — Ох, да это даже не благородный металл. — Алис вздохнула, как перед грозой. — Я упомяну принцу Бейлору, что его будущей супруге нужно что‑нибудь достойное… — Нет, не надо. — Слова сорвались резко, прежде чем она успела смягчить их. — Я не хочу, чтобы он тратил на меня золото… — Джена всегда была увешана драгоценностями. С головы до ног. Он тратил целые состояния каждую неделю, и она почти никогда не надевала одно и то же дважды. — Голос Элинор был горьким, сырой от старых ран. — Не вижу причин, почему ты не должна ожидать того же обожания. Сердце Теи сжалось, опускаясь всё глубже. Он никогда не говорил о Джене. Ни разу. Ни о том, как она умерла, ни о том, что значила для него. Но по словам других – по украшениям – всё было ясно. Он любил её. Возможно, сильнее, чем Тея когда‑либо сможет надеяться. Джена дала ему годы, детей, историю, к которой Тея не могла прикоснуться. Она старалась не принимать это близко к сердцу, но холодная горечь цеплялась за неё. Бейлор не дарил ей драгоценностей. Только поцелуи, слова и обещания, тонкие, как паутина. С тяжёлым сердцем она позволила Аквитан помочь ей выбраться из платья. И вдруг решила, что не выдержит ещё одного дня, проведённого в комнате, в раздумьях и сомнениях. Она не станет жалеть себя. Не станет всё обдумывать до изнеможения. Может, принц Рейгель захочет увидеть Сигги, а раз септа Бенетина занята утренними молитвами, можно ускользнуть в Богорощу и заверить Старых, что она лишь притворяется перед Семью. Сначала она забрала Сигги. Псарь выглядел измученным, лицо натянутое, и он почти швырнул ей поводок. Её волк – серошёрстный, жилистый – лизнул ей руку, глаза его блестели радостью. Они пошли к цветочным садам, Сигги бежал впереди, хвост высоко. Он был живым клином, раздвигающим толпу, куда бы они ни шли. Люди останавливались и смотрели – кто с благоговением, кто с явным страхом, – и Тея неожиданно почувствовала благодарность за то пространство, которое он для неё создавал. Однако Сигги, похоже, был не лучшим помощником в деле заводить друзей. — Миледи, ваш отец сказал, что вы будете в Цветочных садах. — Голос был огрубевший от лет, но смягчённый гордостью. Перед ней стоял пожилой мужчина, броня его потемнела от времени, а мягкие золотые волосы её матери были у него в висках, лишь прорезанные сединой. Рядом – высокий рыцарь, широкоплечий, лицо смутно знакомое. Должно быть, её дядя, наследник Рунного камня… — О, дедушка… и дядя Йорвик. — Она присела в лёгком поклоне, и они подошли ближе, а глаза Йорвика с нескрываемым восхищением были прикованы к Сигги. — Твоя мать хорошо тебя воспитала. Будущая королева. — Гордость деда была почти осязаемой, распирала его голос. — Мы должны принять тебя и принца Бейлора в Рунном камне, и как можно скорее. У тебя нос матери, хотя, боюсь, больше ничего. Ты – вылитая Старк из Винтерфелла. — Отец говорит, что я похожа на его мать. А вот младшая сестра, Джорелла, – вся в Ройсов. — Тея улыбнулась легко, тепло. — Мама очень скучает по Рунному камню. Жаль, что она не смогла приехать, но моему младшему брату нужна была помощь в управлении Винтерфеллом, пока отца нет. — Помнишь меня? — спросил Йорвик, улыбка тронула угол его рта. — Я приезжал в Винтерфелл, когда ты была совсем крошкой. Лет шести. Мне тогда было четырнадцать, я гостил неделю. Носил тебя на плечах, учил маленького Торрена махать мечом. Хорошо у него получалось. — Память у меня туманная, но лицо ваше знакомо, дядя. — Она улыбнулась с лёгким сожалением. — Вы останетесь на… — На свадьбу, разумеется. Ты нам родня, даже если мы знаем тебя не так близко, как следовало бы. — Улыбка деда стала мягкой, глаза увлажнились. — А твой дядя собирается участвовать в турнире после. Ты могла бы поболеть за него. — Разумеется, — сказала она. И вдруг представила своих будущих детей – наполовину чужих родне, растущих вдали от кузенов, видящих дядей раз в жизни, дедов – никогда. Мысль легла тяжёлым камнем. Будут ли её дети больше Таргариенами, чем Старками? И будет ли она сама всегда чувствовать себя чужой, как её мать в Винтерфелле? Когда семья Ройсов ушла, ей стало не легче, а тяжелее – тоска по принадлежности и непринадлежности осела в костях. Она направилась к богорощe – тихому убежищу тени, мрамора и старых спутанных корней. Богороща здесь была совсем не как в Винтерфелле: ни священного источника, ни поваленных стволов – лишь статуи и запах южных цветов. Пустынная, будто никому не нужная. Но Сигги улёгся под узловатыми ветвями, уши настороже, и Тея подняла взгляд сквозь листву, пытаясь хоть на миг представить, что она дома. — Похоже, у меня будет компания. — Голос был холоден, как лунный свет, и по коже у неё побежали мурашки. Уши Сигги прижались, но он не зарычал. Тея обернулась – и увидела его. Бринден Риверс. Кровавый Ворон собственной персоной. Кожа – молочно-белая, глаза – цвета пролитого вина, родимое пятно на щеке – словно распахнутые крылья ворона. Он был легендой, ставшей плотью, и слухи о нём доходили даже до самых дальних замков, включая Винтерфелл. Он был столь же легендарен, как Молот и Наковальня, убийца своего сводного брата, Деймона Блэкфайра. — Вы… вы молитесь здесь, милорд? — удивление Теи было неподдельным. — Моя мать была Блэквуд. Она усаживала меня здесь, когда я был ребёнком, и говорила, что настоящие боги живут именно тут. — Он приподнял бровь, улыбнувшись чем‑то странным, почти нечеловеческим. — Вы намерены молиться…? — Я недавно обратилась к Семерым, милорд, — пробормотала Тея, морщась от собственной лжи. — Ах, разумеется. — Он коснулся носа, будто она заключила с ним тайный договор. — Передо мной можешь не притворяться. Уверяю тебя. Ты можешь найти во мне друга, леди Тея, ибо кровь Первых Людей должна держаться вместе в таком месте. Оно может быть… суровым домом. — Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Тея, хотя кожа у неё стянулась, волосы на затылке встали дыбом. — У Старков древняя кровь, — прошептал он, голос его был как шёлк, натянутый на лёд. — Древнее, чем у дома моего отца. Думаю, и во мне есть капля Старковской крови – по материнской линии, хоть и разбавленная. И всё же… я нахожу в крови Первых Людей великую силу. Ты тоже это чувствуешь? Тея отступила, почти споткнувшись о каменный выступ. Кровавый Ворон поймал её – хватка холодная, точная. — Осторожнее, маленькая волчица. Не стоит появляться на свадьбе в синяках. — Он улыбнулся, и улыбка была неправильной — слишком острой, слишком знающей. — Я всегда был здесь одинок, одинок в своих дарах. Тебе не нужно прятаться от меня. Моя кровь зовёт свою сестру в тебе. Тея вздрогнула, сердце забилось в бешеном ритме. Но Бринден лишь опустился на колено, глаза его стали пустыми, расширенными. Он… варг? Как она и Торрен? Сигги подошёл, взгляд его стал чужим, и он ткнулся головой в её ладонь – но разум был не его. Убирайся из моего волка, подумала она, вложив в мысль всю силу. И в тот же миг Сигги моргнул – и снова стал собой. — Я мог бы научить тебя владеть этим лучше, — сказал Кровавый Ворон, поднимаясь и взмахивая чёрным плащом, словно тенью драконьего крыла. — Мог бы научить тебя скользить в разум любого зверя на этом континенте. Моя мать всегда говорила, что один из тысячи в нашем роду рождается способным вселяться в животных, но лишь один из таких – видеть прошлое и будущее через зелёные видения. Боюсь, ты из первых… но всё же… — Зачем вы мне это говорите? Ваше семейство, полагаю, об этом не знает? — Голос Теи дрожал, несмотря на все её усилия. — Они не знают и о тебе, — задумчиво произнёс Бринден. — Лучшая гарантия сохранённого секрета – секрет, удерживаемый в обмен. Мне было так ужасно одиноко, как ты можешь представить. — Я предпочла не заниматься подобными… практиками… — дыхание Теи сбилось. — Коснись дерева, маленькая волчица. Почувствуй силу, что живёт в тебе. — Его слова были заклинанием, которому она не смогла противиться. Она протянула руку к стволу, кора была шероховатой под пальцами, и глаза её закрылись, будто по приказу. Когда она открыла их вновь – она была дома, в богорощe Винтерфелла, воздух холодный, острый, как память. Она не могла двигаться, но была там – и с тошнотворной ясностью поняла: она и есть дерево. Корни, ветви, медленное, безмолвное знание земли и древесины. — Теперь ты можешь навещать дом, когда пожелаешь, — голос Кровавого Ворона эхом разнёсся вокруг. — В богорощe никто не бывает одинок. Ты была такой весёлой малышкой, с теми смешными косичками. Сколько раз ты приходила сюда плакать, после того как умерла твоя младшая сестра. Я сожалею твоей утрате. Кровь брата или сестры – тяжкое бремя. Тея вырвалась обратно, сердце грохотало в груди. Он наблюдал за ней через дерево – как долго? И зачем? Он коснулся её щеки – рука холодная, как камень. — Мы на одной стороне, леди Тея. Я убил своего брата ради короля и его сыновей. Я служу живым и справедливым, — его голос должен был успокаивать, но лишь холодил. — И нашим старым богам – не меньше. Я буду служить твоим сыновьям и их сыновьям. Не бойся меня. Но она боялась. И, не сказав ни слова, повернулась и ушла, Сигги – тенью за её пятами. Желание рассказать Бейлору жгло её изнутри, но слова Кровавого Ворона спутали ей язык. Он мог раскрыть её тайну так же легко, как она – его. Что подумает Бейлор? Сочтёт ли её уродливой, изломанной? Она чувствовала себя связанной невидимыми цепями. Всё вокруг стало каким‑то перекошенным, и она поспешила обратно в свои покои, чувствуя горечь провала – её попытка завести друзей обернулась лишь родством с пугающим, странным дядей. И тут – шаги, быстрые, беспорядочные, и голос, звенящий, как треснувший колокол: — Лютоволк! — крикнул принц Рейгель. Он был без рубахи, живот бледный и круглый, а за ним плёлся измученный рыцарь Королевской гвардии, красный, как варёный рак. Челюсть Теи отвисла. Рейгель был безумен, да, как и добр – но почему он без одежды? — Леди Тея! — Мой принц. — Она улыбнулась мягко. Сигги подскочил к нему, чуя невинность, и лизнул руку. Рейгель взвизгнул от восторга, ничуть не испугавшись. — Он такой большой! — Принц захохотал, хлопая Сигги по голове. — Волки живут стаями, милорд. Они не принадлежат одному человеку. — Тея опустилась рядом с волком и принцем. — Когда я выйду за вашего брата, вы станете частью стаи Сигги, и он всегда будет вас защищать. — Улыбка Рейгеля могла бы осветить пещеру. — Вы потеряли свою тунику, принц? — О… тунику… забыл, — пробормотал он, всё ещё зачарованный Сигги. — Брат, сир Уиллам отведет тебя одеться. Алис ищет тебя. — Голос Бейлора прозвучал за её спиной – ровный, спокойный. Его ладонь легла ей на поясницу, тёплая сквозь тонкий лён. Она не должна была вздрогнуть, но вздрогнула – всё было слишком острым, слишком близким. Рейгель проворчал и поплёлся прочь. — Я пришёл в твои покои, но Роннел сказал, что ты вышла прогуляться… — Да, я решила немного осмотреться. — Голос Теи был тихим, виноватым. — Пойдём, отведём Сигги в псарню. У меня есть кое‑что, что я хотел тебе показать. — Бейлор говорил мягко, но она чувствовала тяжесть его внимания. Она была так переполнена, что едва могла говорить. — Прости за Рейгеля, но вижу, что ты уже нашла к нему верный подход. Он безобиден и лишён злобы. Редкость, и такая чистота… я не могу смотреть на него свысока. — Сигги его любит. А он хороший судья для людей. — Тея улыбнулась, и Сигги вильнул хвостом для обоих принцев. Может, и не важно, что она не может сравниться с Дженой, если Бейлор просто будет добр и благороден. Они вернули Сигги в псарню, псарь облегчённо вздохнул и подкупил волка гусиной шеей, а затем они вернулись в её покои. Сердце Теи трепетало, когда Бейлор вошёл следом и тихо закрыл дверь. Септа Бенетина бы упала в обморок, но её не было, и от этого в комнате стало светлее. Бейлор указал на её туалетный столик, где стояли четыре кожаные шкатулки, бархатные, роскошные. — Алис сказала, что у тебя нет украшений к свадебному платью. — Его голос дрогнул, неуверенный. — Ты можешь выбрать любые. Или все. Что тебе по душе. Не было времени заказать что‑то новое, так что… это лишь то, что было у ювелира под рукой, и кое‑что… унаследованное… У Теи невольно сжалась челюсть. Это Алис попросила его. Он сам бы не догадался. — Мне ничего из этого не нужно, ваша милость, — сказала она, проводя пальцем по краю шкатулки. Он рассмеялся, не уловив смысла. — Боюсь, я весьма богат. Отвратительно богат, как сказали бы некоторые. — Он поморщился, пытаясь обратить всё в шутку. Она открыла шкатулку – там лежало ожерелье из белого золота, усыпанное бриллиантами. И серьги в комплекте. — У меня уже есть серьги, ваша милость. — Она закрыла крышку. — Если Алис так хочет видеть меня увешанной драгоценностями, пусть одолжит свои. — Тея, что‑то не так? — Голос его стал твёрже, в нём проступила тревога. Да, хотелось ей крикнуть. Да, всё не так. Кровавый Ворон следит за ней, септа шепчет о супружеском ложе и семени, тень Джены висит над каждым словом, и страх – что она никогда, ни за что, не сможет сравниться. Но она лишь покачала головой, не в силах говорить. — Это был неубедительный ответ, милая. — Голос Бейлора смягчился, и она вздрогнула от этого ласкового слова. — Не называйте меня так, — выдавила она. — Мне не нужно, чтобы вы притворялись… — Притворялся? В чём? — Он рассмеялся, грубовато. — Тея, тебе придётся сказать, что тебя тревожит. Если тебе не нравятся бриллианты, то есть сапфир… — Я не хочу ни сапфиров, ни бриллиантов. И уж точно не хочу того, что вы купили только потому, что Алис велела. — Голос её стал острым, и лицо Бейлора омрачилось. — Прости, я не хотела звучать сердито, просто… мне не нужно, чтобы ты притворялся и наполнял мою голову цветистыми словами. Я не какая‑то наивная дурочка, верящая в Флориана и Джонквиль, глупые сказки… — Нет, тебе больше по душе истории о мёртвых невестах и королях‑одичалых, как я погляжу. — Он рассмеялся уже искренне. — Алис что‑то сказала тебе? Или Рейгель снова назвал тебя не тем именем? Она не могла на него смотреть – глаза защипало. Она услышала, как он открывает четвёртую шкатулку, металлический звон был безошибочен. Он поднял длинное ожерелье, прекрасное, с камнями всех цветов – такое, что перехватывало дыхание. — Алис права. Я действительно покрывал Джену драгоценностями. Дорогими. — Голос Бейлора стал тяжёлым, будто он точно знал, что её мучает. — Она любила рубины. Очень дорогие. Когда я впервые встретил её, она меня терпеть не могла. Дондаррионы – пограничный род, они всю жизнь воевали с дорнийцами, а я, если ты не заметила, выгляжу… весьма по‑дорнийски. — Я никогда не встречала дорнийцев, — призналась Тея тихо. — Вначале только драгоценности могли вызвать у неё улыбку. У моих родителей был такой любящий брак, и я был решительно настроен иметь такой же, даже если моя жена была полна решимости не позволить этому случиться. — Он говорил медленно, осторожно. — И я добился этого. Ценой времени, золота и… любви. Я любил её. Невозможно не любить мать своих детей. Щёки Теи вспыхнули. — Но даже с любовью и детьми я не подарил ей это. — Он коснулся ожерелья почти благоговейно. — Она считала его безвкусным. А я не смог с ним расстаться. Это всё, что осталось от моей матери. Она носила его каждый день. Каждый камень – одно королевство. Даже маленькая железная бусина была для Железных островов, но она, увы, потерялась. — Мне не нужно, чтобы вы… любили меня, как её. Я понимаю, что у вас была жизнь до меня. Было бы глупо ожидать иного. — Тея скрестила руки, защищаясь. — С тобой всё иначе. Легче, кажется. Твои улыбки стоят куда дешевле. — Голос Бейлора стал мягким, виноватым. — И я был неправ, что принимал их как должное. И что не относился к тебе так же. Подойди, Тея. Она не смогла отказать. Его слова растворили её обиду, сердце забилось быстрее. Он повернул её, осторожно, и надел ожерелье ей на шею. Камни были холодны на коже, и она почувствовала, как на неё ложится вес истории – странный, драгоценный. — На твоей шее ему куда лучше, чем в моём столе, — прошептал Бейлор. — Если оно кажется тебе слишком вычурным… — Нет, оно прекрасно. И слишком… слишком щедро… — Голос Теи дрогнул. — Я не могу его принять. Не буду… — Тогда ты оскорбишь меня. — Он улыбнулся, взгляд его снова упал на ожерелье. — Оскорблять принца нехорошо. А ещё хуже, говорят, оскорблять… мужа. Это слово повисло между ними – новое, непривычное. — Значит, у меня есть ещё неделя, чтобы это делать, — улыбнулась Тея, мягко, хитро. Он развернул её за плечи, смех вибрировал в его груди, и большим пальцем он поднял её подбородок. И на миг весь мир исчез – Кровавый Ворон, трон, богорощи – всё растворилось в тишине между ударами сердца, когда губы Бейлора коснулись её губ. Она поднялась на цыпочки, встречая его, и поцелуй был мягким, осторожным. — Мне не стоит делать это… пока, — сказал он, отстраняясь, дыхание его коснулось её щеки. — Но, боюсь, мне недостаёт самообладания… — Новая септа будет в ужасе, узнав, что тёзка Бейлора Благословенного так вольно грешит, — хихикнула Тея, звонко, и это развеселило его настолько, что он притянул её снова – для второго поцелуя, более сладкого, более глубокого, пока солнце лилось в окно, и день, на мгновение, принадлежал только им.