A Settling of Snow

Бейлору Таргариену становилось всё труднее делать что‑либо по утрам, кроме как оставаться в постели с Теей. Почти каждый рассвет ему приходилось напоминать себе, что он уже не юноша в восемнадцать лет, и что годы должны были бы даровать ему выдержку взрослого мужчины – тем более мужчины, на чьих плечах лежит королевство. Он должен был сказать Тее натянуть сорочку перед сном, а не позволять ей засыпать нагой у него на груди, но воли на это у него никогда не хватало. Утро всегда приходило слишком быстро, и желание сражалось с долгом в его груди, пока она спала рядом, такая обнажённая, такая близкая. И чаша весов редко склонялась в пользу державы. Не за те два месяца, что она принадлежала ему. В тот день он проснулся раньше неё. Тея была тёплым, живым весом вдоль его бока, нога перекинута через его, подбородок упирается в грудь, а покрывало едва держится на её бёдрах. Она раскидывалась во сне так широко, что когда‑то это бы его раздражало, но теперь стало чем‑то вроде утешения. Её волосы – тёмная, спутанная река – разливались по подушкам. Несколько тихих ударов сердца – и можно было притвориться, что мира за пределами их покоев вовсе нет. Увы, он был. Заклятье рассеялось тихим поскуливанием и внезапным прогибом матраса. В первый раз он едва не смутился от собственного вздрагивания, когда лютоволк взобрался на постель, настойчиво тыкаясь холодным носом в его ступни. Теперь же он почти ждал этого. Почти. Сигги – Сиггерик, когда Бейлор был особенно строг или сердит – неторопливо поднялся на постель, его тяжесть сместила перины, шерсть ещё хранила ночную прохладу. Обычно он спал на балконе, растянувшись в свежем воздухе, но каждое утро, едва небо начинало светлеть, Сигги неизменно пробирался внутрь. Сегодня огромный зверь уложил свою массивную голову прямо на обнажённый живот Теи, и даже во сне её рука нашла его уши и погладила. Бейлор тихо выбрался из постели и потянулся к одежде. Он никогда не был так ловок, как его оруженосец Джош; камзол на нём всегда сидел чуть перекошено, если он надевал его сам. Он попытался хлопнуть Сигги по боку, но волк лишь фыркнул, не двинувшись, и низко проворчал, уткнувшись ещё глубже в тело его жены. — Прогулка, Сиггерик. Пойдём, пока ты не разбудил принцессу, — тихо увещевал Бейлор, голос мягкий, почти ласковый. — Она уже проснулась, — донёсся голос Теи, приглушённый подушкой. Она перевернулась, моргнула на него сонными глазами, губы припухшие от сна. — Он сегодня липучка. Иди, Сигги, иди с Баэлем. Дай мне ещё немного поспать. Бейлор улыбнулся – медленно, как будто улыбка сама нашла его – и наклонился, чтобы коснуться губами её лба. Она подавила зевок. — Моя супруга только что дала мне прозвище в честь Короля‑за‑Стеной? — пробормотал он, голос наполовину утонувший в её волосах. — «Бейлор» слишком тяжело выговаривать по утрам, — прошептала она, уже снова погружаясь в сон. Он задержался на мгновение, наблюдая, как Сигги наконец спрыгнул с кровати, когти цокнули по камню, и волк уверенно направился в коридор. За дверью их покоев воздух был прохладным и неподвижным. Красный Замок ещё не проснулся – мёртвый, тихий. Бейлор любил это время, до того как на него обрушивались обязанности, шум, взгляды, ожидания. Эти ранние прогулки с Сигги стали его свободой – особенно теперь, когда он наконец научил волка приносить палку. Сир Уайлд тенью следовал позади, пока Сигги мчался впереди, хвост высоко, прыгая между пятнами тени и золотыми островками света, где первые лучи касались камня. В ранние часы он был дик и неукротим, бегал по коридорам, будто они принадлежали ему. И в каком‑то смысле так и было. Они прошли через безмолвные залы и вышли в Богорощу, где воздух был густ от запаха обожжённой земли и листьев. Бейлору казалось, что волк любил это место больше всего – быть может, старые боги признали его своим ещё щенком. Сигги исчез в выжженных жёлтых кочках травы, гоняясь за кошками, которых в Замке было слишком много. Чардрево возвышалось над ними, его красные листья шуршали на ветру, лицо – спокойное, непостижимое, чуть пугающее. Он услышал приближение – мерный, тяжёлый стук латных сапог. Бейлор не двинулся с места. Он ожидал Мейкара и кого‑нибудь из Королевской гвардии, скорее всего сира Доннела, но появился сир Гвейн Корбрей — подтянутый, безупречно собранный, как всегда. А рядом с ним – король Дейрон. В утреннем свете отец выглядел старше: черты лица смягчились, а волосы, некогда серебристо‑золотые, теперь были прорезаны белыми прядями и стянуты в простой узел. На нём был обычный плащ, не тяжёлое убранство двора. — Тебе бы спать, — сказал Бейлор, тише, чем намеревался, всматриваясь в лицо отца, пытаясь уловить в нём прежнюю искру. Губы Дейрона тронула усталая улыбка. Он опустился на выветренную каменную скамью почти осторожно. — Сегодня я намерен вести заседание, — произнёс он, устраиваясь и выдыхая медленно. — Дать тебе передышку, сын. Полезно время от времени напоминать себе, что значит быть королём. Ум, как и меч, нуждается в точильном камне. Бейлор почувствовал, что это великодушное предложение, но не имел ни малейшего желания объяснять отцу, на что он хотел бы потратить это свободное время. — Ты, должно быть, и вправду любишь этого волка, — заметил Дейрон, взгляд его задержался на Сигги, который бродил неподалёку, обнюхивая старые корни. Но Бейлор понял: речь шла не о Сигги. — Ты отдал ей материнское ожерелье, зачастил в Богорощу, а теперь ещё и выводишь её зверя на прогулку каждое утро. Ты сильно изменился. — Я не обратился, не тревожься, — сказал он и сам услышал, как резко это прозвучало. — Богороща напоминает волку о доме. Мне нравится воздух, пожалуй. А ожерелье… тут мне нечего сказать, кроме того, что ты прав. — Ах, по крайней мере ты честен с собой. Это больше, чем могут сказать многие мужчины. И больше, чем многие короли. — В голосе была мягкая гордость. Может, даже облегчение. Сигги, будто уловив настроение, подошёл и понюхал сапоги короля Дейрона. Сир Гвейн напрягся, рука легла на рукоять меча, но сир Уайлд коснулся его руки, успокаивая – он уже знал волка куда лучше. Король выждал мгновение, всматриваясь в зверя оценивающе, затем наклонился и почесал его за ушами. Сигги довольно фыркнул. — Тея говорит, волки – стайные, — сказал Бейлор, наблюдая, как завязывается эта странная дружба. — Бедный Сиггерик, вынужденный терпеть драконов. Он был бы не хуже любого королевского гвардейца. — Как она заполучила такого зверя? — спросил отец. Голос его был любопытным, смягчённым годами, но под ним всё ещё чувствовалась прежняя острота. — Её близнец принял чёрное. Нашёл выводок к северу от Стены. Одного прислал ей, другого оставил себе, — объяснил Бейлор. — Он познакомил меня с человеком, которого ты когда‑то отправил на Стену. Гигант из Блошиного Конца. Торрен решил, что тот наверняка кого‑то убил, раз оказался там. Взгляд Дейрона скользнул в сторону, следя за тем, как солнечные блики играют на листьях. — Я отправляю только тех, в чьих глазах вижу сожаление. Или что‑то похожее. Иногда мне хочется верить, что Стена даёт им вторую жизнь. — Теперь он первый следопыт, так что в его случае ты оказался мудр, — сказал Бейлор медленно. — И дико пугает одичалых. Торрен говорил, что даже великие драконы нашего дома когда‑то не решались пересечь Стену там, где теперь ходит этот человек из Блошиного Конца. Странная мысль, не так ли? — Ты снова наслушался Эйриса? — в голосе прозвучала тёплая насмешка. — Быть может, я слушаю самого себя, — ответил Бейлор, и лёгкость ушла из его голоса, уступив место мрачным мыслям. — Мне снилось. — Всем снятся сны, сын. Нашему роду – не меньше, чем другим. — Но наши ведь сбываются. Порой, — тихо сказал Бейлор. — Я видел смерть. Что‑то скверное, что дует с севера, со стены льда. — Тогда прислушайся. Надо бы отправить больше людей. Может, построить пару новых замков. — Он попытался улыбнуться, но тревога под ней была настоящей. — Ты скоро станешь королём. Эти решения будут твоими, не моими. Твоё правление – твоё дело. Я верю, что тебя запомнят как одного из величайших. Он сам в этом сомневался. Бейлор отвёл взгляд, наблюдая, как Сигги кружит вокруг корней древа. — Я молю, чтобы это случилось не скоро. — А я молю, чтобы скорее. Боюсь, я задерживаю твое время. Это моя гордость – с таким теплом думать о собственной смерти, представляя, что меня сменит тот, кто лучше. — Он поднялся, медленнее, чем когда‑то, и стряхнул пыль с плаща. — Приведи свою волчицу на обед. Мне стоит получше узнать эту северную диковину, что так тебя пленила. Бейлор смотрел, как отец уходит, и тень старого короля тянется длинной полосой по Богороще. Он остался на месте ещё на миг, слушая шелест листьев и далёкий звон септы, позволяя утру осесть в костях. Он вернулся в их покои и увидел пустую постель. Его оруженосец, Джош, уже был там, быстро и ловко приводя комнату в порядок. Мальчик почти не тратил времени зря: расправил Бейлора камзол, поправил лацканы, убедился, что значок Десницы сидит ровно; он снова нашёл его перевёрнутым – последствие чрезмерного рвения Сигги во время утренней прогулки. Бейлор терпел суету оруженосца, но стоило Тее войти, как всё это переставало иметь значение. На ней было алое платье, лиф прошит чёрной нитью, ткань мягкая, дорогая. Он любил видеть её в цветах своего дома. Солнечный свет подчеркивал маленькие вырезы на талии, тёмный блеск её волос. Она выглядела так, будто уже решила, каким будет её день. Джош едва успел завершить свой поклон, как Бейлор пересёк комнату в два шага и обхватил её за талию, притягивая к себе. Тея приложила палец к его губам – улыбка у неё была ленивой, но понимающей. Он чувствовал её тепло, её живость, и на миг весь остальной мир исчез. — У меня сегодня будет очень занятой день, — сказала она тихо, с лёгкой насмешкой, выгибаясь к нему ровно настолько, чтобы испытать его выдержку. Он ощутил, как в нём поднимается знакомая, тягучая жажда. Жаль было бы порвать это платье, мелькнуло у него. — Вот как? — Бейлор говорил мягко, наблюдая, как свет играет на её щеках, как изгибаются её губы. — А я, напротив, внезапно оказался свободен и думал посвятить этот день тебе. Она рассмеялась, запрокинув голову, волосы рассыпались по спине. — Луэлла говорит, что я отдаю тебе слишком много себя. — В её глазах плясало озорство, но под ним скрывалось что‑то более сложное – может, желание отстоять собственное место в мире. — Леди Луэлла рискует очутиться в подземельях, если и дальше будет нашёптывать такие изменнические мысли. — Он поморщился, вспомнив вдову лорда Касвелла, чья язвительность могла соперничать с клинком. Дружба Теи с ней удивила его, но, пожалуй, королеве нужны и друзья, и шипы. — Она говорит, что женщина не должна позволять мужчинам опустошать себя, что нельзя меняться ради кого бы то ни было, даже ради тебя. — Тея ловко поправляла лацкан его камзола там, где Джош недоглядел, движения её были уверенными, взгляд – прямым. — Она немного расстроилась, узнав, что я всё ещё собираюсь посещать сиротские дома и приюты, как делала раньше… Слова застряли у Бейлора в груди. Он вздрогнул. Перед глазами вспыхнули образы: Валлар – восковый, бледный, с красной пеной на губах; маленький Матарис – холодный, неподвижный, с последним дыханием, застывшим на лице. Весенняя хворь ушла, но в приютах всё ещё кишели больные. И это прежде, чем он подумал о разбойниках и насильниках. Он не мог подвергнуть её ни малейшей угрозе. Он не пережил бы потери ещё кого‑то. Не теперь, когда она была тем, что удерживало его разорванную душу от распада. — Я попросила сира Дункана сопровождать меня, если ты не можешь выделить королевского гвардейца, — продолжила Тея, голос её был осторожным, но полным надежды. — Я уже говорила с септой Бенетин, она считает это замечательной идеей, а Верховный септон дал мне повозку с едой и игрушками для детей. Мне лишь нужно напомнить им, что это и от него тоже… — Блошиный Конец – не Зимний Город, Тея, — перебил он, резче, чем хотел. — Нет, но, может быть, я смогу сделать его хоть немного похожим. Отец всегда говорил, что нужно знать своих людей – мясника, торговца зеленью. Это долг лорда. А ты так занят, Бейлор. Позволь мне сделать это за тебя, как я делала за него. В её голосе звучало упрямство, которое он знал и любил, даже если оно и раздражало его сейчас. Он покачал головой, стараясь говорить мягко. — Это опасно, Теа. И потом, мы должны обедать с королем. — Сейчас только утро, — возразила она, скрестив руки, глаза её сверкнули вызовом. — Если ты так свободен, можешь пойти со мной. Уверена, сироты будут в восторге увидеть принца. Они, наверное, никогда не видели ни одного – вы же все запираетесь в этом замке и выходите только на турниры да свадьбы. Бейлор замер, взвешивая страх и гордость. Он представил её в тех узких, грязных улочках, платье волочится по грязи, её свет – слишком яркий для мрака города. — Сиротский дом, не приют для бедняков, — сказал он наконец, голос его был натянут, как струна. — Двое королевских стражей, сир Дункан, и ты не должна никого касаться и не подходить слишком близко. Она сузила глаза, уголки губ опустились. Он знал, что она видит в нём холодность, когда внутри него бушевал лишь страх – страх потерять её. Он помнил, как запирал своих мальчиков за стенами замка во время моровой хвори, и всё же смерть нашла их. Не существовало идеальной защиты, не было способа уберечь тех, кого любишь. Но он должен был попытаться. — Бедняки не так уж отличаются от богачей, Бейлор. Если тебе положены прикосновения, то и им тоже. — Она легонько коснулась его носа, упрямая, как всегда. — Вилла Мандерли никогда бы не стала возиться с бедняками. Она бы весь день просидела на балконе. Но Вилла Мандерли не вызывала бы в нём такого ужаса – ни к лучшему, ни к худшему. Вилла Мандерли не заставила бы его провести утро по колено в помоях. Он заботился о своём народе, но политика казалась ему куда более надёжной и действенной милостью, чем одинокий каравай хлеба. Мир был слишком запутан, чтобы такие простые жесты могли его исцелить. Тея же, казалось, вовсе не замечала грязи, отказавшись от кареты. Она шла легко, почти уверенно, будто ей и впрямь было место среди этих извилистых улиц, а не за стенами дворца. Стража держалась на почтительном расстоянии, но Бейлор чувствовал взгляды города – настороженные, изумлённые, недоверчивые. Трущобы Королевской Гавани всегда казались миром, отделённым от Красного Замка. Люди смотрели на них так, будто не верили собственным глазам. Они были худыми, перепачканными, некоторые тянули руки, прося милостыню. Септа Бенетин шла позади Теи, раздавая хлеб и фрукты. Еда исчезала почти мгновенно – тонкие пальцы хватали её, дети в основном, но и измождённые матери, и старики, склонявшие головы в благодарности, их взгляды метались между лицом Теи и ярким знаком на груди Бейлора. Сир Дункан шагал рядом, напряжение в его плечах постепенно спадало, чем глубже они уходили в знакомый ему лабиринт улиц. Бейлор предположил, что он знал эти переулки хорошо – ведь родился здесь, под тенью Красного Замка. Здесь походка Дункана стала шире, голова поднялась. — Скажи‑ка, сир Дункан, где в этих краях подают лучшую похлёбку? — попытался Бейлор завести разговор. Дункан лишь рассмеялся. — У старой Герти, но боюсь, она уж, верно, померла. Она всегда давала мне двойную порцию – я ведь был такой большой мальчишка, ваша милость. — Глаза Дункана затуманились от воспоминаний, улыбка вышла и тёплой, и печальной, когда он оглядел улицу, будто надеясь увидеть старуху среди прохожих. — Твои родители были очень высокими? — спросил Бейлор. Он хотел, чтобы Дункан говорил дальше, хотел услышать о жизни, столь непохожей на его собственную. Он должен был понимать таких людей, если собирался ими править. — Отца я никогда не знал, он не задержался. Мать была маленькая, волосы золотые, как у меня, так что рост, должно быть, от него. — Голос Дункана стал мягче. — Мать говорила, что заботится о людях ради заработка, если вы понимаете, ваша милость. Я не слишком подхожу для вашей службы… — Я чувствую как раз обратное, сир Дункан, — сказал Бейлор, улыбнувшись искреннее, чем ожидал. — Где твоя мать теперь? Уверен, она была бы горда тобой. — Только Семеро знают. Она ушла на работу однажды и не вернулась. Я ждал её каждый день целый год, но она так и не пришла. Может, умерла, а может, выбралась отсюда. Порой я и сам не знаю, что было бы легче принять. — Дункан мрачно взглянул на узкий переулок, утопающий в тени. — Я встретил сира Арлана за тем поворотом. Влип в неприятности с головорезами, знаете, как бывает. Думал, убьют меня, но он вышел – пьяный, размахивая мечом: «Во имя Матери, оставьте мальчишку!» Это был первый рыцарь, которого я видел. Иногда думаю, что второй настоящий рыцарь, которого я встретил… это вы, ваша милость. — Так ты попал к нему в услужение? — спросил Бейлор, теперь уже искренне увлечённый. — Я просто пошёл за ним. Думаю, часть меня поняла, что мать не вернётся. Я плёлся за его конём несколько дней, пока он не смилостивился и не взял меня в оруженосцы. — Дункан закончил. История была невероятной, достойной песни, решил Бейлор. Его Бродячий Рыцарь бросил взгляд на Тею, вручавшую деревянного рыцаря худому мальчишке. — Я прожил здесь всю жизнь и не видел ни капли доброты, ваша милость. Вашим людям полезно знать, что вы о них заботитесь. Никто обо мне не заботился, пока не появился сер Арлан. Бейлор вдруг понял, что Тея была права. Он подошёл к ней, ладонь мягко скользнула по её спине, и он стал помогать раздавать хлеб голодным. Морщинистая, иссохшая женщина чуть не поцеловала его руку, прежде чем робко склонить голову. Он замер на мгновение, поражённый линиями на её лице, тем, как надежда и голод уживались в её взгляде. Он вложил кусок хлеба в её ладонь. Во дворе сиротского дома пахло дымом и салом, и он увидел, как его жена медленно поднимает на него глаза. — Видишь? Это не так уж трудно. — Тея улыбнулась. Её красивое платье было запачкано по подолу, алый цвет притушен пылью, но сама она сияла ещё ярче. Сиротский дом был небольшим зданием из жёлтого камня, до краёв наполненным голодными, измождёнными лицами. На ступенях толпились дети – кто босой и дрожащий, кто сжимал корку хлеба так, будто боялся, что она исчезнет. Стены внутри были покрыты выцветшими рисунками – неловкие олени, львы и драконы, нарисованные маленькими руками много лет назад. Худая женщина с усталыми глазами встретила их, её реверанс был дрожащим, но гордым. Бейлор задержался у двери, наблюдая, как Тея опускается на колени перед ребёнком с грязным лицом, пальцы которого цепко держали деревянного рыцаря. Она так легко находила общий язык с детьми, что он, почти стыдясь, представил её с их собственным ребёнком на руках. Дети тянулись к ней, а его избегали. Он гадал, дело ли в сердитом драконе на его груди или в том, что ему не хватало той открытости, что была у Теи. — Ты принцесса? — спросила девочка с тяжёлым акцентом. — Ну, я замужем за принцем, так что вроде как принцесса, — улыбнулась Тея и ущипнула её за щёки. Она упрямо игнорировала его запрет на прикосновения, но он не мог сердиться. Так увлёкшись наблюдением за Теей, Бейлор почти не заметил маленькую руку, потянувшую его за рукав. Настоятельница побледнела от ужаса, но он успокоил её улыбкой и присел. В маленьком лице, глядящем на него снизу вверх, он увидел Матариса. — Можно мне посмотреть на ваш меч, м’лорд? — выговорил мальчик. Бейлор кивнул и, наконец, опустился на колени среди всей этой нищеты. Тея лишь улыбнулась ему. Она станет прекрасной королевой, подумал он. А он, быть может, станет лучшим королём – потому что она рядом. На обратном пути она шла ближе к нему. — Думаю, ты был очень хорошим отцом, — сказала она тихо, с лёгкой виной в голосе, будто боялась ранить. Он не ответил, лишь положил ладонь ей на поясницу. Но он уже не был отцом. Обед был скромным, но тёплым – и, к счастью для Теи, без пирогов с миногами. Она всё ещё нервничала рядом с его отцом, но была приветлива и осторожна, не позволяла себе той дерзости, что с Бейлором. Дейрон, казалось, изучал её, словно пытаясь понять, что за женщина так изменила его сына. Бейлор надеялся, что она покажет хоть немного своего волчьего нрава, иначе отец решит, что он просто тщеславен. Она откусила краешек ананасового пирожка – обычно любимого – и вдруг нахмурилась, будто вкус стал чужим. — Ты скучаешь по той одичалой из Винтерфелла? — спросил его отец, и Тея едва не подпрыгнула. — Магда… ну, да. Наверное, скучаю, ваша милость, — пробормотала она, склоняя голову. — Если ты будешь заканчивать каждую фразу «ваша милость», разговор у нас не выйдет. Пустые слова – пустая трата времени, — сказал король Дейрон. Щёки Теи вспыхнули алым. — Её дикость тебя не смущала? — Нет. Мой отец всегда говорил… — Тея подбирала слова осторожно. — Отец говорил, что у северянина больше общего с одичалым, чем с южанином. Так что она вполне вписывалась… можно сказать. Бейлор спрятал смешок в кубке, когда брови отца сошлись в недоумении. — Я лишь хочу сказать, что у нас одна кровь, и мы поклоняемся одним богам… — Я думал, ты обратилась в нашу веру? — Дейрон был в своей лучшей форме. — Я выросла в семье смешанной веры, ваша ми… даже на юге люди клянутся и новыми, и старыми богами, — сказала Тея, роняя пирожок. — Моя мать была южанкой… — Я думал, твоя мать — Ройс из Рунного Камня? — прищурился он. — Для нас это юг. Всё относительно. Магда часто называла меня южанкой, — медленно добавила Тея. — Только боги, новые и старые, знают, как бы она назвала вас, ваша милость. — Ну уж точно не «ваша милость», верно? — рассмеялся Дейрон. — Я бы, пожалуй, смог поговорить с Магдой на равных. — Если мужчина не желает, чтобы его называли «ваша милость», и жаждет равенства, то странно ему носить корону и сидеть на троне, — парировала Тея, обретая свой волчий оскал. Она замолчала, осознав, что зашла далеко. — Ваша милость. Отец расхохотался — и в этот миг в нём мелькнул Мейкар. — Zoklax ziry ikso, — произнёс он, откинувшись на спинку кресла. Тея прикусила губу. Бейлор понял перевод сразу, даже если она — нет. Волчица, да и только. Когда луна сменила солнце, он отвёл её в их покои. Она задержалась у знакомого гобелена в коридоре – того, который он всё собирался снять. Её брови сошлись, когда она рассматривала изображение дракона, сжигающего деревню. Картина явно её потрясла. Она была настоящей, напомнил он себе. Она вышла из его снов – и стала явью. — Думаю, пора заменить этот гобелен на что‑нибудь более жизнеутверждающее, — пробормотал Бейлор. Она улыбнулась ему озорно. Той ночью он был с ней мягок. Каждую линию её тела он уже выучил наизусть. Но в ней было что‑то задумчивое, почти тоскливое. Когда всё было кончено, и дыхание их выровнялось, она надела его тунику и вышла на балкон, глядя на север, прикусывая губу. Она и правда была волчицей. Волчицей, заброшенной далеко от дома.