A Settling of Snow

Тея Старк всё ещё не могла поверить, что Джекейрис Таргариен – её сын. Она быстро привыкла звать его Джейсом: коротко, мягко, легко — совсем не так, как её тяжёлые роды, тень которых всё ещё лежала на ней. Тело казалось чужим: пустота под сердцем была одновременно и облегчением, и холодом. Должно было быть двое, напомнила она себе. Один для каждой руки. Для каждой груди. Но был только один. И всё же – один больше, чем было вчера. У Джейса была тёплая, чуть оливковая кожа – отцовская дорнийская кровь давала о себе знать. Волосы же были тёмные и мягкие, завивались, как у неё. В лице угадывалось что‑то вытянутое, северное – старковское. Глаза ещё оставались мутно‑голубыми, как у всех младенцев, но Тея могла поклясться, что один темнел быстрее другого. Может быть, унаследует и глаза Бейлора – разные, разноцветные. Она не отрывала от него взгляда уже много часов и была бы счастлива смотреть на него весь день, если бы тело, мейстеры и суетливые септы позволили. Она всегда мечтала о детях – и вот теперь у неё был ребёнок. Маленький принц королевства, которого она могла кормить, любить и держать. Она никогда толком не понимала, что значит быть королевой или принцессой‑супругой, но, может быть, вот оно – материнство. И в этом не было для неё ни капли стыда. Напротив – это казалось самым важным делом в мире. Когда‑то она думала, что её женская природа – проклятие богов, но теперь, прижимая Джейса к груди, понимала: это её сила. Особенно здесь, на юге. — Нет ничего, чего бы я для тебя не сделала, — прошептала она малышу, впитывая последние мгновения тишины, прежде чем королевство попытается отнять его у неё. — Я люблю тебя так сильно, что больно. Она любила бы и дочь – и всё ещё любила её, пусть и в смерти. Теперь та была с Торреном. Четыре половинки, сложенные в две целые. В этом было утешение. Дверь открылась, и вошёл Бейлор – весь в чёрном и красном, в идеально застёгнутом дублете, с мечом на золотом поясе, скорее украшением, чем оружием. Его взгляд смягчился, когда он увидел её, и он опустился рядом на кровать, рот приоткрылся в тихом изумлении, когда он посмотрел на сына. — Вы оба в порядке? — спросил он мягко. — Он маленький обжора, всё время хочет есть. Йормвель говорит, что это хороший знак. Мне немного больно, но… мы в порядке. — Тея улыбнулась. — Мне кажется, он стал похож чуть на дорнийца, теперь, когда его помыли и причесали. — Кровь моей матери течёт во мне слишком густо, боюсь, и не желает разбавляться, — усмехнулся Бейлор, проводя пальцем по щеке малыша. — Дорниец, северянин, валириец и валеман – он целое королевство в одном теле. Мой сын. Мой наследник. Тея, я не могу отблагодарить тебя… — Я делала это не только ради тебя, муж. И боюсь, ты больше не самый важный мужчина в моей жизни. — Тея мягко прищурилась. — Пообещай мне: сначала сын, потом наследник. Ему нужен отец, а не сюзерен. — Всегда. Не сомневайся во мне. — Он улыбнулся. — Но боюсь, его отец тоже немного жадничает. Тея рассмеялась, когда он почти нетерпеливо взял малыша на руки. Её сердце растаяло при виде Бейлора с Джейсом. Он смотрел на ребёнка так, будто тот был целым миром. Так же, как он смотрел на неё. Она прислонилась к его плечу. — Люблю тебя, маленький волчонок, — прошептал он сыну, лицо его стало мягче, моложе. Но затем что‑то в нём потемнело, губа оказалась между зубами. — Нужно будет сложить погребальный костёр, Тея… для нашей дочери. Таков обычай моего народа. Это нужно сделать как можно скорее. Ты можешь не идти, если тебе тяжело. Я буду там за нас обоих. — Мне тяжело… но я пойду. Я хочу быть там. — сказала Тея, вдруг поняв это. Это было малейшее, что она могла сделать. — Я не знаю, что чувствовать. — Почему? — Бейлор поцеловал её плечо, позволяя Джейсу играть с его пальцами. — Я счастлива и я убита горем. И эти чувства будто сражаются внутри меня. Я потеряла ребёнка и обрела другого – в один и тот же час. — Тея вздохнула. Она вспомнила Дэнель Лотстон в Харренхоле и странное пророчество. — Помнишь, когда мы были в Харренхоле? — Конечно. Я помню каждое мгновение с тобой. — тихо ответил Бейлор. — Когда она отвела меня в комнату, она поцарапала мне шею и попробовала кровь. — Тея нахмурилась. — Она дала мне пророчество. Потом коснулась живота и сказала: “Отсюда придут жизнь и смерть, и всё, что между ними…” — Ты должна была сказать мне, что она причинила тебе боль. — Бейлор сжал зубы. — Я испугалась и не хотела устраивать сцену, будучи твоей невестой. Это была маленькая царапина. — Тея вздохнула. — Но что… между жизнью и смертью? И были ещё слова… что я не должна сомневаться в решениях своей второй половины… что его путь будет полон… страданий. А если это о Джейсе? — Тея, не стоит придавать вес бреду безумной женщины только потому, что она случайно угадала что‑то, что тебе откликнулось. — Бейлор выдохнул. — Джекейрис не узнает страданий. Я уже работаю над этим. — Он станет королём. — сказала Тея, чувствуя, как грудь наливается молоком. Ей нужно было кормить его снова, но он выглядел таким довольным в руках Бейлора. — А корона всегда несёт боль. — Мы не будем говорить о том, что он унаследует, пока его отец не унаследовал своё. — Бейлор усмехнулся. — И он будет хорошим королём, потому что его мать будет великой королевой. Она пела сиротам и была любима народом – что ему остаётся, кроме как унаследовать это? — Я хочу, чтобы он был как ты. — прошептала Тея. — Стойким, честным и благородным. Бейлор осторожно передал ей малыша, и она сразу прижала его к груди. Он был таким голодным, и с каждым кормлением она чувствовала, как связь между ними крепнет. — Я знаю, что с ней… с Сильвеей… что‑то было не так. Что моя мать солгала. Я видела это в твоих глазах. Я почувствовала, что она была… сломана, когда вышла из меня. — сказала Тея, глядя на Джейса, который жадно сосал, издавая мягкие звуки. — Я не хочу знать, Бейлор. Я хочу представлять, что она выглядела как он. Прости, что ты… не можешь позволить себе таких иллюзий. Он поцеловал её плечо, его борода слегка царапнула кожу. — Прости. Вина на моей крови. — сказал он глухо. — Не смей так говорить. И не смей порочить Джейса. В твоей крови нет порока, если она помогла создать его, если она течёт в нём так же, как в тебе. — твёрдо сказала Тея. — Лучший способ почтить… Сильвею… это смотреть вперёд. Один мудрый человек сказал мне это. — Ах, боюсь, тот мудрец теперь лишь глупец у твоих ног и не ожидал, что ты окажешься сильнее него в горе. — Бейлор попытался улыбнуться. Быть сильным было легче, чем сломаться. — Он… немного похож на Валлара. Разве что… — Длинное северное лицо? — Тея тихо рассмеялась, хоть смех и был тусклым. — Хотела бы я, чтобы он мог встретить своих братьев и сестёр, Бейлор. И моих тоже. Но они все – ветер. Лишь ветер. Четверо мёртвых детей у Бейлора, подумала Тея. Но хотя бы один – жив. Один, чтобы вести его через тьму. Даже самая маленькая свеча может осветить комнату достаточно, чтобы увидеть очертания. Тея поправила платье, а Джейс смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Бейлор поднялся, чтобы налить вина, но в этот момент раздался тихий стук в дверь. Она решила, что это Бенетин или её мать. Но когда дверь открылась, вошёл король – в полном облачении, с меховой мантией, тянущейся за ним. — Отец, я хотел представить вам моего сына перед двором, — тихо сказал Бейлор. — У Теи были тяжёлые роды… — Ладсон сообщил мне. — Король мягко коснулся его руки. — Потому я и пришёл сам, чтобы тебе не пришлось отрывать младенца от матери. Таков был обычай – представить наследника королю. Но Тея, поглощённая всем пережитым, даже не подумала об этом. Король улыбнулся ей мягко – она, должно быть, выглядела ужасно. Бейлор осторожно взял Джейса и передал его отцу, который принял младенца удивительно бережно. — Ах, он похож на тебя, Бейлор. Такие же широкие глаза – всё замечают. — Дейрон держал ребёнка так естественно, будто делал это всю жизнь. — Острый ум, возможно. Имя ему уже дали? Мейкар уверял меня, что Торрен и Криган были в списке? — Джекейрис, — с гордостью сказал Бейлор. — Последний принц Таргариен, что посещал Север до тебя и Мейкара. Сомнительное происхождение в сторону – имя подходящее. — Дейрон усмехнулся. — Жаль, что я не увижу, каким человеком он станет. Но будет он славным, это я вижу. Может, даже сможет подчинять себе зверей? — Надеюсь, нет, — пробормотала Тея. Король Дейрон лишь рассмеялся, прошёл через комнату так грациозно, как позволял возраст, и вернул младенца ей. Только с Джейсом на руках она чувствовала себя целой. — Мне ужасно жаль вашу потерю, — сказал он, и глаза его потускнели. Он повернулся к Бейлору. — Ты похож на свою мать, мальчик, но дракон в тебе силён. И однажды королевство будет процветать в тени твоих крыльев. Положи яйцо у его колыбели. Обычай древний, камень мёртвый, но… ритуал остаётся ритуалом. Глаза Бейлора чуть сузились, а брови Теи нахмурились. — О чём он говорит? — спросила Тея. — Ах… длинная история, и мне стыдно, что я не рассказал её раньше. Твой отец… — Бейлор неловко поёрзал. — Пожалуй, предложил драконье яйцо как твоё приданое. Оно мёртвое, просто украшение. Его снесла Вермакс в Винтерфелле, а твой прапрадед велел похоронить его в криптах. Пока мы… немного не разграбили гробницу. — Мой отец дал тебе драконье яйцо? — Тея рассмеялась. Она вспомнила письмо – положить приданое у колыбели и обратить Блэкфайров в пепел. — Он на всё пойдёт, лишь бы не тратить лишнюю медяшку. — Хорошая черта, если она перейдёт нашему малышу, — усмехнулся Бейлор. — Мне больно уходить, но я должен… убедиться, что всё готово к… — К погребальному костру, — Тея вздрогнула. Радость и горе снова столкнулись в ней, как волны. — Я люблю вас обоих. — Он поцеловал её в лоб, затем – Джейса. — Если уж целуешь его в лоб, побрейся, прошу. Щетина его царапает, — сказала Тея, проводя пальцем по лбу сына. Бейлор тихо рассмеялся. Бейлор задержался на миг, затем ушёл, и комната стихла. Но ненадолго – дверь снова. Вскоре в комнату вбежали её леди. Рослин – первая, руки полны пелёнок и крошечных одежд, глаза сияют. Она едва взглянула на Тею, сразу наклонилась к Джейсу, будто весь мир исчез. Алисанна, как всегда отстранённая, выглядела почти разочарованной его размером. Луэлла – беспокойная, нежная – подскочила к Тее и поцеловала её прямо в губы. И мир, со всей своей теплотой, шумом и болью, вернулся. — Я думала, ты умрёшь. Я слышала, как ты кричала, — голос Луэллы дрожал, слова звучали скорее как упрёк. — Ты выжила, и теперь – глотай семя, а не принимай его внутрь. Наследника ты ему уже родила, больше ему не нужно… — Лу… — Тея выдохнула, смеясь и краснея одновременно. Луэлла коснулась её щеки, не желая отпускать. Гвин вошла тихо, взгляд опущен. — Мне очень жаль твою девочку. Эйлора сказала мне. — Она сжала в руках чёрное платье. — Я принесла тебе одежду… для похорон. — Это очень мило, Гвин, — голос Теи дрогнул, глаза защипало. Луэлла снова провела рукой по её щеке – наполовину утешая, наполовину цепляясь. — Он такой красивый, — почти мечтательно сказала Рослин. — Можно я подержу его, когда ты пойдёшь в купальню? Тея кивнула – странная гордость наполнила её. Агни уже наполняла ванную, украдкой поглядывая на Джейса. Тея повернула малыша, чтобы девочка могла увидеть, и на миг всё стало простым, обычным. Но боль в теле напоминала о потере. Когда Бенетин помогла ей подняться, прикосновение было неожиданно мягким, хотя боль всё равно резала. Она кровоточила, она страдала, она не знала, станет ли когда‑нибудь прежней. Но вода была тёплой, и она позволила себе расслабиться хоть ненадолго. Рослин и Гвин хлопотали над Джейсом, шептались, осторожно перекладывали его. Тея смотрела в потолок, сдерживая желание позвать сына. Она должна привыкнуть отпускать его, сказала она себе. Все матери должны. Даже когда сердце будто сдирают живьём. — Ему нужна кормилица. Пока ты кормишь сама, ты не сможешь зачать снова, как простолюдинка, миледи, — сказала Бенетин, снова обретя свой холодный тон. — Принцессе не подобает кормить грудью. Это неприлично… — Бейлор Благословенный раздавал хлеб беднякам каждый день. Уж мне‑то не зазорно кормить собственного сына, принца королевства, — спокойно ответила Тея. Она уже знала, как обращаться с женщинами вроде Бенетин: отражай их же слова – и им нечего возразить. — Ну и корми, если это избавит тебя от новых родов, — бросила Алисанна. Луэлла распутывала узлы в её волосах, осторожно, почти нежно. Бенетин затягивала особый корсет – жестокий, но привычный, созданный, чтобы вернуть тело в форму. Боль была острой, но отвлекала от боли ниже. В зеркале Тея увидела себя – наполовину прежнюю, наполовину чужую, в траурном чёрном. И почувствовала лишь пустоту. Сколько она продлится? Эта странная, разорванная середина между радостью и горем. Тея ждала, когда Бейлор придёт за ней на похороны, мысли её блуждали. Когда раздался стук, она собралась, но в дверях стоял не Бейлор – Мейкар, одетый в чёрное, взгляд мягче, чем она когда‑либо видела. — Бейлор послал меня проводить тебя, — сказал он тихо, почти чужим голосом. — Он… хотел сперва помолиться в Септе. Тея крепче прижала Джейса, вдруг неуверенная. Мейкар подошёл ближе, заглянул на младенца с выражением, которое она не смогла прочесть. — Между нами… мой брат держится стойко, но я боюсь, он переживает всё хуже, чем показывает. Бремя первенца, возможно. — Губы Мейкара скривились. — Он всегда старается быть безупречным, стойким, ничего не показывать. Сейчас он собирает себя, чтобы ты увидела его только твёрдым. — Я не смотрела на неё. Я даже не плакала по ней. Просто… не могу. Может, хорошо, что хоть один родитель прольёт слёзы, — тихо сказала Тея, удивляясь, как легко ей было говорить с ним. — Делай то, что поможет тебе пережить это, — Мейкар положил руку ей на плечо – крепко, уверенно. — Тяжёлое бремя у тебя, волчица. — По крайней мере… у меня что то осталось, — Тея покачала Джейса, будто удерживая себя. — Мне стоит… держаться за это. — Кто тебе это сказал? Твоя туповатая септа? — фыркнул Мейкар. — Поплачь – станет легче. Поверь. Хочешь – плачь здесь. Давай, выпусти всё, как в Винтерфелле. Если ты смогла плакать по чужому человеку, сможешь и по своему ребёнку. — Я не могу плакать по команде, Мейкар, — голос Теи дрогнул, лицо исказилось от усилия. — Когда Дианна умерла, я не плакал, — Мейкар тяжело сел на край кровати, слова посыпались сами. — Мои сыновья горевали одни, дочери были слишком малы, чтобы понять, что мать не вернётся. Я запер всё внутри, и оно сгнило там, превратилось в ярость и отвращение к жизни. Я не верю ни в каких богов – утешения не было. — Может, это тебе стоит поплакать, — сказала Тея, всматриваясь в него. — Давай. Ты видел, как я плачу. Уравняем счёт. — Я не пришёл выпрашивать жалость у матери, потерявшей ребёнка, — Мейкар выдохнул, бравада сползла. — Я не умею плакать. Никогда не умел. Я просто становлюсь ворчливым и язвительным. Я лишь пытаюсь сказать тебе, сестра, что лучше поплакать сейчас, чем потом оказаться таким же, как я. — Может, дело не в том, что мы не можем плакать… а в том, что если начнём – уже не остановимся, — голос Теи был сух, но глаза жгло. — Дай мне уже подержать его, чёрт, — проворчал Мейкар. Тея закатила глаза, но отдала ему Джейса. Она удивилась, как бережно он держал малыша. — Никогда бы не подумала, что ты любишь детей… — сказала она, наблюдая за ним. — С чего ты взяла? У меня их было шестеро, — усмехнулся Мейкар. — Я обожаю этих маленьких глупышей… с их тупыми мордашками. Этот – хороший. С Бейлором в отцы – будет идеальным. Честным маленьким засранцем… — Эйгон очень милый, — твёрдо сказала Тея. — Я была бы счастлива, если бы Джейс вырос таким же. — Да, он… хороший, можно сказать. Единственный, которого я ещё не развратил, и то – оставил на попечение межевому рыцарю, — Мейкар покачал головой. — Не стоило мне грузить тебя этим… — Нет, не стоило. Я вот сейчас пойду смотреть, как моего ребёнка сжигают, — горько усмехнулась Тея. Смех оборвался, оставив пустоту. Она подумала о толчках в животе – сколько из них были Сильвеи. О том, что дочь никогда не знала её рук, её лица, Бейлора, никого. И тогда слёзы пришли – горячие, жгучие, прорвавшиеся из глубины, куда она их загоняла. Мейкар выглядел почти довольным. Он похлопал по плечу, и она уронила голову ему туда. — Вот так. Я знал, что ты сможешь, — хмыкнул он. — Отличная маленькая плакса. Если хочешь отвлечься – у меня есть стопка законов, которые нужно переписать. Только скажи слово. — Пошёл ты, — выдохнула Тея, вытирая глаза. В словах не было злости. Под всей своей мрачной язвительностью Мейкар Таргариен был, в сущности, хорошим. — Пойдём, провожу тебя. Я понесу маленького принца – ты и так будешь хромать, — сказал он, подхватывая её под руку, а Джейса – другой. — Просто скажи, что хочешь подержать его. Нет ничего постыдного в том, чтобы любить детей, — Тея улыбнулась сквозь слёзы. — Это даже мило. — Да, мило, к чёрту. А у меня репутация наковальни. Ты видела когда‑нибудь милую наковальню? — буркнул он. — Да. И он довольно странный, — сказала Тея, скрестив руки и подавив стон, спускаясь по ступеням. — Мейкар… — Хм? — Если ты не веришь в богов… куда, по‑твоему, уходят мёртвые? — Думаю… они остаются в нас. В том, что оставили после себя, — сказал Мейкар, и уголки его рта дрогнули в печальной улыбке. Он вернул ей Джейса, будто подчёркивая свои слова. И Тея подумала, что это не так уж отличается от того, чтобы жить в ветре, в деревьях, в боли памяти. А может, всё это – бред, и никаких богов нет. Господи, теперь она звучала как он. Погребальный костёр был невелик – неровная пирамида из связанных поленьев, сложенная слишком поспешно, чтобы выглядеть церемониальной. Бейлор уже стоял рядом, его силуэт остро вырезался на фоне угасающего света. Спина прямая, неестественно прямая, будто он был выточен из камня и гордости. Каждая линия его тела говорила: не подходи. Но Тея подошла. Прижимая Джейса к груди. Она остановилась в шаге от круга собравшихся. На мгновение никто не двинулся. Даже ветер будто затаил дыхание, чувствуя хрупкость тишины. Элинор стояла неподалёку, теребя подол, глядя на костёр с пустым, стеклянным ужасом человека, который никогда не видел, как сжигают ребёнка. Когда Тея протянула ей Джейса, их пальцы соприкоснулись, и Элинор взяла малыша с такой скованностью, что это почти походило на страх, но справилась. Эйрис держался рядом – наполовину любопытный, наполовину отстранённый. Он посмотрел на младенца так, будто пересматривал какое‑то своё убеждение о детях, и промолчал. Рейгель, мягкий как всегда, открыто плакал рядом с Бейлором, его рыдания были приглушёнными. Тея скользнула под тяжёлую, оцепеневшую руку Бейлора. Она почувствовала, как он вздрогнул – не отстраняясь, а будто внутрь себя, словно её прикосновение было и утешением, и болью. Костёр зажгли. Чьи‑то руки, которых Тея не увидела, поднесли огонь к поленьям. Пламя вспыхнуло с шипением, дым взвился. Тея смотрела, как огонь отражается в глазах Бейлора: живой, дикий свет, и слёзы, которые то подступали, то отступали, то снова подступали. Его челюсть двигалась, будто он пережёвывал слова, которые не смел произнести. И Тея с горьким восхищением поняла: он никогда не позволит себе сломаться. Не до конца. Вокруг люди держались на расстоянии. Рослин стояла рядом с Гвин, лица бледные, растерянные. Луэлла – на удивление тихая, в чёрном. Бенетин бормотала молитвы, тонкие, настойчивые, будто пытаясь зашить ими разорванный день. Мать Теи стояла чуть в стороне, руки скрещены, взгляд устремлён не на костёр, а туда, где небо касалось горизонта. Тея прикусила губу, почувствовала вкус крови и подумала: неужели горе всегда такое – наполовину злость, наполовину пустота. Она вспомнила отца, одинокого в Винтерфелле, горюющего по Торрену в одиночестве. Это было… неправильно. Когда всё закончилось, и запах гари висел тяжёлой пеленой, Тея подошла к матери. Перешла обожжённую траву. Руки матери были крепкими и холодными, но когда она обняла Тею, в этом было отчаянное тепло. — Ты уедешь утром, мама, — голос Теи дрожал, но она держала взгляд. — Я не позволю тебе оставить отца одного в его горе по Торрену. Мать раскрыла рот, собираясь возразить, но Тея остановила её взглядом. — Мы справимся, — сказала она. И впервые поняла, что это правда. Она не была одна. Никогда не была – ни здесь, ни в Винтерфелле. Королевская Гавань не сделала её слабой. Её кожа стала не тонкой, как лепесток, а крепкой, как железо.