A Settling of Snow

Четверых сыновей Мирии Мартелл редко что могло собрать вместе. Но дракон… дракон мог. Бейлор стоял у огня в сырой, тесной темнице; справа от него – Мейкар, слева – Рейгель, вцепившийся в рукав его туники с детской, почти жалкой настойчивостью. Эйрис же… Эйрис был самим собой: дрожал от восторга и что‑то лихорадочно записывал. Их отец оказался единственным, кто осмелился приблизиться к маленькому чёрному существу – невозможному существу. Его рука отдёрнулась так же быстро, как и опустилась, когда зверёк хлопнул зелёными по краям крыльями. — Что нам с ним делать? — первым нарушил драгоценную, почти священную тишину Мейкар. Руки его брата были скрещены на груди, дыхание тяжёлое. — Ну… к кому нам… э‑э… обратиться? По части… выращивания и содержания… дракона? — Брат, мы – дом дракона, — Бейлор произнёс это так, будто сам не верил. — Знаешь, когда покупаешь у ювелира украшение, а жене оно не по нраву, у него есть… ну, правило… насчёт возврата? — Мейкар неловко кашлянул. — Как думаешь, у лорда Старка есть такое правило? — Зачем возвращать дракона волку? — Эйрис поднял голову от пергамента, недовольный. — Потому что, в отличие от тебя, братец, я видел, какие мерзости оттуда могут лезть, — огрызнулся Мейкар. — И нужда в огнедышащем звере у него куда больше, чем у нас. О, боги милостивые, это же дракон. Настоящий дракон. Проклятая ночь, проклятая… — Уже утро, — безжизненно заметил Бейлор. Мейкар злобно покосился на него за поправку. Дракон шевельнулся, резко повернув голову к руке Бейлора. — Я видел этого зверя во сне, — сказал Дейрон, и черты его лица казались уставшими, измождёнными. — Знал же, что не стоило называть сына в твою честь. Эта семья и её чёртовы сны, — проворчал Мейкар. — Ты видел дракона во сне? Можно было хоть что‑то подготовить заранее – я не знаю, место для хранения, что ли… — Мейкар, не смей так говорить со своим королём, — резко оборвал Бейлор. Он сам задержал дыхание. Ему тоже снилось: дракон, рождённый из расколотого черепа человека – человека, похожего, кажется, на Торрена… хотя теперь трудно вспомнить. — Я видел, как яйцо треснуло в тени волка. Думал, что волк – это твой сын, Бейлор. Думал, что дракон – не буквальный, а… знак, предвестие возрождения нашего дома, — голос Дейрона стал рассеянным, будто он говорил сам с собой. — А потом ты показал мне это яйцо. Я и мечтать не смел… — Надо было его предупредить. Мол, любимый мой сын, яйцо, между прочим, может вылупиться, — Мейкар сжал губы в тонкую линию. — Он не любимый. У меня нет любимых сыновей, Мейкар, — голос Дейрона стал острым. — Бывает, я нахожу утешение в спокойствии старшего куда чаще, чем в неудержимом остроумии младшего, но любовь моя – одинакова… — А можно я его оседлаю? — спросил Рейгель, глядя широко и чисто, как ребёнок. — Когда он станет большим… — Нет, сын. Это было колыбельное яйцо твоего племянника, принца Джекейриса. Наши обычаи ясны. Это будет его дракон, — медленно, обдуманно произнёс Дейрон. — Если, конечно, он вырастет. Последние драконы были жалкими, недоросшими тварями. Но этот не выглядел недорослем. Крылья широкие, бьёт ими яростно, глаза – острые, умные, слишком умные. — Хоть бы мне раз приснилось, — пробормотал Мейкар. — Ложусь спать – и только чёрная пустота. Ну, не совсем: однажды приснилось, что камень упал мне на голову, и я умер. Просто камень. Ни тебе драконов, ни прекрасных северных дев – только чёртовы камни… Умру скорее от умственного истощения, чем от падающих обломков… — А я скорее умру от истощения ума в моём преклонном возрасте, слушая тебя, сын, и твоё брюзжание о тяготах бытия, — мягко заметил Дейрон. Мейкар, как всегда, не уловил доброты в отцовском упрёке. — Эйрис, что там в твоих книгах… — Ему нужно мясо, но прожаренное. Тут сказано, что жарить он может сам. Они вырастают уродливыми, если держать их в клетках, так что нам следует… — Эйрис провёл длинным ногтем по странице потрёпанной книги. — Следует восстановить Драконью яму или отправить зверя на Драконий Камень. Не указано, как быстро он растёт; у каждого свой темп. Но его мать, или отец, Вермакс рос удивительно быстро. Так что можно ожидать… — Я думал, Вермакс был… ну… самцом? — спросил Мейкар. — Да, ну… их трудно различить. Есть теория, что дракон может менять пол, время от времени. Это яйцо могло иметь одного родителя – и отца, и мать в одном. Похоже на строение улитки, — вздохнул Эйрис. — У меня нет ответа, как мёртвый камень можно было вернуть к жизни… — А у тебя есть ответ, как человек с наполовину оторванной головой может подняться и попытаться выдрать мне глотку, брат? — протянул Мейкар. Эйрис только прикусил губу. — Нет? Тогда просто скажи, что ты, блядь, не знаешь и никогда не узнаешь… — Это был Иной, так что на этот счёт ответ у меня есть. Я осмотрел тело Торрена Старка и понял куда больше, чем Ладсон когда‑либо поймёт. Ледяной клинок изменил его наполовину, — сказал Эйрис, явно куда больше увлечённый белыми ходоками, чем драконом. — Но лишь наполовину. Мы стоим на пороге конца наших дней, я теперь уверен… — Доверить мне родиться именно в конце времён. Не в середине, нет, обязательно в чёртовом конце, — проворчал Мейкар. — Стена устоит, — сказал Дейрон. — Ты видел это во сне? — голос Рейгеля дрогнул. Но Бейлор видел, как она рушится, видел, как падает в пустоту. Дейрон прикусил губу. Нет, решил Бейлор. Нет, он этого не видел. — Дракон вырастет. — Пятый голос раздался у дверей, мягкий шелест плаща по камню. Бейлор обернулся и увидел дядю, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. В Бейлоре вспыхнуло раздражение. Его дядя, дважды не сумевший предотвратить проникновение в замок, и вдруг – ясный, собранный, будто обладающий всеми нужными способностями, чтобы этого не допустить. — Ты знал, — понял Бейлор. Взгляд Мейкара тяжело упал на Кровавого Ворона. — Ты знал, что моей жене и ребёнку грозит опасность, так? — Брат? — Дейрон повернулся, и в его голосе прозвучал приказ, от которого не уйти. — Я позволил лишь тому случиться, что было необходимо, чтобы дракон вновь вдохнул жизнь. Нам понадобится его огонь этой зимой… или следующей, — голос Бриндена Риверса был скользким, ускользающим. — Не «нам»… ты солгал… снова. Ты клялся быть на нашей стороне… — взорвался Бейлор, и дракон пронзительно взвизгнул. Он швырнул Бриндена к стене. — Она могла погибнуть… — Мать уже подарила тебе сына. Её жизнь… не имела значения в масштабе вещей, — сказал Бринден Риверс, и Бейлор занёс кулак. Не имела значения? Он уже был готов ударить, но отец перехватил его руку. — Отошлите меня. — Отослать тебя? Не тревожься, дядюшка, я только и жду случая отправить тебя в семь преисподних, — прошипел Мейкар. — Отправьте меня на Стену, брат. Там я вам и понадоблюсь, — Бринден говорил только с братом, только с королём. — У каждого из нас своя роль; моя всегда была такой. Кивок Дейрона был медленным, выверенным. Его взгляд затуманился. Бейлору всё ещё хотелось ударить. — Я рад, что твоя жена выжила, Бейлор, — сказал Кровавый Ворон, и на миг это прозвучало почти искренне. — У тебя тоже есть своя роль, племянник. Ты должен воспитать его как следует – для той мерзкой работы, что ему предстоит. Это твоя доля. Ты – лишь огонь, в тебе нет противоречий; но когда что‑то нужно закалить, одного огня мало. — Он говорил правду? — Бейлор спрятал ярость за заботой и любовью. — Торрен Старк сказал, что древние Короли Зимы заключили сделку с Иными – отдать им сына льда и пламени, жертву, обещанного принца. Он сказал… Перо Эйриса металось по пергаменту, рвало его, будто само было в лихорадке. — Как ты знаешь, судьба – вещь ветвящаяся. Можно выбрать, по какой ветви идти, какие договоры чтить, какие отвергнуть. Это не имеет значения; по самой природе вещей волк не отдаст щенка холоду, — улыбка Кровавого Ворона была кривой. — А огонь, племянник… огонь сжигает всё. — На Стене твоё загадочное поэтическое дерьмо терпеть не станут, — буркнул Мейкар. — Можете не спешить с отправкой. Я поеду на Север с лордом Старком. Он сопроводит меня, — протянул Бринден. — Как только ты напишешь ему, племянник, держу пари, он явится за прахом сына, чтобы увезти его в Винтерфелл. Лорд Старк тоже не потерпит поэзии, подумал Бейлор. Мысль была горькой: как мало места в людях вроде Старка для загадок и предзнаменований, как будто миру нужны только прямые ответы и железо. Но Теа хотела видеть отца, и Бейлор надеялся, что хотя бы в этом пророчество Кровавого Ворона окажется верным – что волк придёт. Он бросил последний, внимательный взгляд на дракона. Тот свернулся в дальнем углу, тёмный, гладкий клубок тени, уже погружённый в сон под дрожащим светом факела. — Драконом должны заниматься только мы. Только наша кровь. Носить ему свежее мясо, — наконец сказал Бейлор, голос твёрдый, будто сам факт произнесения мог упорядочить невозможное. — И держать это в тайне, пока он не станет слишком велик, чтобы скрывать, — тихо ответил Дейрон, но под тишиной звенела сталь. — И мы восстановим… Драконью яму. И пусть боги будут милостивы, молил Бейлор про себя, пусть огонь его нам не понадобится. Он вспомнил, что сегодня – именины Теи, когда поднимался по узкой лестнице к её покоям. Мысль ударила тупой болью. В его кабинете лежали спрятанные подарки, маленькие сокровища, прибережённые для счастливых дней: заморские драгоценности, редкие сладости из Волантиса, тонкая бочонка арборского белого, густого, выдержанного в дубе. Бочонку он не доверился – не донесёт по лестнице, — поэтому взял волантийские сладости и новые серьги, по его дизайну: золото, перекликающееся узором с ожерельем его матери. Теперь всё это казалось жалкими безделушками, игрушками из мира, которого больше нет. Вот уж именины, подумал Бейлор, и мысль стала горькой, пока он отворял тяжёлую дверь в их покои. Солнечные полосы лежали на ковре, пылинки танцевали в тишине утра. Теа сидела, сгорбившись, в хрупком кресле. Тонкое красное платье спадало с её острых, будто выточенных костей плеч, не скрывая уродливого фиолетового синяка, расползшегося по ключице. Рядом, в колыбели, лежал Джейс – укутанный, безмятежный, в золотистом свете, его крошечная грудь едва заметно поднималась и опускалась. Луэлла Касвелл обнимала Теа, словно щит, перебирая её спутанные волосы. — Ваше Величество, — Гвин Эшфорд поспешно опустилась на колено. Алисанна Амбер повторила поклон, молчаливая и строгая. — Ваше Величество, берегите её лучше, — Луэлла поднялась, голос острый, как кремень, каждая нота – упрёк. Слова резанули Бейлора по живому. — Пойдёмте, девочки. Оставим нашу принцессу наедине с мужем. Для Луэллы Касвелл Теа всегда будет центром мира, а он – лишь придатком, мужем по случаю. Это должно было бы задевать, но его скорее забавляло. Теа, исхудавшая, с пустыми глазами, смотрела на него без маски, без попытки скрыть себя. В её взгляде мелькнуло только слабое, болезненное самоуглубление. — Он… — голос Бейлора сорвался, готовый сломаться. — Он только-только уснул, умоляю, не разбуди его. Мне стоило огромных усилий, — Теа дрожащей рукой вытерла глаза, веки опухшие, красные от слёз. — Дракон? — Его держат в большой камере подземелья, — ответил Бейлор, опускаясь рядом с ней медленно, осторожно, будто боялся сломать что‑то хрупкое, что‑то в ней. Её глаза блестели – стеклянные от усталости и сомнений, которые она уже не могла выразить вслух. — Я не забыл, что сегодня твои именины, любовь моя. Он положил подарки рядом, плохо спрятанные в складках дублета. Она потянулась к бархатной коробочке здоровой рукой, кончиками пальцев едва касаясь мягкой ткани – нерешительно, почти благоговейно. — У него тоже были именины, — её голос был холоден, как зимний ветер. — Но радости в этом дне… совсем не чувствуется. — Открой, — Бейлор вложил шкатулку ей в ладонь. Теа медленно подняла крышку, пальцами коснулась золотых подвесок: одна – волк, с сапфировыми глазами, мерцающими в утреннем свете; другая – дракон, выточенный из рубинов и чёрных опалов, тёмный и яростный. — Тебе никто не говорил, что серьги должны быть парой? — уголок её губ дрогнул, слабая тень улыбки. — Они очень красивые… спасибо. — И вот волантийские сладости. Они дорогие, я пробовал их всего раз и не мог придумать ничего слаще для моей… — Бейлор достал вторую коробочку, где переливались желейные кубики, посыпанные сахаром и ореховой крошкой. — Для моей жены, которую я люблю больше всего на свете. Теа откусила уголок кубика, ловя крошки слабой рукой. Вкус, казалось, не достиг её. — Уверена, я… оценю их, когда вернусь в себя, — её вздох был тонким, измождённым, слова – почти прозрачными. — Торрен… — Тело будет сожжено, — мягко сказал Бейлор, голос смягчён памятью. — Он признался мне однажды, когда мы спускались со Стены к Винтерфеллу, что хотел бы быть сожжён. Я не стану вмешиваться, кроме как исполнить его волю. — Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке, большим пальцем осторожно касаясь синяка. — Я напишу твоему отцу. Он может забрать прах сам, или я отправлю его с почётной стражей, как подобает его рождению… — Он пытался убить нашего сына, Бейлор, — голос Теа сорвался, разрываясь между горем и яростью. — А ты говоришь о нём с таким уважением. — Он всё равно был твоим близнецом. Со временем, любовь моя, ты, возможно, найдёшь место между ненавистью и любовью к нему. — голос Бейлора был ровным, мягким, каждое слово – взвешенным. — А я, как человек, который любит тебя, всегда буду рядом с тобой. — Какой же это ужасно, — дыхание Теа дрогнуло. — Два дня назад я молилась подарить тебе ещё одного ребёнка, когда должна была молиться за того, которого уже дала… за Джейса… — Давай примерим, — Бейлор, отчаянно пытаясь удержать её в настоящем, аккуратно застегнул серьги. — Ты такая красивая. Я говорил тебе это? — Да. Бесчисленное количество раз, — глаза Теа заблестели, слёзы снова подступали. Он обхватил её щёку ладонью, притянул ближе, их губы встретились; она пахла волантийскими сладостями, медом и огненными сливами, хотя сама, казалось, уже ничего не чувствовала. Он не стал говорить о Иных, о тенях, сгущающихся за стенами. Не стал класть на её измученные плечи тяжесть мира. Не сейчас. — Ты никогда не должна бояться за нашего сына, — сказал Бейлор, отрываясь от поцелуя. — Быть может, однажды он станет единственным в огромном мире, кто сможет сказать, что ездит верхом на драконе. Даже если его отец предпочёл бы, чтобы он был волком, как его мать. — Дракон… — Теа коснулась подвески на левом ухе. — Это всё… — Нереально. Я знаю, — тихий смешок Бейлора был больше болью, чем весельем. — Это было его колыбельное яйцо; если он выживет, он будет его. Может, Кровавый Ворон был прав: впереди их ждёт великое завершение – ослепительное и ужасное. Он бы выбрал для сына боевого коня, лёгкого царствование в мирном королевстве. Но если судьба требует драконьего седла и трона, усеянного шипами, он подготовит своего мальчика и к тому, и к другому. — А ты бы сам… не оседлал дракона? — голос Теи был едва слышен, вопрос – из старой, почти забытой надежды. — Я стар. Пока он отрастит крылья, способные поднять всадника, я стану ещё старше, — Бейлор выдохнул усталый смешок. — Боги могут многое, но даже им не под силу обогнать тление возраста. — Ему ведь нужно имя? Дракону? — Теа придвинулась ближе, морщась от боли, пока укладывала голову ему на грудь. — Пожалуй, да. Джекейриса назвал я, а этот – твой, — он гладил её волосы, медленно, успокаивающе, чувствуя, как напряжение под его ладонью понемногу отпускает. — Джорамун, — сказала Теа, имя дрогнуло на её языке. — Он был… — Король‑за‑Стеной, из века героев. Разрушитель, верно? — Бейлор коснулся губами её волос. — А что такое дракон, если не разрушитель? Боги, какую силу они держали в руках – разрушение и чудо, связанное судьбой с ребёнком, которому нужно лишь тепло матери и что‑нибудь, чтобы грызть, когда болят дёсны. Теа водила пальцем по его груди, и на миг мир будто снова сшился – не целиком, не до конца, но стал менее разорванным. И тут раздался стук – резкий, грубый, ломая тишину, как топор ломает лёд. Голос Мейкара последовал сразу, как всегда, чтобы разрушить покой. Теа не поднялась из его рук, но Бейлор почувствовал, как она напряглась, едва заметно вздрогнула. — Брат, мне что, и минуты покоя не положено… — терпение Бейлора было на исходе, и слова прозвучали почти рычанием. — Я пришёл к Тее, — Мейкар стоял на пороге, дверь скрипнула, когда он переместил вес. — В богорощe чёрный лютоволк, волк твоего брата. Он рычит на каждого, кто подходит. Золотые плащи просят позволения пустить в него стрелу, но я подумал… — Прим, — Теа подняла голову, голос её стал твёрдым, как сталь. — Это моя ноша. — Теа, ты не в состоянии пройти через весь замок, — Бейлор говорил осторожно, почти умоляюще, но ответ он увидел в её глазах ещё до того, как она произнесла его. — Я справлюсь. Мейкар, ты… побудешь с Джейсом? — она посмотрела на его брата прямо. Мейкар кивнул, и тень легла на его лицо, когда он подошёл к колыбели, застыв рядом, как страж. Бейлор поднялся, пока Теа, хромая, направлялась к двери. Каждый шаг был битвой, её раненая нога тянулась за ней с упрямой, беззвучной мукой. — Брат, возьми это, если зверь укусит… или если его ждёт та же участь, что и хозяина, — Мейкар протянул ему золотой валирийский кинжал. Бейлор взял его, стиснув челюсть. Коридоры замка были тихи и сумрачны, каждый шаг отдавался эхом в камне. Бейлор шёл за Теа через богорощу, тишина между древними деревьями была густой, как бархат. Она ковыляла впереди, дыхание сбивалось, солнечные пятна ложились на её спутанные волосы, высвечивая синяки, рассыпанные по коже – следы каждой боли, каждого удара. Боги, сколько же их было. Он хотел бы поднять её на руки, унести прочь от всего, что причиняет боль, но мог лишь идти следом. Он всегда только следовал за ней. Прим ждала под сердцевинным деревом – чёрная тень, сжавшаяся в корнях, шерсть взъерошена, дыхание рваное, злое. Она выглядела наполовину дикой, наполовину скорбью – последним осколком истории, что закончилась слишком плохо. Её глаза, некогда яркие и игривые, теперь блестели чем‑то сырым, надломленным. Вокруг неё толпились стражники, копья дрожали в руках. — Опустите копья. Оставьте нас, — приказала Теа. Голос её был слаб, но непреклонен. Стражники подчинились, неуверенные, но рады уйти, растворяясь между деревьев, звеня доспехами. Рык Прим прошёл по корням, низкий, гулкий, будто сам воздух дрогнул. Бейлор почувствовал его в груди. Он держал кинжал скрытым в ладони. Теа сделала ещё шаг, волоча себя вперёд, и опустилась на колени в мох, не думая ни о грязи, ни о боли. Бейлор смотрел, мышцы его были натянуты, как тетива, готовые к любому рывку. Он осмелился сделать шаг ближе – всего один – и чёрные глаза лютоволка метнулись к нему, рык стал резче, угрожающе. Она не подпустит его, понял он. Никогда. Но в этих глазах было нечто большее, чем волчье. В них жила борьба – взгляд человека, которого он когда‑то знал, половина Теа, её отражение. Взгляд задержался, искал. Рык Прим поднял у него волосы на затылке. Но Теа не дрогнула – не могла и не хотела. При всей ярости волчицы, при всей её растерянности, Бейлор подозревал – как и Теа, – что душа, запертая в этом звере, всегда умела держаться лишь за одно: любить Теа Старк. Теа протянула руку к Бейлору – не за утешением, а за сталью в его ладони. Её пальцы коснулись его пальцев – холодные, дрожащие – и прежде чем он успел остановить её, она вытащила кинжал. Это не была просьба. Не был выбор. Это была тихая неизбежность, будто сам бог вписал этот миг в её кости. Это был долг. И любовь. Она повернула клинок в ладони, золото блеснуло в рассеянном свете, и Бейлор увидел, как решимость легла на её лицо – твёрдая, несокрушимая. От этого он не мог её уберечь. От этого никто не мог. Она наклонилась ближе к Прим, их лбы почти соприкоснулись. Слёзы падали на спутанную шерсть. Голос Теа, когда он прозвучал, был колыбельной, сотканной из соли и горя. — Всё хорошо. Я здесь. Можешь отдохнуть, — её слова дрожали. — Я знаю, что ты там, Тор. Знаю, что тебе страшно. Прим тихо заскулила – звук мягкий, ломкий. Огромная голова опустилась ей на колени, дрожащая, растерянная, глаза затуманены – пленник плоти. Торрен, написанный в шерсти и клыках, застрявший между жизнью и смертью, не отпущенный ни туда, ни сюда. — Я прощаю тебя, брат, — сказала она, будто сама только сейчас это поняла, будто нашла ту самую средину между ненавистью и любовью. Рука Теа дрожала, когда она подняла клинок. Она поцеловала Прим в лоб, и на одно короткое сердцебиение Бейлору показалось, что он увидел отблеск настоящей души её брата – до ужаса, до безумия, яркую, отчаянную, дикую в своей нежности. — Я люблю тебя, — прошептала она, и слова, казалось, прошли по деревьям, как рябь. Сталь блеснула – и всё закончилось. Прим осела, её тело мягко опустилось в землю, мох впитал её кровь. Теа рухнула на неё, раздавленная горем, её рыдания глухо тонули в шерсти – звук сырой, надломленный. Бейлор опустился рядом, собирая Теа в объятия. Она дрожала, её пальцы всё ещё цеплялись за шерсть, будто могла удержать то, что уже ушло. Её руки были в крови волчицы, пятная кожу. — Не называй меня своей любимой и не говори, что всё будет хорошо, — она плакала, наконец сломавшись. — Потому что не будет. Я никогда не смогу жить с этим. — Но будет, моя любовь, — он поцеловал её в макушку, чувствуя, как сбывается ещё одно видение. — Я сделаю так. Он просто держал её, пока богороща молчала, плача алыми листьями, а сердцевинное дерево смотрело, как всегда – безмолвный свидетель ещё одной боли, ещё одной утраты. Торрен Старк умер больше раз, чем любой человек имел право, и его вторая половина прожила каждую смерть вместе с ним – каждую такую же жгучую, как первую.