Хруст тишины

      (POV автора)              Дом встретил Петра привычным смирением. Глухо скрипнула половица в прихожей, запахло остывшим воском. Тихо, спокойно. Нелепо душно.              Пётр вошёл в свою комнату, решив не зажигать огня. Казалось ему, что если он даже спичкой чиркнет, то не будет света, а та всего лишь спугнет то самое тепло, которое всё ещё покалывало лицо – щёки, подбородок, губы – которых коснулись эти пальцы.              Он сел за стол. Перед ним, как обычно, лежала открытая тетрадь с набросками: формулы, ноты, просто записи о том, что он услышал в городе от учителей, от родителей, от друзей.              Вот – Пётр улыбнулся, – просто знак бесконечности.              Просто знак бесконечности.              ∞              Изгиб линии губ.              Следующая страница, скорее. Вот – Пётр вздохнул – заметки о Библии. Он резко встал, достал из шкафа Священное Писание и быстро пролистал его.                     «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его»                     Евангелие от Иоанна. Знакомо от самого детства.              Заоблачный Свет. Запах ладана. Золото икон.              Золотая чёлка. Коричневое пальто.              Шум, много шума, смеха, света. Света.              На полке стояла тяжёлая семейная Библия. Она поможет, она избавит. Пётр открыл её, лихорадочно листая страницы. Третья книга Царств.              Илия. Пророк Илия.              Воображение рисовало гравюру, которую Пётр столько раз видел в соборах и в церквях. Огненная колесница, уносящая пророка в небо, вихрь, смятение, пламя. Раньше он особо не вникал – этот образ казался ему далёким, даже грозным. Но теперь всё сошлось.              Пророк Илия явился к царям с обличением, с бурей, с требованием невозможного. Или это был не пророк? Потому что не пророк не пах ладаном, нет. Не приносил он мир, а огонь.                     «И пошёл Илия в вихре на небо...» – прочитал Пётр шёпотом.                     По спине пробежал холодок. Вихрь. Хруст. Это не искушение в этом смысле. Не соблазн, не плотское. Это стихия.                     «Если завтра не встретимся, – думал Пётр, прижимая пальцы к вискам, – будет правильно. Правильно. Правильно».                     Снова и снова. Может, так Пётр и поверит.              А на губах всё ещё горел привкус малины.              ---              На следующий день петроградское небо – обычно серое, душное, низкое – вдруг прояснилось, обнажив бледную, почти прозрачную лазурь. Пётр выходил из здания Двенадцати коллегий после лекции по аналитической механике, а его обгоняли шумные группы студентов. Влад, вечно пахнущий дешёвым табаком и постоянно смеющийся, шёл рядом и внепазпно весело хлопнул его по плечу:                     — Петя, душа моя! Сердце мое! Ненаглядный мой!              — Влад…              — Взгляни-ка, любовь моя, на те ворота! — Влад прыснул, указывая пальцем в сторону двора. Солнце заслепило Петра, и он зажмурил глаза. — Кого мы видим? Твой «заокеанский незнакомый», а? Монумент американской демократии среди нашего имперского величия, ей-богу!              — Влад! — ничего другого Пётр не смог и выдавить. Солнце продолжило слепить его. Солнце?              — Это что за дипломатическое давление? Или… А-а! Это для твоей диссертации, да? Связи помогают, угу!              — Влад! — нахмурив брови, Пётр прошипел Владу, а тот ухмыльнулся в ответ.              Жар резко прилил к шее – Пётр чувствовал это слишком, слишком болезненно. Иль-… американец действительно стоял у ворот, прислонившись к гранитному столбу. Яркий на фоне всех этих серых шинелей, в руках он вертел трость – с той небрежной уверенностью, с которой он делал… всё, если честно. Студенты вокруг невольно оглядывались и перешёптывались.              — Не, ну… Хорош… — Влад цокнул языком и сначала Пётр не заметил, что его друг оглядывает «гостя». — Ты, конечно, у нас самый умный, красивый и талантливый, но этот, объективно говоря, очень хорош.                     Пётр наконец заметил взгляды Влада и хлопнул его не особо нежно по спине.                     — Да что с тобой? — Влад нарочито нахмурился. — Стоит и ждёт человек, а ты чё ждёшь?              — Он просто… интересуется нашей… архитектурой. Историей. Городом… — сухо бросил Пётр и двинулся вперёд ускоренным шагом.              — Разумеется! Никто тебя и не спрашивал, но, конечно! Архитектурой… твоего тельца. И историей твоих похождений. Да и твоим родным городом, — хохотнул Влад и, подмигнув, прежде чем Пётр успел открыть свой рот и бросить резкое замечание, скрылся в толпе.                     Пётр застыл, не знав куда уйти, но в тот момент Илья его увидел. И бледное, светлое лицо преобразилось мгновенно. Солнце.                     — Saint P-… Петя! — выкрикнул он, игнорируя косые взгляды прохожих. Побежал к нему навстречу. — Я уже начал думать, что ты забыл. Or were you in the library? Doing all your revolutionary incredible stuff?              — Какая рево-… Тише! — Пётр подошёл ближе, кутаясь в пальто. Солнце солнцем, но на петроградском дворе всё ещё февраль. — Здесь не Вашингтон и не Лондон. И у стен здесь уши.              — Академические? — Илья моргнул несколько раз и захохотал. — К чёрту стены, Петя. Ты обещал. Ты здесь. Вот, me too.                     Пётр кивнул. Обошёл Илью и шагнул быстро-быстро вперёд. А Илья, из-за своего роста по сравнению с Петром, поспешил, делая небольшие шажочки позади него. Иногда обгонял Петра, идя задом наперёд и энергично поправляя золотую чёлку, а иногда замедлялся, когда Пётр переводил дыхание, чтобы начать свой рассказ.                     — Ну что ж… Покажу я Ва-… тебе Петроград. Тот, которого нет на всех этих ваших фотографиях и открытках.                     И они шли. Шли они долго – Пётр вёл Илью через проходные дворы, где стены домов сжимались так плотно и тесно, что небо превращалось в узкую полосу серой бумаги. Вот Петроград. Город колодцев, теней и глухих арок.                     — Почему мы здесь? — прошептал Илья, когда они вышли к небольшому заброшенному каналу, зажатому между очередными глухими стенами складов.                     А здесь было тихо, пронзительно тихо. Вода и лёд вместе казались твёрдым чёрным зеркалом. Старая ива, без листьев в феврале, склонялась к самой кромке, покрытая инеем. Тот самый зимний Петроград, в своей самой чистой форме. И самой уязвимой.                     — Вот тебе Петроград. Не Париж, не Рим, не Лондон и не твой Вашингтон… — тихо сказал Пётр и пожал плечами. — Такой, какой есть. Холодный, одинокий…              — …и beautiful — перебил его Илья.                     Встретились взглядами. Один говорил о городе. Другой говорил о человеке в городе.              Пётр мотнул головой, вздохнул и заговорил. Заговорил он о том, о чём обычно молчал, скрывая под формулами и уравнениями. О линиях мостов в этом городе и о том, как они пересекают пространство, создавая идеальные узлы. О том, что тишина здесь – это тоже звук, просто на частоте, которую обычные люди давно разучились слышать.              И вдруг перед Ильёй стоял не Пётр, нет. Петя. Петя, который раскрывал не свой город, а себя – медленно, слово за словом, словно снимая с себя невидимые слои брони. И под броней – необъятная любовь одного молодого человека к этому словно бы вечному городу. Любовь, которую он дарил Петрограду своим молчанием и покорностью, а тот отвечал ему всепоглощающим, успокаивающим спокойствием могучего бытия. «Любовь к городу почти как любовь к человеку,» подумал Илья. Вот только он никогда не испытывал ни того, ни другого. А Пётр?              Но Илья слушал, не перебивая уже. Его обычная дерзость куда-то исчезла, уступив место жадному, почти благоговейному вниманию, которое будто плясало в этих голубых глазах. Он смотрел на губы Петра – Пети – иногда задерживал слишком долгий взгляд, а потом, с румянцем на скулах, опускал его на эти пальцы. И продолжал слушать, и слушать, и слушать.                     — Моё любимое, — выдохнул Пётр, когда они дошли до маленькой кондитерской на окраине Коломны. Без золочёных зеркал и стен, только крахмальные скатерти на деревянных столах и запах печёных яблок.                     Илья снял перчатки и поёжился слегка. И, пока тот усаживался за одним столиком в углу кондитерской, подальше от лишних глаз, Пётр побежал к продавцу и обратно к Илье. Поставил перед ним тарелку с маленькими калачами, посыпанными сахаром и маком.                     — Не твоя малина, конечно, но… Вкусно, попробуй. В детстве отец покупал их мне после службы. Ка-ла-чи.                     Нарочито по слогам произнёс, дабы Илья понял его – незнакомое, наверно, для него слово. Язык скользнул по губам, а звук так и не дошёл до Ильиных ушей. Глаза так впивались в Петин рот, что Илья неосознанно покраснел.              А Петя, кажется, не заметил. Просто взял калач, разломил его. Тепло хлеба согрело пальцы, и он улыбнулся мягко. Затем поднёс кусочек к тем самым губам, собираясь откусить, но замер. Заметил. Илья смотрел на него, а в этих глазах – безумство! – плясали… ангельские чёрты.                     — Дай попробовать, Петь. Please?                     Илья не дождался ответа. Но и не потянулся за своим куском, однако. Просто подался вперёд, сокращая те несчастные сантиметры, что разделяли их – и здесь, да и в целом. Его пальцы – тёплые, мягкие, изящные – накрыли длинные пальцы Петра, удерживая руку с калачом у самых губ. Но не взяли хлеб. Вместо того, Илья подался ещё чуть-чуть вперёд. И ещё чуть-чуть. И коснулся губами… губ Петра.              Всё замерло. Пётр застыл. Илья застыл.              Петроград застыл.              Нет, это не был поцелуй, не и в привычном смысле. Илья просто слизнул крошку сахара с нижней губы Петра, задержавшись на мгновение дольше, чем позволяла любая – даже самая свободная и легкомысленная – логика.              А мир вокруг Петра сжался до маленькой-маленькой золотой точкой, и затем рассыпался на мелкие солнечные атомы. Без геометрии и без интегралов. Он чувствовал тёплое дыхание Ильи на своём подбородке, мягкость его румяной кожи, и вновь этот невыносимый запах малины. И ток, пронзивший его будто до самых подошв.                     — Что Вы… Ты… Что… Как… Делаете-… -шь? — голос и логика Петра сорвались. Он отпрянул, лицо его залила густая, болезненная краска. Он сжал руки в кулаки, калач упал на стол. — Это же… это же…                     А это невозможное голубоглазое горе смотрело на него и моргало почти невинно, с какой-то отчаянной честностью и… нежностью.                     — Прос-… Sorry, — шёпотом вздохнул Илья. — Прости, Петь, я… It was not a good idea. No. But… I don’t regret it. Вообще.                     Пётр молчал. Отпустил голову – лишь бы не смотреть в эту голубизну напротив – и застрял взглядом в своей тарелке. Не калачи, а угли перед ним.              Его учили молиться, вычислять, рассуждать, анализировать. А этому как научиться? Почему никто не учил его, что делать, когда твою тишину не просто хрустят, а ломают до конца?              Илья ждал. Минуту. Две.              Тишина стала тяжёлой. Он вздохнул вновь.                     — Я… Уйду, perhaps… — тихо-тихо сказал он, — Увидимся, да? В университете. Или на катке. Unless you cast a curse on me.                     И вот так – встал и вышел, звякнув колокольчиком над дверью. Но запах не ушёл. Вкус на губах не ушёл. Бешеный ритм Петиного сердца не ушёл.              А Илья шёл по набережной, чувствуя, как холодный воздух остужает его пылающее лицо. «Дурак. Какой же ты дурак, Илья, дурак!» – его собственный голос гремел в голове на русском, неожиданно. Но он сам не понял, продолжая думать о другом. Он только что напугал… Святого. Коснулся своими грязными и ничего не понимающими пальцами того, что должно быть неприкосновенным.              Илья резко свернул в сторону Крюкова канала. И увидел их.              В тени старой арки стояли двое. Легко было различить одного: Николай. Тот самый Коля, к которому Илья так… ревновал (как звучит!) Петра. А рядом другой юноша – высокий блондин, в офицерской шинели.              Они, разумеется, не заметили Илью. Николай прижимался спиной к хладному камню, а второй обнимал его, спрятав лицо в Колин меховой воротник. Просто, тихо, естественно. Без позы страха. Только молчаливая, почти отчаянная нежность людей, словно знающих, что у них есть только здесь и сейчас, а завтра – больно – может и не наступить.              Илья замер. Сердце его сжалось от такой острой боли, что он едва не вскрикнул. Продолжал смотреть на них, почти не моргая. И в этом… в этом была красота. Не тот грех, за который он проклинал себя секунды назад. А то, чего он – оказалось – так сильно жаждал сам.              Его воображение само начало рисовать картину: прижать Петра к холодной стене. Чувствовать, как это высокое и строгое тело расслабляется в его руках. Прятать лицо в запахе ладана и старых книг. Просто… быть. Без законов, без теорем, без масок.              А он сам всё испортил. Своими руками. Ну, или губами.              Он фыркнул, отвернулся и пошёл прочь, вглубь петроградского тумана. Илья знал, что Пётр всё ещё сидит в той кондитерской и пытается собрать разрушенную геометрию своего порядочного мира. А сам Илья… он просто хотел то убежать, то вернуться назад, даже не извиняясь.              Илья же обещал достать Солнце Петру, да?                     «Обещал, – сам он сказал себе. – И сделаю. Даже если нам обоим придётся сгореть».                     Только сердце глухо кричало, что Пётр, наверное, не разрешит – что в его мире не всё дозволено Илье, как тот давно, везде, ото всех привык.              А в кондитерской, прикоснувшись кончиками пальцев к своим влажным губам, Пётр уже разрешил.