Flirt Like No One's Watching

Во время гонки, если ты сам в ней не участвовал, паддок всегда ощущался каким-то чужим и странным. Оскар усвоил этот урок на собственном горьком опыте — сначала в Австралии, а теперь и в Китае. Просто было слишком тихо. Не в буквальном смысле: каждые девяносто секунд по стартовой прямой шанхайской трассы всё так же проносился резвый рев моторов, и этот низкий гул ощутимой вибрацией отдавался в стенах, но привычный, желаемый ход событий исчез. Исчезла сама цель. Когда ты выбываешь из гонки, всё это место превращается в одну сплошную комнату ожидания — бесприютную, холодную и пустую. Оставалось лишь общаться с прессой — но, по правде говоря, что вообще можно было сказать о гонке, в которой твоя машина сломалась ещё до старта, а ты до сих пор не знаешь ни одной явной причины? Оскар управился с интервью меньше чем за десять минут и тут же вернулся в моторхоум McLaren — готовый смотреть гонку, в которой, уже вторую неделю подряд, принимал участие кто угодно, но не Оскар Пиастри. Он вполне мог бы присоединиться к механикам в боксах. Некоторые из них наверняка до сих пор гадали над тем, что за чертовщина творилась с обоими болидами, а основная бригада пит-стопа, скорее всего, просто смотрела гонку — других дел у них всё равно не было. Но одна только мысль о том, что камеры будут снимать, как он с тоской и сожалением наблюдает за проносящимся мимо пелотоном… нет уж, увольте. Вместо этого он, не находя себе места, направился в свою комнату пилота. После Австралии ему хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое и дали, наконец, остыть. Чтобы гул болельщиков, так и не увидевших своего австралийского пилота, перестал стучать по ушам, чтобы разочарованный скулеж не вырывался из горла сквозь сжатые челюсти. Но сегодня что-то было иначе, и прямо под кожей ровным, нарастающим жаром закипало адреналиновое волнение, которое не находило выхода. Он просто… не хотел оставаться один. Прежде чем его мозг успел осознать эту мысль, ноги уже сами понесли его прочь — в коридор, к знакомой соседней двери: в комнату Ландо. Добравшись до нее, он замер. Может, это была плохая идея. Ландо ведь тоже не стартовал — впервые за семь лет. Возможно, сейчас ему хочется побыть одному, совсем как Оскару на прошлой неделе, и тогда стоит просто развернуться и уйти: вернуться к себе или набраться смелости и стойко отправиться на растерзание голодных до сенсаций камер прямиком в боксы. Возможно, это лишь усугубит ту странную атмосферу, что сгущалась между ними с прошлого воскресенья. Эти долгие, полные напряжения взгляды и невысказанные слова. Тот случай, когда Ландо в гараже подошел к нему сзади и, чтобы привлечь внимание, положил ладонь ему не на плечо или руку, как обычно, а на бедро. Он никогда бы в этом не признался (иначе он показался бы себе чересчур похожим на какую-нибудь томную викторианскую барышню), но ощущение тяжелой ладони Ландо на тазовой кости заставило его тут же вспыхнуть, и поэтому он бросил в ответ обвиняющий, полный недовольства этим внезапным обострением взгляд. Ландо лишь самодовольно ухмыльнулся. В общем, может быть, все это — очень, очень плохая идея. Он стоял перед дверью и смотрел на равнодушное деревянное покрытие, словно ждал от него подсказки на верное решение. Внутри, где-то за тонкой стеной, с экрана телевизора доносился приглушенный голос комментатора. Интонации ведущих то взмывали вверх, то опадали, вторя событиям на трассе — далекие, неразборчивые звуки. Где-то снаружи ревела толпа болельщиков — это очередной болид проносился по прямой перед боксами. Оскар переступил с ноги на ногу. Он переоделся из гоночного комбинезона, наверное, минут сорок назад, но хлопковая командная рубашка McLaren все равно казалась непривычно легкой после тепла и тяжести гоночной экипировки; длинные рукава были закатаны до середины предплечий, и от ткани исходил слабый запах стирального порошка, и тормозной пыли. Волосы всё еще оставались влажными после быстрого душа — который ему, по сути, был совершенно не нужен. Не то чтобы он успел хоть сколько-нибудь вспотеть. Второй сход подряд. Эта мысль тяжелым камнем легла ему на грудь. Он потер затылок, снова уставился на дверь и задумался: не выставляет ли он себя полным идиотом? Но, с другой стороны, в прошлые выходные — после Мельбурна — Ландо сам пришел к нему сразу после гонки. Возможно, теперь настала его очередь. Оскар все еще помнил выражение его лица: обеспокоенное, искреннее и немного безрассудное. Ландо редко позволял себе вести себя так вне гоночного болида. Я просто хочу знать… идет ли все к тому, о чем я думаю. Всю неделю Оскар старался не слишком много размышлять над ответом, который тогда дал. Я знаю, к чему все это идет. Конкретнее он выражаться не стал. Да и не требовалось. Теперь же он стоял здесь с наполовину поднятым кулаком и задавался вопросом — уже не в первый раз: можно ли считать это обещанием? Если теперь они озвучили это вслух, не начнут ли события развиваться в таком направлении, к которому он, возможно, еще не готов? Или, быть может — если быть честным с самим собой, — в таком, к которому Оскар абсолютно готов, но к которому могут оказаться не готовы ни команда, ни болельщики, ни вся Формула-1 в целом. Именно эта мысль заставляла его медлить: на прошлой неделе — отвечая Ландо, а на этой — стоя перед его дверью. Ведь если он постучит — если подтолкнет ситуацию дальше, если спровоцирует еще один момент наедине с Ландо, — возникнет вполне реальная вероятность того, что им обоим придется наконец поговорить об этом открыто. Что, честно говоря, казалось сейчас наихудшим из возможных вариантов. По гоночной трассе вновь пронесся слабый отголосок ликующих криков. Оскар медленно выдохнул. Он стоял здесь уже, должно быть, пару минут. Это становилось просто смехотворным. Он ведь всего лишь собирался, возможно, посмотреть гонку вместе со своим напарником по команде — и не было никакой нужды все усложнять. Он постучал тихо и вежливо. В ответ — тишина. Он замер в ожидании, прислушиваясь. Из комнаты по-прежнему доносился голос комментатора — что-то про пит-стопы, — но шагов слышно не было. Оскар склонил голову набок. Либо Ландо его не услышал… либо просто игнорировал. Он обдумывал эту мысль примерно две секунды, после чего потянулся к дверной ручке. К черту все. Дверь легко поддалась. Внутри царил полумрак: плотные шторы были почти полностью задернуты, отгораживая помещение от яркого полуденного солнца, льющегося из окон. Ландо развалился на небольшом диване, повернутом к телевизору. Его длинные ноги были вытянуты в сторону журнального столика, а одна щиколотка лениво закинута поверх другой. Рубашка-поло McLaren на нем была слегка помята — видимо, он просидел здесь уже довольно долго. По телевизору шла гонка. На экране пелотон средней группы плотной вереницей мчался по длинной прямой. Ландо даже не обернулся. Оскар слегка прислонился к дверному косяку и с минуту понаблюдал — проверяя, отреагирует ли Ландо. Этого не происходило. — Ну и что ты киснешь? — наконец спросил Оскар, изо всех сил стараясь звучать легко и непринужденно. Ландо с театральной медлительностью откинул голову назад, прижимаясь затылком к подушке дивана. Взгляд его по-прежнему был прикован к экрану. — Я не кисну. Оскар решил, что это можно расценить как приглашение. Он вошел в комнату, позволяя двери за его спиной тихо щелкнуть и закрыться. — Ты смотришь гонку в гордом одиночестве, сидя в темноте, — мягко заметил он. —Хрестоматийный пример того, как люди киснут, приятель. — Я анализирую, — чопорно поправил его Ландо. Оскар тихо хмыкнул. На экране, стремительно промелькнув в кадре, одна за другой — бампер в бампер — пронеслись две Ferrari. Оскар неспешно подошел ближе и остановился прямо за диваном; взгляд его был прикован к трансляции, но краем глаза следил при этом и за своим напарником. Ландо все еще не оборачивался. — Я думал, ты все еще с прессой возишься, — наконец произнес Ландо нечитаемым голосом. — Я закончил. — Уже? Оскар пожал плечами. — Сказать-то особо нечего было. Ландо наконец оглянулся через плечо. Выражение его лица было именно таким, как и ожидал Оскар: усталая, чуть кривоватая улыбка, не коснувшаяся глаз. Разочарование никуда не делось. Оно было скрыто, но весьма неумело: словно у него больше не осталось ни сил, ни желания поддерживать эту маску бесстрастия. Их взгляды встретились, и вдруг, совершенно неожиданно, Оскару захотелось обнять его, но он тут же с усилием подавил этот порыв. Он ощутил внизу живота все более знакомое томление — то самое, что начало возникать во время брифингов еще в прошлом году, всякий раз, когда Ландо слишком громко смеялся или низко склонялся над листами с данными. Прежде чем этот затянувшийся зрительный контакт успел стать неловким, Оскар отвел взгляд — щеки его при этом предательски зарделись — и сделал вид, что внимательно изучает таблицу хронометража. Он прочистил горло и кивнул в сторону телевизора — удобный повод сменить тему. — Что я пропустил? Ландо тоже перевел взгляд на экран. — Лэнс выбыл. Оскар приподнял брови. — Ну, значит, ничего нового. Это наконец вызвало у Ландо искренний, хоть и короткий смешок. — По сути — да. Ландо провел ладонью по лицу, откидывая волосы назад — раз, другой, третий. С этим движением напряжение в его плечах немного спало — словно волосы были напрямую связаны с его нервной системой, и с каждым взмахом руки из тела уходила частичка тревоги. С тех пор как в прошлом году президент FIA подшутил над ним из-за этой привычки, Ландо сознательно старался не теребить волосы так часто. Но здесь — сразу после первого в его карьере схода с дистанции, когда за ним наблюдал лишь Оскар, — он позволил себе это. Судя по слегка растрепанному виду его кудрей, делал он это уже не в первый раз. Оскар задержался за спинкой дивана, глядя на затылок Ландо на секунду дольше, чем было нужно. В приглушенном свете шея Ландо казалась такой беззащитной; кожа на ней все еще оставалась чуть розоватой — след от солнечного ожога, полученного в Мельбурне. Пальцы Оскара сжались, упираясь в спинку дивана: он мог бы протянуть руку, коснуться растрепанных волос на затылке, проверить, действительно ли они так мягки, как кажутся. Но он этого не сделал. Голос комментатора зазвучал чуть громче, когда камеры переключились на повтор обгона, происходившего в хвосте пелотона. За окном, сквозь занавеси, с ревом пронеслась очередная машина — звук ее мотора заставил стекла задрожать. Оскар снова заерзал, раздумывая, стоит ли ему уйти. Стоит ли что-то сказать. Не выставляет ли он себя полным идиотом… Затем Ландо, не оборачиваясь, произнес: — Можешь остаться, если хочешь. Слова были произнесены непринужденно — даже слишком. Оскар замер. Ландо неопределенно указал на пустой конец дивана. — Гонка неплохая. Приглашение повисло там. Технически, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Они постоянно смотрели записи гонок вместе, каждую неделю анализировали стратегии других гонщиков на разборах. Это было так же, только во время гран-при. Но что-то в том, как Ландо это сказал — осторожная нейтральность в его голосе — делало это более весомым, как будто они оба боялись того несостоявшегося разговора. Оскар еще мгновение смотрел на Ландо, а затем пересек комнату и сел. Осторожно, не слишком близко. Диван слегка прогнулся под его весом. Между ними намеренно сохранялась дистанция — двенадцать дюймов нейтрального, безопасного пространства. На экране сияла и жила гонка. Трансляция переключилась на общий план шанхайской трассы — трибуны мерцали в мареве жары, машины проносились по длинным первым поворотам. Картина стала привычной: визг моторов, разговоры комментаторов. Время от времени сквозь стены автодома доносились звуки толпы. Ландо слегка наклонился вперед, поставив локти на колени. Оскар откинулся на подушку. С такого близкого расстояния он видел, как напряжение все еще сковывает спину Ландо усталой, покорной сутулостью плеч. О проблемах ему сообщили за час до старта. Оскар мог живо представить себе это чувство: бессильное ожидание, пока инженеры копаются в машине. Стоишь в боксах в гоночном комбинезоне и смотришь, как все твои соперники уезжают прочь, с тихим осознанием того, что нечто важное ускользает у тебя из рук. Сам же Оскар пребывал в блаженном неведении — ровно до того момента, как его начали отталкивать со стартовой решетки обратно в боксы. После этого его мучения быстро прекратили. Оскар легонько прокашлялся. — По крайней мере, ты не разбил машину на установочном круге, — заметил он. Ландо моргнул. — Чего? Оскар непринужденно пожал плечами. — Впрочем, в этот раз я хотя бы добрался до решетки. На следующую гонку рискну поставить глобальную цель — пересечь линию старта. Того и гляди к лету я, может быть, даже смогу финишировать. Пауза. Ландо уставился на него. Затем уголок его рта дрогнул. — И это твоя стратегия? Оскар очень серьезно кивнул. — Да. Тактика постепенного прогресса. — Хитро, такого точно никто не будет ожидать, — согласился Ландо; в его голосе зазвучали нотки веселья. — Именно. И Cadillac о таком прогрессе только мечтать остается. Ландо фыркнул от смеха, покачав головой. Напряжение в комнате спало, пусть и совсем немного. На экране комментаторы обсуждали проблемы с надежностью автомобилей на трассе. Оскар небрежно скрестил руки на груди, закатив глаза. Некоторое время они молчали и просто смотрели гонку. Снаружи на прямой с ревом промчалась еще одна машина. В маленькой комнате тишина между ними была наполнена чем-то, чего ни один из них пока не осознавал. Не предвкушением, а просто… осознанием. И когда через минуту Ландо слегка поерзал на диване — колено чуть-чуть приблизилось, но не коснулось его — Оскар это заметил. Он не отодвинулся. И не приблизился. Он просто продолжал смотреть и очень старался не улыбаться.

***

Какое-то время они просто наблюдали. Оба они были фанатами Формулы-1 задолго до того, как сами сели за руль гоночных болидов. Если отвлечься от мысли, что им полагалось сражаться на трассе наравне с остальными, возможность наблюдать за происходящим в реальном времени, а не в записи, когда исход уже известен, казалась даже приятной. Ритм гонки наполнил комнату, словно фоновый шум: голоса комментаторов то взмывали вверх, то затихали на фоне рева моторов, пока болиды проносились по трассе в Шанхае. На экране кадры с бортовыми камерами сменялись панорамными видами автодрома с высоты птичьего полета. Болиды проносились сквозь бесконечную, все сильнее сужающуюся спираль первого сектора и широкие, размашистые виражи второго, прежде чем выстрелить на длинную обратную прямую. Это была поистине невероятная трасса. И хотя оба они сгорали от желания оказаться там, на треке, это вовсе не означало, что они не могли по достоинству оценить зрелище на экране. Проживая гонку опосредованно — через своих соперников. По мере того, как они расслаблялись, их реакции становились менее скованными. Они морщились при каждом столкновении колес. Одобрительно переглядывались на удачных маневрах и оборонах. Закатывали глаза каждый раз, когда Sky показывал график заряда батареи, словно это была какая-то видеоигра. Никто из них не обратил внимания на то, что они сидели чуть ближе друг к другу, чем пять минут назад. Это происходило постепенно. Как люди двигались и инстинктивно искали друг друга, когда устраивались поудобнее — колени под углом, плечи, обращенные к экрану. Пустое пространство между ними тихо исчезало. К тому времени, как Оскар это заметил, между ними оставалось едва ли три дюйма. Было бы так легко сократить расстояние. Или протянуть руку вдоль спинки дивана. Или… Боже. Оскар силой прервал свой внутренний монолог. Возьми себя в руки. Это был не первый раз, когда они оставались наедине. Даже если в прошлый раз Ландо, по сути, выбросил сценарий их привычного общения за борт и ринулся вперед, оставив Оскара вместе с его сомнениями позади. Он ненавидел быть позади. Это заставляло его хотеть сделать что-нибудь безрассудное и глупое. Например, протянуть руку и… Нет, прекрати, Оскар. Черт возьми. На экране трансляция переключилась на повтор борьбы Ferrari. Голоса комментаторов обострились от волнения: — …и Хэмилтон снова мчится по внутренней траектории! Две красные машины влетели во второй поворот бок о бок. Оскар слегка выпрямился — навязчивые мысли о напарнике на мгновение исчезли, когда гонка набрала обороты. — О, это близко. Шарль держался по внешней траектории. Льюис оттеснил его шире, но недостаточно широко. И тогда на выходе из поворота Шарль снова рванул вперед, поравнявшись с соперником. Рев трибун, усиленный динамиками, нарастал. Сидя на диване, Ландо инстинктивно подался вперед. — Смело. Шарль снова вырвался чуть вперед. Льюис пристроился ему в хвост. А затем предпринял еще одну попытку. Ракурс камеры сменился: они шли колесо в колесо через следующую связку поворотов — ни один из пилотов не желал уступать. Оскар тихо, с восхищением присвистнул. — Вот это настоящие гонки. Никакого «lift and coast». Никакой возни с управлением зарядом батареи. Просто два пилота, выкладывающиеся по полной. Ландо невольно расплылся в улыбке; его глаза сияли, когда он на мгновение взглянул на Оскара. — Ты это видишь? На какое-то мгновение разочарование, царившее в комнате, отступило. Они наблюдали, как на следующей прямой Льюис снова пошел в атаку. На этот раз он продавил маневр. Ferrari вырвалась вперед. Но Шарль еще не сказал своего последнего слова. В следующем повороте он тут же бросился в контратаку, с тем же упрямством отвоевывая позицию. Оскар тихо рассмеялся. — Они сейчас столкнутся. — Оно того стоит, — ответил Ландо, совершенно завороженный зрелищем. Оскар фыркнул: — Совсем не то ты говорил после прошлогодней гонки в Канаде. Ландо на секунду оторвал взгляд от экрана телевизора и одарил его широкой улыбкой: — В Канаде я, как последний болван, полез в несуществующий просвет. А здесь все иначе. Кажется, я уже много лет не видел, чтобы Льюис гонялся вот так. — Фанатик, — поддразнил его Оскар, но в его голосе слышалась лишь теплота. — Я был британским гонщиком, пробивавшимся наверх в 2010-х. Конечно, я был его фанатом, — легко согласился Ландо. — Или хочешь сказать, что если бы Марк все еще выступал, ты бы вел себя иначе? Или это было слишком давно? А Дэнни Рик? — Ну, то, что я занял место Дэнни, как-то поубавило пыл в моем поклонении кумирам, — заметил Оскар. — Но да, я действительно следил за ним, когда только начинал. Гордость Австралии и все такое. А Льюис — это Льюис, даже если ты не британец. Ну и еще Себ — но только никогда не говори об этом Марку. Ландо слегка усмехнулся — теперь, когда они сами благополучно пережили собственную «войну», шутить над враждующими напарниками стало куда проще. Взгляд Оскара на мгновение скользнул к нему; он задумчиво задержался на лице Ландо, а затем резко вернулся к экрану телевизора, где болиды Ferrari все еще гонялись друг за другом. «Скажи это», — нашептывали навязчивые мысли. «Только попробуй, блять!» — возражал здравый смысл. «К черту все», — подумал Оскар; уровень адреналина в крови подскочил — ощущение, которое в гоночные дни казалось ему почти естественным. — И, наверное... — продолжил Оскар, стараясь, придать голосу как можно более небрежное звучание. — Ну, наверное, был еще и ты. Ландо оголтело развернулся на него всем телом. —Я?! Оскар пожал плечами — само воплощение непринужденности, хотя внутри его сердце бешено колотилось. — Ты выиграл F3, когда я еще гонялся в F4. Стал самым молодым победителем в истории серии. А потом проскочил F2 и сразу получил место в McLaren. Разве не об этом мечтает каждый? — Оскар! — воскликнул Ландо высоким, полным восторга голосом. — Я понятия не имел, что малыш Оск на меня запал! — Я почти уверен, что сказал совсем не это, — сухо ответил Оскар, уже успев пожалеть обо всем на свете. — Ты сам в детстве запал на Льюиса, если уж на то пошло? — Ну да, еще бы, — мгновенно ответил Ландо, ни секунды не колеблясь. — Это же Льюис Хэмилтон! Что ж, ладно, вполне резонно. — А как насчет Алекса? — снова попытался Оскар, надеясь на больший успех хотя бы ради сохранения остатков собственного достоинства. — Ты ведь равнялся на него, когда гонялся в картинге, верно? Ландо брезгливо поморщил нос. — Ладно, уловил... Значит, никакой влюбленности ко мне у тебя тогда не было? — Нет, — ответил Оскар; и если ответ прозвучал чуть поспешно, а щеки предательски порозовели, то Ландо проявил достаточно такта, чтобы не заострять на этом внимания. И все же Оскар буквально физически ощущал, как взгляд Ландо прожигает дыру у него в виске — хотя он, вне всякого сомнения, даже не смотрел в его сторону. — Жаль, — лишь произнес Ландо: спокойно, просто, буднично — и тут же снова повернулся к гонке, словно этого разговора и вовсе не было. Оскар ощутил этот возглас как легкий удар под дых. Жаль. Ландо произнес это так легко, словно это ничего не значило, но голос его при этом опустился на пол-октавы, став тише, чем комментарии диктора. Оскар рискнул бросить на него косой взгляд. Профиль Ландо был подсвечен экраном: четко очерченные скулы, опущенные ресницы. На этот раз он не ухмылялся и не отшучивался. Просто безучастно наблюдал за машинами — но по легкому румянцу, ползущему вверх по шее, было видно: он вовсе не так невозмутим, как хочет казаться. Оскар сглотнул. — Может, и не влюбленность, — тихо проговорил он; достаточно тихо, чтобы слова могли утонуть в реве моторов, если бы Ландо вдруг захотел притвориться, что ничего не услышал. — Но... да. Не заметить тебя было невозможно. В этот момент взгляд Ландо метнулся к нему — быстрый, изучающий, — а затем вернулся к экрану телевизора. Но плечо Ландо чуть плотнее прижалось к плечу Оскара — явно не случайно. Оскар отплатил тем же — это был ответ, для которого у них обоих пока не находилось слов. Поняв этот безмолвный сигнал, Оскар сделал глубокий, выравнивающий дыхание вдох. Он сосредоточился на гонке и попытался убедить собственное сердцебиение вернуться в норму... и был почти уверен, что Ландо в этот самый момент занимался ровно тем же. К счастью, оба они по-прежнему оставались страстными фанатами автоспорта, и борьба, развернувшаяся на трассе между Шарлем и Льюисом, стала для них отличным отвлечением. Комментаторы снова начали кричать: —…колесо в колесо, четыре поворота подряд — невероятное пилотирование от обоих гонщиков Ferrari! Две машины снова закружили в танце друг вокруг друга. Льюис вышел вперед. Шарль тут же отыграл позицию. Ландо медленно покачал головой, восхищаясь: — Вот это класс. Оскар одобрительно хмыкнул. Некоторое время никто не произносил ни слова. Ведь за всей этой гоночной лихорадкой и тем «чем-то», что витало между ними, в комнате тихо присутствовало нечто иное. Им этого не хватало. Не просто смотреть гонки, а участвовать в них. Ощущение машины, балансирующей на грани. Инстинктивные расчеты, совершающиеся быстрее мысли. Адреналин, пульсирующий в кончиках пальцев. На экране битва все еще продолжалась, когда позади соперников показалась еще одна машина. Серебристый Mercedes. Джордж. Оба разочарованно застонали, наблюдая, как Mercedes стремительно нагоняет лидеров. — Эх, — тоскливо произнес Оскар. Ландо лишь вздохнул: — Ну, началось. И действительно: не прошло и половины круга, как Джордж пронесся мимо Льюиса, положив конец их сражению. Вот так просто. Ландо откинулся на спинку кресла с тихим вздохом: — Грубиян. Мне же нравилось. Оскар усмехнулся, но не мог не согласиться. Прошло всего две гонки, а ему уже наскучили разговоры о доминировании Mercedes. Трансляция переключилась на радиопереговоры Джорджа, который жаловался на Ferrari: «Черт, они просто невероятно быстры именно там, где это нужнее всего». — Да брось ты, Джордж, — тут же фыркнул Ландо. Оскар повернул к нему голову; в глазах его мелькнул озорной огонек: — Как будто не он сам сидит в самой быстрой машине пелотона. — Вот именно. Спустя несколько кругов Джордж снова рванул по прямой — серебристый болид пролетел мимо Шарля, возвращая себе второе место. Оскар восхищенно покачал головой: —Откуда у них такая динамика разгона? Ландо беспомощно развел руками: — У нас же такой же двигатель! — Не совсем, — поправил Оскар. — Их двигатель, в отличие от нашего, хотя бы заводится. — Справедливо, — признал Ландо, чуть помрачнев. Оскар потянулся к нему и утешительно похлопал по колену — его тело среагировало раньше, чем мозг успел отговорить от этого жеста. Это было сугубо платоническое прикосновение — ничего такого, чего он не сделал бы и раньше. И все же, когда Ландо обернулся и в ответ одарил его легкой улыбкой, Оскар буквально почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он попал по полной. Они наблюдали, как Mercedes скрывается вдали. — Пока-пока, Mercedes, — грустно пробормотал Ландо. — Как думаешь, с каким отрывом они победят? — мрачно и риторически спросил Оскар. Называть конкретную цифру было бы слишком удручающе. Комментаторы ненадолго переключились на обзор сошедших с дистанции пилотов: — …конечно, сегодня мы уже лишились Ландо Норриса и Оскара Пиастри… Ландо тихо застонал: — А можно не сыпать соль на рану? Комментаторы продолжали неумолимо: — …и особенно жаль Оскара Пиастри — ведь это уже второй его сход подряд… Оскар медленно моргнул, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица: — Ого. Вот здорово. Спасибо. — …последним пилотом McLaren, оформившим два схода подряд, был Брюс Макларен в 1969 году. Ландо повернулся к нему: — Видишь? Ты особенный. Уголок губ Оскара дернулся. На экране продолжалась гонка.

***

Они поморщились, когда Окон допустил контакт с Колапинто, предприняв слишком амбициозную попытку обгона. Они вздрогнули, когда Фернандо был вынужден сойти с дистанции: вибрации в его машине стали просто невыносимыми. — Похоже, этот Aston Martin и правда скоро доконает Нандо, — произнес Оскар; в его голосе слышалась искренняя тревога. Ландо согласно хмыкнул, разделяя его беспокойство: — По крайней мере, наша машина не пытается нас активно убить. И тут в трансляции раздался треск радиопереговоров Ferrari — голос Льюиса: «Нет мощности!» — И не говори, приятель, — Ландо горько рассмеялся себе под нос. Оскар резко выдохнул. Из Ferrari последовал самый типичный для них ответ: «Мы разбираемся с проблемой». Оба одновременно расхохотались. — Ну конечно, разбираются, — проговорил Оскар. Но затем — вопреки предполагаемой потере мощности — Льюису все же удалось снова обогнать Шарля, когда идущая впереди Ferrari слишком широко вышла из поворота. Две машины вновь пошли колесо в колесо на следующем связке виражей. Оскар закатил глаза: — Похоже, с мощностью все в порядке. — Чудесное исцеление, — с тем же невозмутимым видом ответил Ландо. Он мысленно пообещал себе, что в следующей гонке — если его машина вообще заведется — он больше никогда не станет жаловаться на «отсутствие мощности». Они наблюдали, как борьба продолжается еще один круг: две алые машины сражались с той свободой, которую может позволить себе лишь команда, явно сказавшая своим пилотам: «Просто гоняйтесь». Комментаторы подтвердили эту догадку. —…Ferrari явно позволяет своим пилотам выяснить отношения на трассе — никаких командных приказов, никакой тактики сдерживания… У Оскара что-то тихо сжалось в груди. В прошлом году на их месте были они. Свободные гоняться. Свободные сражаться друг с другом. Ландо, должно быть, думал о том же. Он заговорил, не отрывая взгляда от экрана: — Прямо как мы в прошлом году. — Ага. — Мне этого не хватает, — сказал Ландо; голос его звучал на удивление мягко. — Мне нравится гоняться с тобой. Оскар резко повернулся к нему — не в панике, но застигнутый врасплох этими словами, этим почти нежным тоном. Ландо лишь пожал плечами, слегка смущенный таким вниманием, и покраснел — словно только сейчас осознал, что именно сказал и с какой искренностью это прозвучало. Но Ландо не взял свои слова обратно, не попытался объяснить их или преуменьшить их значение. Это была правда: ему действительно нравилось гоняться с Оскаром. Особенно в начале прошлого года — некоторые из их сражений на трассе стали самыми захватывающими моментами за всю его карьеру. В глубине души Ландо знал, что такие битвы у них еще будут, но сегодня — после двойного схода — он с особой тоской вспоминал минувший год. Мгновение замерло; Оскар лишь смотрел на него слегка отсутствующим взглядом — его мозг лихорадочно пытался осмыслить происходящее. Но в конце концов он справился, и Оскар в ответ подарил ему легкую улыбку. — Да, — наконец согласился он, и голос его слегка дрогнул. — Мне с тобой тоже. Это признание повисло в воздухе между ними — тяжелее, чем сами слова. Оскар ощутил, как оно опустилось ему на грудь, словно тот самый «провал» перед скоростным поворотом: одновременно захватывающий и пугающий. Часть его — та самая, безумная часть — хотела сказать больше («Мне тоже нравится гоняться с тобой, и, кажется, мне могло бы понравиться в тебе многое, особенно то, что никак не связано с машинами»), но он сдержался. Подсознательно его взгляд на полсекунды скользнул к губам Ландо — ровно настолько, чтобы заметить, как они приоткрылись и как дернулось горло, когда он сглотнул, — а затем поспешно вернулся к экрану телевизора, почти виновато, прежде чем Ландо успел бы заметить. На экране Шарль ненадолго вернул себе лидерство. Но уже на следующем круге, в первом повороте, Льюис снова обошел его — в тот момент, когда у болида иссяк заряд батареи. Оскар издал какие-то неразборчивые неодобрительные звуки, когда комментаторы заговорили об истощении заряда и скорости его восполнения, — позволив этой технической болтовне вернуть его мыслями обратно в гонку. Позволив ей подарить ему ту самую передышку, в которой он отчаянно нуждался. Вскоре в эфире прозвучало сообщение от Шарля: «А это была довольно веселая борьба». Оскар заложил руки за голову, стараясь выглядеть непринужденно. — Что ж, я рад, что хоть кому-то весело. Ландо вытянул ноги на полу. — Конечно. Я ни капельки не завидую. Оскар тихо фыркнул. Гонка продолжалась. И вдруг трансляцию прорезало еще одно радиосообщение. Макс. Нет мощности — и на этот раз все было серьезно. Его RedBull резко сбросил скорость на прямой. Ландо тут же выпрямился. — Ох, да ладно! Макс, словно подбитый, поплелся в сторону боксов: еще один сход. Очередной отказ силовой установки. — Проблемы с электрикой, — Ландо вскинул руки. — Ну конечно же. Оскар наблюдал, как RedBull ползет к пит-лейну. — Эти машины просто прокляты. Теперь на трассе оставалось всего пятнадцать болидов. Ожидалось, что это будет самое многочисленное стартовое поле в истории, но треть машин так и не смогла финишировать. Никаких аварий. Лишь технические сходы. После этого они несколько минут сидели в тишине. Тишина эта была не то чтобы неловкой — скорее просто тяжелой. Оскар вдруг ощутил, как боль от упущенной гонки проникает все глубже, до самых костей; это чувство находило отражение в том, как ссутулились плечи Ландо. На трассе лидеры наращивали свое преимущество. К пятидесятому кругу расстановка сил в казалась окончательно устоявшейся. Кими. Джордж. Льюис. Едва ли не парадный заезд. Поскольку событий на трассе стало меньше, внимание Оскара ослабло, и он слегка поерзал на диване. Лишь в этот момент он осознал: где-то в течение последних пятнадцати кругов они незаметно придвинулись друг к другу, и теперь их плечи соприкасались. Совсем легонько — такое касание, которое при желании можно было бы счесть случайным. Он не отстранился. Ландо — тоже. Вместо этого Ландо вытянул ногу по ковру перед диваном. Его ступня задела лодыжку Оскара — слишком точно, чтобы это могло быть неосторожностью. Оскар бросил косой взгляд. Ландо не оглянулся. Судя по всему, он по-прежнему был поглощен гонкой… даже чересчур поглощен. Оскар едва заметно усмехнулся. О, так вот как он решил сыграть. Минуту спустя Оскар легонько толкнул ногу Ландо своей, прощупывая почву. Ландо тут же ответил, вполне намеренно: скольжение носка о носок пустило по икре Оскара легкий электрический разряд. Уголки губ Ландо дрогнули; он по-прежнему смотрел в экран, делая вид, будто ничего не происходит, но мыслями был уже совсем в другом месте. Оскар понял это по тому, как сбилось его дыхание. Никогда не упускавший возможности развить преимущество, Оскар нанес ответный удар: медленно провел лодыжкой по внутренней стороне ноги Ландо и задержался там на мгновение. Ландо выдохнул сквозь нос — почти смешок — и зацепил стопой ахиллово сухожилие Оскара: небрежно, собственнически. Горячо. Оскар позволил своему колену сдвинуться на дюйм ближе, слегка надавив на внешнюю сторону бедра Ландо. Тепло его тела мгновенно проступило сквозь джинсовую ткань. Ландо даже не вздрогнул. Напротив, он словно подался навстречу, и мышцы под местом контакта напряглись, словно в знак подтверждения. Его взгляд оставался прикованным к экрану, но уголок губ приподнялся еще выше. Ни один из них не проронил ни слова. В этом не было нужды. На экране Кими заблокировал колеса на входе в поворот — за три круга до финиша. Этот краткий драматический момент заставил их обоих инстинктивно податься вперед, и их игра была мгновенно забыта. — Кими, нет! — взмолился Оскар, словно молодой гонщик мог его услышать. — Только не сдуйся, — пробормотал Ландо. Возможно, им и хотелось, чтобы кто-нибудь составил достойную конкуренцию Mercedes, но видеть, как Кими упускает свою первую победу в гран-при, не хотел никто — особенно из-за собственной ошибки. Но волноваться было не о чем: Кими легко справился с ситуацией, а созданный им отрыв позволил ему надежно удержать лидерство. Два круга спустя опустился клетчатый флаг. Mercedes пересек финишную черту. Первая победа Кими. На экране молодой пилот радостно кричал в радиоэфир. — Рад за него, — Оскар невольно улыбнулся. Ландо медленно кивнул: — И я. Следом за победителем финишировал Джордж — вторым. Льюис пересек черту третьим — это был его первый подиум в составе Ferrari. Трансляция ненадолго переключилась на середину пелотона — на Олли Бермана, финишировавшего пятым. — Знаешь, Haas теперь отстают от нас всего на одно очко. Ландо на мгновение болезненно зажмурился: — Ну не надо. Оскар едва заметно усмехнулся. На экране началось празднование. Круги почета. Ликование толпы. Кими, ныряющий в море механиков Mercedes. Какое-то время они оба молча наблюдали за происходящим. Не давая себе времени на лишние раздумья, Ландо подался в сторону — ровно настолько, чтобы его плечо плотно прижалось к плечу Оскара. Ощущение было надежным и теплым — даже сквозь два слоя командных поло. Оскар выдохнул — долго и медленно, словно давая на это молчаливое разрешение. Он склонил голову так низко, что она почти коснулась головы Ландо — настолько близко, что тот уловил тонкий аромат шампуня Оскара, смешанный с неизменным запахом гаража. Так они и сидели. Два пилота, оставшихся вне игры, но нашедшие друг в друге новую точку опоры. И медленно — неизбежно — в комнату вновь прокралось тоскливое, меланхоличное настроение. Ведь во всем происходящем не было места им самим — не нашлось даже одного-единственного круга. Они были лишь зрителями, сидящими на диване в тихой комнате паддока, пока гонка продолжалась без них. — Выключи, — тихо сказал Оскар. Теперь, когда гонка закончилась, происходящее казалось лишь тем, что вскрывает свежую рану. Ландо потянулся к пульту, и телевизор погас прямо посреди интервью. В комнате воцарилась тишина. Отдаленный рев моторов на кругах охлаждения все еще слабо доносился сквозь стены паддока, но шум самой гонки внезапно исчез. Вместе с ним из пространства ушла и вся энергия. Отсутствие трансляции заставило Оскара обостренно ощутить все остальное. Тихое гудение кондиционера. Легкий прогиб дивана, на котором они сидели. Тепло руки Ландо, прижавшейся к его собственной. Едва уловимый запах геля для душа и моторного масла — аромат, навсегда въевшийся в стены каждого моторхоума «Макларен». И тихий, размеренный ритм дыхания Ландо рядом с ним. Мгновение они оба оставались неподвижны. Просто пытались все осмыслить. Оскар смотрел на погасший экран телевизора. — Как-то это все удручающе. — Еще бы, — тихо фыркнул Ландо. Оскар подался вперед, свободно опершись локтями на колени и сцепив ладони в замок. Часть его жалела, что он попросил Ландо выключить трансляцию празднования. Тишина, наступившая после этого, казалась тяжелее самой гонки. Приятное отвлечение исчезло. А вместе с ним — и тот легкий ритм комментариев и сарказма, за которыми они прятались последний час. Разочарование вновь подступило к горлу. Второй сход подряд. Ни одного McLaren на трассе. И, что тревожнее всего, до сих пор ни малейшего понятия о том, что, черт возьми, не так с этими машинами. Оскар медленно выдохнул через нос. Сидевший рядом Ландо мягко прижался к нему плечом. — К Сузуке они с этим разберутся. Оскар повернул голову. Ландо все еще смотрел на погасший экран; его руки свободно лежали на коленях — поза почти зеркально повторяла позу Оскара. — Ты так думаешь? — спросил Оскар. В вопросе не было ни капли колкости — лишь тихий скепсис. Ландо пожал одним плечом. — Потенциал у машины есть, — голос его стал тише, но почему-то звучал теперь увереннее. — Просто силовая установка... превратилась в какой-то кошмар. Оскар наблюдал за ним, пока тот говорил. В тоне Ландо проскользнуло что-то знакомое — нечто устойчивое и основательное, скрывающееся за раздражением. — И дело не только в нас, — продолжил Ландо. — Проблемы у доброй половины пелотона. Команда со всем разберется. Наконец он бросил на Оскара взгляд. Выражение его лица было спокойным. Уверенным. Оскар ощутил, как где-то глубоко в груди неожиданно вспыхнуло что-то теплое. Этот тон… он его помнил. Та тихая уверенность, которую Ландо излучал, когда Оскар только пришел в команду: ощущение присутствия старшего, более надежного товарища на разборах полетов и брифингах. Парня, который уже знал, как устроен паддок, как работают его закулисные механизмы, как пережить неудачные гоночные уик-энды, не позволив им проглотить тебя живьем. Та версия Ландо Норриса, которая казалась Оскару недосягаемой. Любимец социальных сетей и «принц» McLaren. Тот самый, на кого он — вопреки собственным словам, сказанным Ландо ранее, — где-то в середине своего дебютного сезона совершенно некстати запал. Оскар понял, что засмотрелся, и, моргнув, вышел из ступора. — Это не просто ответ для прессы, — тихо сказал он. — Ты и впрямь так считаешь. На секунду Ландо выглядел почти удивленным — его брови приподнялись, но затем уголок рта тронула медленная улыбка. — Увидишь, мы скоро снова будем на вершине, Оск. Это прозвище мягко опустилось в пространстве между ними. Рука Ландо, покоившаяся на его собственном бедре, дернулась — словно он боролся с желанием потянуться к Оскару. Вместо этого от его ладони отделился мизинец, коснувшись шва на джинсах Оскара. Едва ощутимое касание. Но этого было достаточно. Оскар не отстранился: он позволил своей руке опуститься в ответ, и кончики его пальцев скользнули по пальцам Ландо. Электрическое напряжение. Едва осмеливаясь дышать, Оскар наклонился вперед, ровно настолько, чтобы пространство между ними исчезло. Их колени снова соприкоснулись, но на этот раз Оскар позволил этому касанию существовать — уже не случайному и мимолетному, — так что теперь они прижимались друг к другу от колена до бедра. — Да? Ландо коротко кивнул. — Да. Голос Ландо звучал грубее обычного — словно это слово с трудом вырвалось наружу. Теперь он полностью повернул голову, больше не делая вид, что смотрит на погасший экран. В тусклом свете его зрачки были широкими и глубокими, а щеки раскраснелись. Оскар внезапно ощутил каждую точку их соприкосновения: давление бедер друг о друга, то, как мизинец Ландо свободно переплелся с его собственным. В комнате вдруг стало жарче. Ландо на мгновение прикусил нижнюю губу — нервная привычка, которую Оскар наблюдал лишь в мгновения перед квалификационным кругом. Снаружи нарастал шум: начиналась церемония награждения. Здесь же, внутри, они позволяли тишине сгущаться. На этот раз Ландо не отвел взгляд, но его взор слегка скользнул вниз. Оскар заметил это раньше, чем успел одернуть себя, — понял, что глаза Ландо опустились к его губам. Это ощущение рвануло куда-то глубоко в живот Оскара, словно вокруг внезапно и безвозвратно изменилась гравитация. Слова так и не сорвались с его языка, но что-то в выражении лица, должно быть, изменилось — потому что дыхание Ландо почти незаметно перехватило. Воздух между ними теперь казался наэлектризованным до предела, словно в ту долю секунды перед погасанием стартовых огней на решетке — в ту немыслимую паузу, когда все замирает на звенящей адреналиновой грани. Сердце Оскара забилось быстрее. Глупость какая — не то чтобы он не догадывался, к чему все это идет. Они провели целый час, сидя плечом к плечу, половину гонки игриво толкались — ну прямо как два идиота. Последние месяцы ходили вокруг да около, все менее тонко намекая друг другу на то, что зарождалось и крепло где-то в груди. Но теперь, когда этот момент наконец настал, его тяжесть давила на Оскара со всех сторон. — Это ужасная идея, — выдохнул Оскар. Он и сам не был до конца уверен, кого именно пытается в этом убедить. Ландо ничего не ответил, но его взгляд снова поднялся, встречаясь с глазами Оскара. В этом взгляде читалась какая-то открытость и хрустальная надежда. Та же самая безрассудная искренность, которую он проявил еще в Австралии, когда вошел в номер Оскара и задал вопрос, который до той поры ни у одного из них не хватало смелости произнести вслух. Я просто хочу знать… идет ли все идет к тому, о чем я думаю. Оскар сглотнул. Он знал ответ уже тогда. И теперь ему хватает смелости это признать. Медленно и осторожно он подался вперед. Движение было едва заметным, но ощущалось значимым и грандиозным. Он уже представлял себе это раньше — смутно, туманно, так, как обычно представляешь себе что-то заоблачно-невозможное... Но в воображении это никогда не выглядело так. Долю секунды никто из них не двигался и даже не дышал. Затем Ландо преодолел оставшееся расстояние, прижимаясь губами к губам Оскара. Поцелуй был мягким. Поначалу — почти робким; это было прикосновение, которое казалось скорее вопросом, чем ответом. Оскар слегка наклонил голову и чуть приоткрыл губы, и в ответ Ландо издал тихий непроизвольный звук — наполовину вздох облегчения, наполовину жаждущий стон. Оскар ощутил эту вибрацию собственной грудью. Электричество, искрящее между ними. Словно оно копилось внутри них неделями — месяцами, — и теперь наконец нашло выход. Казалось, он ощущал это всем своим существом. Тепло губ Ландо на своих и едва уловимая сбивчивость его дыхания. Медленное движение собственных губ, вторящее движениям Ландо. Легкое касание плеч, рук, бедер — все ближе и ближе, пока между ними не осталось воздуха. Рука Ландо медленно поднялась вверх; пальцы зарылись в мягкие волосы на затылке Оскара, а большой палец нежно коснулся чувствительной кожи за ухом. Оскар слегка вздрогнул, наклонился еще ближе, позволяя поцелую углубиться — до тех пор, пока на вкус он не стал отдавать смесью общего адреналина и недель невысказанного напряжения. Оскар понятия не имел, сколько это длилось, но вскоре Ландо чуть отстранился. Оскар открыл глаза. Ландо уже смотрел на него — столь внимательно, будто ожидал приговора. Оскар тихо выдохнул, осознав, что все это время задерживал дыхание. — Что ж, — произнес он, — это отличный способ спасти выходные. На лице Ландо засияла улыбка: — Правда? Оскар слегка откинулся назад, глубже усаживаясь в диван. Все еще близко. Все еще тепло. И все еще остро ощущалось каждое место, где они касались друг друга. — Еще бы. Снаружи не утихал рев толпы, а жизнерадостная мелодия «Тореадоров» сопровождала сверкающее в брызгах шампанского празднество, и этот диссонанс рассекал накаленную атмосферу, царящую между ними. — Значит, не полный провал? — Ландо задумчиво склонил голову набок. Оскар рассмеялся. — Нет, — ответил он, снова придвигаясь ближе. — Это почти компенсирует пропущенную гонку. — Только «почти»? — ухмыльнулся Ландо, подаваясь навстречу так, что их носы снова соприкоснулись. Оскар слегка запрокинул голову назад, дразня его: — Не испытывай судьбу, Норрис. Улыбка мгновенно расцвела на лице Ландо — дерзкая, сияющая, совершенно неотразимая. — С тобой я только и делал, что годами испытывал судьбу. И, судя по тому, как Оскар уже снова наклонился, чтобы поцеловать его, эта авантюра наконец-то окупилась.