Сплетение двух созвездий

*** После тяжелого признания Невиллета в кабинете Ризли воздух в Меропид стал для Люмин невыносимо плотным. Слова о Первозданном море, о жертве Аякса и о новой жизни внутри неё сплелись в удушающий узел. — Вам нужно в лазарет. Немедленно, — голос Невиллета не терпел возражений. Он кивнул Лини, и тот, подавив в себе смешанные чувства — от ревности к Предвестнику до искреннего страха за Люмин, — помог ей дойти до медицинского блока. В лазарете пахло стерильностью и успокаивающими травами. Сиджвин, маленькая мелюзина с добрыми глазами, встретила их с необычной серьезностью. Она не задавала лишних вопросов — мелюзины видят мир иначе, сквозь призму элементальных токов и эмоций. — Ложись, Люмин. Тебе нужно остыть, — пропищала Сиджвин, укладывая Путешественницу на кушетку. Когда Лини неохотно вышел за дверь, Сиджвин приложила ладонь к животу Люмин. Её рука засветилась мягким розовым светом. Люмин замерла, глядя в потолок, по которому ползали тени от ламп. Слезы медленно катились по вискам. — Малыш очень сильный, — прошептала Сиджвин, и её голос дрогнул. — Но он питается твоей энергией, а ты отдаешь её всю... туда, — она кивнула на Глаз Бога Аякса, лежащий на тумбочке. — Ты пытаешься согреть его в этой бездне, Люмин. Но если ты не остановишься, ты сгоришь сама. Психологически Люмин была на грани. Она чувствовала себя сосудом, который разрывают две стихии: безграничная любовь к человеку, который стал монстром ради спасения других, и инстинкт защиты существа, которое еще даже не родилось. — Я не могу его оставить там одного, Сиджвин, — всхлипнула Люмин, закрывая лицо рукой. — Он сражается с китом... он один во тьме... Сиджвин дала ей горький отвар и настояла на часе тишины. Этот час стал для Люмин пыткой: видения через Глаз Бога стали еще четче. Она видела Аякса, его израненные руки, его маску, покрытую трещинами. Она чувствовала его жажду крови, которая внезапно сменилась тихой, щемящей нежностью, когда он, там, в пучине, на мгновение подумал о ней. Едва встав на ноги, Люмин потребовала встречи с «Отецом». Невиллет организовал аудиенцию в закрытом крыле крепости, где Арлекино ждала их у камина. Слуга сидела в кресле, её длинные пальцы в черных перчатках были сплетены. Когда Люмин вошла, Арлекино подняла на неё свои глаза-кресты. В комнате мгновенно похолодало. Лини стоял в тени, не смея поднять взгляда на своего наставника. — Ты выглядишь ужасно, Путешественница, — голос Арлекино был подобен хрусту льда. — Твои эмоции пахнут гарью. Но я уже знаю причину. Невиллет поделился со мной... твоим положением. Люмин сделала шаг вперед, её кулаки сжались. — Мне не нужна твоя жалость, Арлекино. Мне нужен план. Аякс там, внизу. Он делает работу, на которую не способна вся твоя организация. Арлекино медленно встала. Её присутствие подавляло, как тяжелый пресс. Она подошла к Люмин вплотную, заглядывая ей в саму душу. — Одиннадцать Предвестников — это семья, какой бы искаженной она ни была. Чайльд всегда был самым непутевым из нас, но его преданность своим близким бесспорна. Ты теперь — часть этой проблемы, Люмин. Если с тобой что-то случится, его безумие в Бездне станет неконтролируемым. Кит вырвется, и Фонтейн утонет в крови. Она положила руку в черной перчатке на плечо Люмин, и та почувствовала жар — не добрый, а обжигающий, как пламя Камина. — Я помогу тебе спуститься к нему. Но не потому, что я добра. А потому, что ты — единственный поводок, который удержит Тарталью от того, чтобы стать окончательным чудовищем. Ты готова рискнуть своим ребенком, чтобы спасти его отца? Драма момента достигла предела. Люмин посмотрела на Арлекино, затем на Лини, который сжал зубы от боли за неё. Внутри неё снова отозвался тот самый толчок — крошечный, но требовательный. — Я пойду, — твердо сказала Люмин. — Чего бы мне это ни стоило. Люмин приняла протянутую руку Арлекино. Это был союз, скрепленный не доверием, а отчаянием и общей целью. Слуга передала ей странный артефакт — тяжелый медальон из темного металла, пульсирующий алым светом. — Это «Сердце Очага», — холодным тоном пояснила Арлекино. — Оно создаст вокруг тебя и... твоего спутника внутри защитный кокон. Первозданная вода не коснется тебя, пока в тебе живет воля к жизни. Лини пойдет с тобой. Ему нужно научиться отвечать за свои чувства, а тебе — крепкое плечо. Люмин понимала, что связь с Фатуи — не самая хорошая идея, однако ради Аякса она решилась на это, но глаз бога оставила у себя. Спуск в самые глубокие шлюзы Меропид напоминал погружение в кошмар. Стены крепости стонали под напором воды, а видения через Глаз Бога Аякса стали настолько яркими, что Люмин порой не понимала, где реальность. Ей казалось, что она захлебывается, но «Сердце Очага» на её груди обжигало кожу, возвращая в сознание. В самой нижней точке, где реальность Фонтейна истончалась, соприкасаясь с Бездной, они увидели Её. Женщина с волосами цвета космических сумерек стояла на границе миров. Вокруг неё пространство искажалось и рвалось. Скирк. Учительница Аякса. Она не выглядела удивленной появлению Люмин. — Ты пришла за своим рыцарем хаоса? — её голос звучал как эхо из глубокого колодца. — Ты опоздала. Он уже зашел слишком далеко своей яростью. Чтобы сдержать Всепожирающего Нарвала, он отдал почти всё человеческое, что в нем оставалось. Люмин сделала шаг вперед, её ноги подкашивались от слабости, но рука мертвой хваткой вцепилась в медальон. — Где он?! Верните его! Он... он нужен нам! — сорвалась она на крик, и в этот момент внутри неё снова отозвался резкий, болезненный толчок. Скирк перевела взгляд на живот Люмин, и её глаза на мгновение сверкнули интересом. — Хм. Наследник Бездны и света... Любопытно. Аякс всегда был мастером создавать проблемы, но эта — самая прекрасная из всех. Одним взмахом руки Скирк создала разлом. Черная дыра поглотила свет, и в ней на мгновение промелькнул силуэт Аякса — измученный, в осколках брони, он всё еще сжимал клинки, сражаясь с невидимым чудовищем. — Я отправлю его обратно в мир людей, — произнесла Скирк, прежде чем разлом захлопнулся. — Но не сюда. Он вернется туда, где начался его путь в этой стране. Иди, Путешественница. Твоё время здесь вышло. Вспышка тьмы ослепила Люмин. Она потеряла сознание, чувствуя, как Лини подхватывает её, пытаясь защитить от магического отката. *** Люмин очнулась уже на поверхности, в одном из закрытых особняков Фатуи в Кур-де-Фонтейне. Окно было открыто, и свежий морской бриз наконец-то вытеснил запах машинного масла Меропид. Арлекино стояла у окна, наблюдая за закатом. Лини сидел в углу, бледный и подавленный. — Где он? — первым делом спросила Люмин, пытаясь сесть. Тело отозвалось ломотой, но тошнота на удивление отступила. — Скирк сдержала слово, — Арлекино обернулась. В её руках было донесение из Оперного театра. — Пока ты была в забытьи, Тарталья буквально «выпал» из пространства прямо посреди зала суда. Он был без сознания, истощен до предела. Но он жив. Люмин выдохнула, и слезы облегчения хлынули из глаз. — Я должна быть с ним! Пустите меня к нему! — Не так быстро, — Арлекино подошла ближе, и её взгляд стал непривычно серьезным. — Он в коме под присмотром врачей Снежной и... Невиллета. Но есть кое-что еще. Скирк оставила на нем клеймо. Он вернулся не один. Его связь с Бездной теперь неразрывна. И твой ребенок... Люмин, ты понимаешь, что он будет чувствовать отца даже через стены тюрем? Арлекино положила руку на живот Люмин. — Он уже знает, что отец вернулся. Посмотри. Люмин опустила взгляд. Под её кожей, там, где она раньше чувствовала лишь тяжесть, теперь пробегали слабые фиолетовые искорки — те же самые, что она видела в глазах Аякса. Ребенок реагировал на близость своего отца, пробуждая в себе силы, к которым мир еще не был готов. *** Тьма Бездны не была тишиной. Она была рокотом, скрежетом тысяч невидимых челюстей и ледяным шепотом, который Аякс знал с четырнадцати лет. Когда пространство за его спиной захлопнулось, отрезав ослепительный свет Оперного театра «Эпиклез», Тарталья рухнул на колено. Кандалы, которые он разорвал в приступе ярости, оставили на запястьях кровавые борозды, но он их не чувствовал. В голове всё еще стоял крик Люмин. — Прости, принцесса... — прохрипел он, сплевывая густую, темную кровь на фиолетовый песок Бездны. — Шоу должно продолжаться. Он чувствовал, как человеческое внутри него стремительно выгорает, уступая место форме Духа. Это было похоже на то, как если бы в вены залили расплавленный свинец. Аякс сорвал остатки песочного кашемирового джемпера — этой нелепой маски «мирного дипломата» — и остался в доспехах, которые стали его второй кожей. Его терзала не физическая боль, а дикое, первобытное отчаяние. В зале суда он видел её глаза — полные слез, гнева и того отчаянного беспокойства, которое он не заслуживал. Он знал, что своим побегом подписал себе смертный приговор в глазах закона Фонтейна, но остаться значило позволить Оратрис запереть себя в клетке, пока мир рушится. — Они не понимают... — рычал он, обращаясь к теням. — Если я не остановлю это Нечто здесь, у них не будет даже шанса на их дурацкий суд. *** В какой-то момент, когда Аякс отражал атаку очередной тени, его пронзило странное ощущение. Это не было похоже на атаку или резонанс Бездны. Глубоко внутри, там, где еще билось человеческое сердце, он почувствовал странное тепло. Слабый, едва уловимый толчок, который отозвался эхом в его собственной крови. Он замер, пропуская удар теневого клыка по наплечнику. «Люмин?» — пронеслась мысль. Но это была не просто Люмин. Это была нить, связывающая его с миром живых, ставшая внезапно тяжелее и... двойственной. Он почувствовал её страх, её тошноту, её холодную решимость в застенках Меропид. Но сквозь это пробивалось нечто новое — крошечная искра жизни, которая пульсировала в унисон с его собственным Гидро-ядром. Аякс прижал ладонь к груди, там, где под доспехом обычно лежал Глаз Бога, который он отдал ей. — Нет... Только не говори мне, что ты... — его голос дрогнул, теряя демонические нотки. Осознание ударило по нему сильнее, чем любой противник. Он сражался здесь не просто за Фонтейн. Он сражался за неё. Безумие Бездны на мгновение отступило, сменившись кристально чистым, ледяным ужасом, который не может защитить свою возлюбленную. — Ты отвлекаешься, мой глупый ученик, — холодный голос Скирк разрезал пространство. Она появилась из тени, глядя на него свысока. Аякс тяжело дышал, его маска была разбита, обнажая один глаз, в котором горел фиолетовый огонь. — Учитель... — он попытался встать. — Я чувствую... я должен вернуться. Она в опасности. Она не должна быть там одна. — Ты чувствуешь новую кровь, — бесстрастно констатировала Скирк. — Наследник твоей силы и её света. Но посмотри на себя, Аякс. Ты — монстр. Твоё присутствие рядом с ней сейчас убьет её. Твоя Бездна слишком голодна. Тарталья зарычал, водяные клинки в его руках вспыхнули с новой силой. — Мне плевать на пророчества! Я вырвусь отсюда! — Сначала убей Нарвала, — Скирк указала вглубь пустоты, где зашевелилось нечто колоссальное. — Или умри, пытаясь это сделать. Только тогда я позволю тебе упасть обратно в её руки. Аякс бросился в бой с яростью, которой Бездна еще не видела. Он сражался как одержимый, подгоняемый видениями Люмин, её слез в Меропид и того самого, первого, едва заметного движения жизни, которое он почувствовал через миры. Тьма Первозданного моря была не просто отсутствием света — это была живая, голодная субстанция, стремящаяся растворить в себе всё сущее. Аякс стоял на зыбкой границе миров, и перед ним, разрывая само полотно реальности, вынырнул Всепожирающий Нарвал. Грандиозная тень, усеянная созвездиями Бездны, заслонила собой всё. — Ну давай, рыбина... Покажи, на что ты способна! — Аякс сорвался на безумный хохот, и этот звук, искаженный маской Покрова Духа, прозвучал как скрежет металла о металл. Он рванулся вперед, оставляя за собой шлейф фиолетовых молний. Нарвал издал ультразвуковой рев, от которого пространство пошло трещинами. Аякс вскинул руки, формируя из чистой энергии Бездны гигантские водяные клинки. Удар! Металл доспеха встретился с чешуей звездного зверя. Искры летели во все стороны, освещая на мгновение его безумный взгляд. Он кружился в смертоносном танце. Вспышка — он на спине кита, вонзает клинки по самую рукоять. Вспышка — он уже внизу, уворачивается от колоссального хвоста, который сносит скалы из застывшей пустоты. — Мало! Мне нужно больше! — рычал он. Его тело горело. Каждая клетка кричала от перенапряжения, форма Духа пожирала его жизненные силы, но Аякс только прибавлял скорость. Он чувствовал, как Бездна внутри него ликует, признавая в нем своего истинного сына. В разгар битвы, когда Нарвал обрушил на него шквал звездных снарядов, Аякса отбросило назад. Он врезался в обломок древней колонны, доспех на груди треснул. На мгновение в глазах потемнело. И в этой темноте он снова увидел её. Люмин. Она стояла в той самой камере Меропид, прижимая ладонь к животу, и её лицо было искажено такой нечеловеческой тоской, что Аякс захлебнулся собственной яростью. Он видел её слезы. Он чувствовал её слабость. «Она умирает там... из-за меня... из-за этой чертовой тюрьмы!» — эта мысль обожгла его сильнее, чем пламя Бездны. Он не знал о ребенке, Скирк промолчала, но он чувствовал, что Люмин угасает. Ей не хватало его света, его тепла, его защиты. — Я. Не. Сдамся! — Аякс вскинул голову. Из прорезей маски вырвалось багровое сияние. — Если я должен стать дьяволом, чтобы защитить её — пусть будет так! Он призвал всю мощь, которую копил годами. Вода вокруг него закипела, превращаясь в иссиня-черный шторм. Тарталья взмыл вверх, прямо в раскрытую пасть Нарвала. Он не уворачивался — он шел на таран. — Хавк-Ай! — взревел он, обрушивая на зверя каскад ударов. Каждый взмах клинка сопровождался криком ярости. Он бил за каждый её всхлип в суде, за каждую каплю пыли на её платье, за каждый миг их разлуки. Он превратился в живой вихрь разрушения. Кит содрогался, его звездная кровь брызгала на доспехи Предвестника, но Аякс не останавливался. Он вошел в состояние транса, где не было боли, только ритм битвы. Он видел Люмин перед собой — её протянутые руки, её зов. И это давало ему силы игнорировать тот факт, что его собственное тело начинает рассыпаться в прах под давлением формы Духа. — Еще... один... удар! — Аякс сконцентрировал всю энергию в одной точке, формируя гигантское копье из спрессованного Гидро и Бездны. С оглушительным взрывом он вонзил его в сердце Нарвала. Свет ослепил всё вокруг. Кит издал предсмертный стон, который эхом отозвался в душах всех жителей Фонтейна. Энергия иссякла мгновенно. Форма Духа осыпалась осколками, оставляя Аякса в его изорванном человеческом обличье. Он падал сквозь пустоту, чувствуя, как сознание покидает его. Последнее, что он запомнил перед тем, как Скирк открыла портал в Фонтейн — это странный, теплый импульс со стороны своего сердца. Он всё еще не понимал, что это, но это заставило его губы дрогнуть в слабой, окровавленной улыбке. — Жди меня... Люмин... я иду... *** Тьма Первозданного моря отступила, но реальность Фонтейна встретила Аякса не теплом, а ледяным оцепенением. Когда его тело, изломанное и пропитанное скверной Бездны, рухнуло на мрамор «Эпиклеза», сознание вернулось лишь на краткий, мучительный миг. Аякс открыл глаза, но вместо высокого купола театра видел лишь расплывающиеся пятна света. Каждый вдох давался с хрипом, легкие словно заполнили раскаленным свинцом. Форма Духа ушла, оставив после себя чудовищный «откат»: мышцы сокращались в конвульсиях, а магические каналы в теле были сожжены почти до основания. — Лю... мин... — его губы, покрытые коркой запекшейся крови, едва шевельнулись. Он попытался поднять руку, потянуться к золотистому пятну, которое кричало его имя где-то за стеной жандармов, но пальцы лишь бессильно царапнули холодный камень. В этот момент его накрыла волна первобытного ужаса: он чувствовал, что Бездна внутри него всё еще жива, она пульсирует в такт его сердцу, отравляя всё вокруг. — Введите стабилизатор! Живо! — гремел голос врача Фатуи. Аякса грубо перевернули на спину. В плечо вонзилась игла с подавляющим составом Снежной. Мир окончательно перекосился. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в серый туман забытья, — это отчаянный, полный боли крик Люмин, который жандармы заглушили лязгом своих щитов. Люмин стояла всего в десяти метрах, удерживаемая железной хваткой Клоринды и двух жандармов. Её состояние было критическим: стресс от увиденного спровоцировал новый приступ слабости. Колени подкашивались, а внизу живота тянуло так сильно, что она едва могла дышать. — Пустите! Он умирает! Вы не видите?! — она билась в руках стражи, но её голос срывался на шепот. Она видела, как его, окровавленного и бездыханного, укладывают на медицинские носилки и накрывают специальным пологом, изолирующим энергию Бездны. Это выглядело как похоронная процессия. — Путешественница, остановитесь! — голос Невиллета звучал сурово, но в его глазах читалось сочувствие. — Его тело сейчас — источник радиации Бездны. Если вы подойдете, это убьет вас... и то, что вы несете в себе. Люмин замерла. Это было первое прямое предупреждение судьи. Она прижала ладонь к животу, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Разлука была физически болезненной. Её тянуло к нему, как магнитом, но между ними выросла стена из протоколов, врачей и опасной магии. Аякса перевезли в закрытый блок под Оперным театром. Это была стерильная камера-палата с усиленными элементальными фильтрами. Он лежал на узкой койке, опутанный трубками и датчиками. Его состояние было «стабильно тяжелым»: лихорадка Бездны сменялась ледяным ознобом. В моменты полубреда Аякс видел кошмары. Ему казалось, что он всё еще там, в пасти Нарвала, но теперь кит пожирает не его, а Люмин. Он метался по постели, срывая бинты, пока врачи не вводили новую дозу седативных. Он не знал, что Люмин сидит по другую сторону бронированной двери, прижавшись лбом к холодному металлу. Она не уходила. Она игнорировала уговоры Паймон и предложения Лини принести еды. Тоска по нему превратилась в тупую, ноющую боль, которая резонировала с каждым слабым ударом сердца Аякса за дверью. — Я здесь, Аякс... я рядом, — шептала она, закрывая глаза. В этот момент, сквозь толщу стали и камня, Аякс внезапно затих. Его пульс выровнялся. В глубоком сне он почувствовал ту самую искру — теплое, едва заметное присутствие, которое давало ему силы бороться за жизнь. Он всё еще не понимал, что это его ребенок зовет его обратно, но этот зов был сильнее любого лекарства. *** Время в Фонтейне словно зациклилось в бесконечном цикле дождей и механического гула. Прошло несколько месяцев с того рокового дня в суде, и скрывать очевидное стало невозможно. Свободное платье Путешественницы больше не могло спрятать округлившийся, уже отчетливо заметный живот. Тяжесть, которую Люмин раньше списывала на «энергию Бездны», обрела вполне осязаемую форму. Лини оказался единственным, кто не задавал лишних вопросов, но окружил Люмин почти удушающей опекой. Он перевез её из общей гостиницы в уютный, скрытый от лишних глаз особняк «Буфф д'Эте». — Тебе нужно съесть хотя бы пару ложек этого бульона, Люмин, — мягко произнес Лини, присаживаясь на край её кровати. В руках он держал поднос с дымящейся тарелкой. Люмин лишь слабо покачала головой, чувствуя, как от одного запаха петрушки к горлу подступает знакомый ком. Токсикоз изматывал её: по утрам она едва доходила до окна, а по вечерам её трясло от озноба. — Я не хочу... — прошептала она, закрывая глаза. — Лини, почему ты это делаешь? У тебя свои дела в «Доме Очага»... Лини поставил поднос и осторожно коснулся её руки. Его взгляд, обычно искрящийся хитростью, теперь был полон странной, почти болезненной нежности. Он знал, чей это ребенок. Знал, что Люмин всё еще сжимает под подушкой потухший Глаз Бога Аякса. Но в его сердце жила надежда, что его забота сможет заполнить ту пустоту, которую оставил рыжий Предвестник. — Я обещал Арлекино присматривать за тобой. И... я сам этого хочу, — он ловким движением фокусника достал из рукава свежий цветок-сахарок. — Смотри, он без запаха. Просто съешь лепесток, это поможет от тошноты. Люмин приняла цветок, чувствуя вину за то, что не может ответить ему тем же теплом. Её мысли были за тысячи миль отсюда, в закрытом медицинском блоке, куда её по-прежнему не пускали «ради безопасности плода». Люмин изменилась. Её движения стали медленными, осторожными. Она часто ловила себя на том, что поглаживает живот, бессознательно шепча слова на языке Снежной — те самые фразы, которые Аякс когда-то говорил о своей семье. Тоска по нему стала фоновым шумом её жизни. Каждое движение ребенка внутри — уже достаточно сильное, чтобы его можно было почувствовать рукой, — вызывало у неё одновременно и улыбку, и приступ горьких слез. — Он так похож на тебя, Аякс... такой же неугомонный, — шептала она в темноту спальни. Психологически она была истощена. Лини читал ей книги по вечерам, пытался развлечь карточными фокусами, но Люмин видела в его глазах не только заботу, но и желание обладать ею, стать тем, кто заменит исчезнувшего отца. Это создавало негласное напряжение. Однажды днем к ним заглянул Невиллет. Он пришел официально — как представитель закона, следящий за состоянием «особо важной свидетельницы». — Ваш срок уже внушителен, Путешественница, — заметил он, глядя на то, как Люмин тяжело опускается в кресло, поддерживая поясницу. — Сиджвин передала мне, что ваши показатели стабильны, но психологическое состояние вызывает опасения. — Расскажите мне о нем, — перебила его Люмин. — Пожалуйста. Он пришел в себя? Невиллет вздохнул, и в этом звуке послышался шум падающей воды. — Он очнулся. Но... он не помнит последних событий. Его разум всё еще блуждает в Бездне. Он называет только одно имя. Ваше. Но врачи опасаются, что его аура слишком нестабильна для встречи. Люмин вскочила, проигнорировав резкую боль в спине. — Мне плевать на ауру! — вскрикнула она, и Лини тут же оказался рядом, поддерживая её за плечи. — Он должен знать! Он должен увидеть, что я... что мы... Но Люмин мягко перебили и попросили ее успокоиться ради безопасности ребенка. ~ Люмин стояла перед зеркалом в своей спальне в «Буфф д'Эте», тяжело дыша. На ней было нежно-розовое хлопковое платье с открытыми плечами и пышными рукавами — подарок Лини, который он преподнес ей сегодня утром с изысканным поклоном. Платье мягко облегало её уже внушительный живот, который Люмин теперь постоянно поддерживала руками, чувствуя его непривычную тяжесть. — Тебе не стоит так волноваться, Люмин. Это вредно для него, — Лини подошел сзади настолько тихо, что она вздрогнула. Он не просто стоял рядом — он положил ладони поверх её рук, согревая их своим теплом. Его прикосновение было собственническим, почти интимным. Лини наклонился к её уху, и его шепот коснулся кожи: — Посмотри на себя. Ты такая хрупкая сейчас. Поход в лазарет — это риск. Ризли не выпустит тебя, а Невиллет... он слишком привязан к букве закона. Останься здесь. Я принесу тебе любые новости, я достану для тебя всё, что пожелаешь. Только не ищи встречи с тем, кто едва помнит собственное имя. Люмин чувствовала, как внутри закипает протест, но слабость и очередной приступ тошноты заставили её лишь бессильно прислониться к нему. Лини тут же обнял её за талию, прижимая к себе, словно защищая от всего мира, и в этом жесте было слишком много нескрываемого обожания. Невиллет, всё еще стоявший в дверях, наблюдал за этой сценой с едва заметным замешательством. Его брови слегка сошлись у переносицы. Как существу, привыкшему к четким границам и порядку, ему было странно видеть, как близко Лини позволяет себе прикасаться к Путешественнице. В глазах Верховного судьи читалось недоумение: он видел в жестах Лини не просто поддержку друга, а попытку заменить собой того, кто оставил этот след в жизни Люмин. Ему казалось почти неуместным, как иллюзионист поправляет складки её розового платья, задерживая пальцы на её плечах чуть дольше, чем того требовала вежливость. — Иллюзионист прав в одном, — голос Невиллета прозвучал суше, чем обычно. — Ваше физическое состояние, Люмин, требует покоя. Это платье... оно подчеркивает вашу уязвимость. Фонтейн — суровое место для тех, кто ждет ребенка от Предвестника Фатуи. Невиллет перевел взгляд на руки Лини, всё еще покоившиеся на талии Люмин. — Однако избыток опеки тоже может быть формой давления. Путешественница, если вы решите, что готовы... я не стану запирать перед вами двери. Но помните: Тарталья сейчас — это лишь тень того человека, которого вы знали. Люмин посмотрела на свое отражение. Розовый цвет платья болезненно контрастировал с бледностью её лица и темными кругами под глазами. Она выглядела как фарфоровая кукла, которую Лини пытается запереть в золотой клетке своего внимания. Тоска по Аяксу в этот момент стала невыносимой. Она чувствовала, как ребенок внутри затих, словно прислушиваясь к чужому, вкрадчивому голосу Лини. — Он не тень, — наконец выдохнула она, сбрасывая руки Лини со своих плеч. — Он — часть меня. И если он забыл себя, я напомню ему. Невиллет сделал шаг вперед, и воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и влажным, как перед началом сокрушительного шторма. Его трость глухо ударила о паркет, и этот звук заставил Лини нехотя отстраниться от Люмин, хотя его пальцы всё еще судорожно сжимали край её розового рукава. — Господин Лини, я полагаю, вашего «участия» на сегодня достаточно, — голос Невиллета вибрировал от сдерживаемого раздражения. Он смотрел на иллюзиониста сверху вниз, и в этом взгляде не было и капли привычного беспристрастия. — Ваша опека начинает переходить границы дозволенного протоколом и здравым смыслом. Путешественница — не ваша собственность и не реквизит для ваших фокусов. Лини выпрямился, его глаза сузились, а на губах заиграла опасная, горькая усмешка. Он чувствовал, как Невиллет одним своим присутствием разрушает ту иллюзию близости, которую он так старательно выстраивал вокруг Люмин последние месяцы. — Протоколом, Верховный судья? — выплюнул Лини, и в его голосе прорезался настоящий яд. — Где был ваш протокол, когда её судили в «Эпиклезе»? Где он был, когда она задыхалась от токсикоза в одиночестве, пока вы перекладывали бумажки? Ей нужен тот, кто подаст стакан воды и согреет руки, а не тот, кто зачитывает вердикты. Люмин стояла между ними, чувствуя, как от их взаимной ненависти кружится голова. Она прижала ладонь к животу, ощущая, как ребенок внутри затрепетал от этого напряжения. Ей было больно видеть, как Лини, который действительно поддерживал её в самые темные ночи, превращает свою заботу в некую форму борьбы за власть. — Хватит! — её голос прозвучал тихо, но оба мужчины мгновенно замолчали. Люмин повернулась к Лини. В её взгляде не было той искры, которой он так жаждал. Только глубокая, бесконечная благодарность, смешанная с печалью. — Лини... спасибо тебе за всё. За это платье, за бульоны, за то, что не давал мне упасть, — она мягко, но решительно отвела его руку от своего плеча. — Но ты должен понять. Ты мой друг. Самый близкий и верный, но... только друг. Я не могу дать тебе того, чего ты просишь своим молчанием. Моё сердце сейчас там, за стенами лазарета. Даже если оно разбито. Лини побледнел. Его пальцы дрогнули, и он медленно опустил руки, словно у него внезапно отняли последнюю опору. В его глазах отразилась такая глубокая рана, что Люмин на мгновение захотелось извиниться, но она знала: ложная надежда будет еще более жестокой. Невиллет подошел к ней и предложил локоть. Его жест был безупречно вежливым, но в нем чувствовалась стальная защита. Он бросил на Лини последний, холодный взгляд, в котором читалось предупреждение: «Больше не смей к ней приближаться так близко». — Идемте, Люмин, — негромко произнес Невиллет. — Я лично сопровожу вас. Под моей защитой никто не посмеет ограничить ваше право увидеть Тарталью. И... я позабочусь о том, чтобы ваш путь был максимально комфортным. Они вышли из особняка, оставив Лини стоять посреди пустой комнаты. Люмин тяжело опиралась на руку судьи, её розовое платье колыхалось на ветру, подчеркивая её беззащитность перед грядущим. — Вы злитесь на него? — спросила она, когда они сели в карету.

— Я не одобряю тех, кто пользуется чужой слабостью, чтобы навязать свои чувства, — отрезал Невиллет, глядя в окно на дождь, который начал смывать пыль с мостовых Кур-де-Фонтейна. — Сейчас ваша единственная задача — выжить и сохранить жизнь внутри вас. Всё остальное... вторично.