Сплетение двух созвездий

***

Стерильный воздух палаты, пропитанный ароматом лечебных масел и холодным дыханием Гидро-энергии Невиллета, казался Аяксу клеткой. Он сидел на краю высокой медицинской кушетки, тяжело дыша. На нем не было рубашки — врачи настаивали на том, чтобы кожа «дышала», пока остаточная скверна Бездны испарялась из его тела. Его торс был покрыт сетью бледных шрамов, а кубики пресса, обычно твердые как гранит, сейчас мелко дрожали от перенапряжения. Каждое мизерное движение отзывалось в мышцах резкой, колющей болью, словно под кожу загнали тысячи раскаленных игл. Он восстанавливался, его сила возвращалась, но он всё еще чувствовал себя разбитым сосудом, который едва склеили. Дверь тихо скользнула в сторону. Аякс не оборачивался — он ожидал увидеть Сиджвин с очередной порцией горького отвара. — Я же сказал, что выпью это позже... — начал он хрипло, но осекся, почувствовав присутствие гораздо более мощной силы. Он медленно, превозмогая вспышку боли в пояснице, повернул голову. Первым он увидел Невиллета — его высокая, монументальная фигура заслоняла свет из коридора. Но стоило судье отступить в сторону, как сердце Аякса, казалось, просто перестало биться. В палату вошла Люмин. На ней было то самое нежно-розовое платье с открытыми плечами. Мягкий свет ламп падал на её золотистые волосы, но взгляд Аякса мгновенно опустился ниже. Его глаза расширились, зрачки сузились до размеров игольного ушка. Он смотрел на её живот — округлый, тяжелый, который она инстинктивно поддерживала снизу обеими ладонями. Тишина в палате стала осязаемой. Слышно было только прерывистое, свистящее дыхание Аякса. — Лю... мин? — прошептал он. Его голос не просто дрожал — он надломился. Шок был настолько сильным, что физическая боль в мышцах на мгновение отступила, сменившись оглушительным звоном в ушах. В голове Предвестника вихрем пронеслись воспоминания: их последняя ночь, суд, битва с Нарвалом в Бездне... Он считал дни по-своему, там, во тьме, где время течет иначе. Но эта реальность, воплощенная в розовом шелке и новой жизни, ударила его сильнее, чем хвост звездного кита. Он попытался встать. Забыв о сожженных мышцах пресса, он резко подался вперед. — Агх! — Аякс вскрикнул, согнувшись пополам. Резкая судорога скрутила его тело, бинты (которые остались лишь на ребрах) натянулись. Он едва не рухнул с кушетки, вцепившись пальцами в простыни так, что ткань затрещала. — Не двигайся! — Люмин сорвалась с места, забыв о собственной осторожности. Она оказалась рядом в два шага, придерживая его за плечи. — Аякс, пожалуйста, лежи! Он поднял на неё взгляд, полный немого вопроса, боли и безумного, почти детского восторга. Его рука, подрагивая от мышечного спазма, медленно поднялась. Он не решался коснуться её, боясь, что его пальцы, привыкшие к рукоятям мечей, всё еще слишком холодны от Бездны. — Это... это правда? — выдохнул он, глядя ей в глаза. — Сколько же... сколько меня не было? Невиллет стоял чуть поодаль, опершись на трость. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз отражалась сложная гамма чувств. Он видел, как этот опаснейший воин, Предвестник, на глазах превращается в человека, чей мир перевернулся в одно мгновение. — Ты пробыл в коме дольше, чем думаешь, Тарталья, — негромко произнес Невиллет. — И всё это время Люмин несла это бремя одна. Аякс сглотнул ком в горле. Его взгляд снова вернулся к животу Люмин. В этот момент ребенок внутри неё шевельнулся — отчетливо, так, что ткань розового платья слегка натянулась. Лицо Аякса исказилось. Это был не страх. Это было осознание того, что пока он искал смерти в пасти монстра, здесь, в этом розовом платье, его ждала самая важная жизнь. Невиллет, задержав взгляд на этой болезненно-красивой сцене, коротко кивнул. Он почувствовал, что его присутствие здесь больше не требуется — закон сделал свое дело, теперь настало время для чего-то более хрупкого. — Я буду за дверью, — негромко произнес он. — Жандармы не войдут без моего приказа. Тяжелая дверь бесшумно закрылась, оставляя их в гулком, стерильном одиночестве. Аякс больше не сдерживался. Вся его ярость, вся мощь Бездны и гордость Одиннадцатого Предвестника рассыпались в прах. Он подался вперед, превозмогая жгучую боль в мышцах пресса, и уткнулся лбом в мягкую розовую ткань платья Люмин, прямо там, где под её сердцем билось еще одно. Его плечи задрожали. Крупные, горячие слезы падали на её руки и нежный шелк, оставляя влажные пятна. Он плакал беззвучно, лишь иногда судорожно втягивая воздух. Это были слезы человека, который вернулся с того света и обнаружил, что мир не просто продолжал жить без него, а создал нечто прекрасное. — Люмин... — шептал он, и его голос тонул в складках платья. — Я так виноват перед тобой... перед ним... Я должен был быть там. Я не должен был позволять этой машине... Люмин нежно гладила его по рыжим волосам, её собственные слезы капали ему на шею. Она чувствовала, как ребенок внутри затих, словно признавая тепло отца, которого он знал только по биению крови. Но внезапно Аякс замер. Его тело мгновенно напряглось, превращаясь в натянутую струну. Он, хищник, чьи чувства были обострены Бездной до предела, уловил то, что обычный человек никогда бы не заметил. Сквозь родной запах Люмин — аромат цветов-сахарков и легкий бриз — пробивался чужой, отчетливо мужской парфюм. Тонкий, элегантный, с нотками лаванды и сценического грима. Запах Лини. Аякс резко отстранился, его глаза, еще влажные от слез, мгновенно потемнели, зрачки сузились, превращаясь в вертикальные щели. — Кто? — его голос стал низким, рокочущим, как надвигающийся гром. — Кто прикасался к тебе, Люмин? Почему на твоем платье... на тебе... пахнет другим мужчиной? Он попытался вскочить, его лицо исказилось в гримасе ревнивой ярости. В его голове, всё еще затуманенной Бездной, вспыхнули картины: он в коме, а кто-то другой дарит ей это розовое платье, касается её плеч, ухаживает за ней. — Кто это был?! — взревел он, пытаясь встать на ноги. Но тело не позволило ему совершить этот выпад. Стоило Аяксу резко напрячь мышцы живота, как чудовищный спазм скрутил его внутренности. Бинты на ребрах натянулись, ограничивая вдох, а сожженные магией Бездны мышцы пресса отозвались такой острой, парализующей болью, что Аякс захлебнулся собственным криком. Его ноги подогнулись, и он тяжело рухнул обратно на кушетку, хватаясь за бок. Лицо мгновенно покрылось испариной, а губы побелели от агонии. — Аякс! Прекрати! — Люмин испуганно прижала его к подушкам, не давая ему снова дернуться. — Ты себя убьешь! Это Лини... он просто помогал мне, он заботился обо мне все эти месяцы! Он мой друг! Аякс тяжело дышал, глядя на неё сквозь пелену боли и гнева. Его обнаженная грудь бурно вздымалась, шрамы на теле покраснели. — Друг? — прохрипел он, превозмогая судорогу. — Друзья не оставляют свой запах на шее женщины, Люмин. Друзья не дарят такие платья... Он закрыл глаза, бессильно сжимая кулаки. Боль в мышцах усмирила его ярость, но в сердце осталась горькая, отравляющая ревность. Он чувствовал себя калекой, который не может защитить свою территорию, пока какой-то фокусник крутится вокруг его семьи. — Увези меня отсюда, — прошептал он, снова открывая глаза, в которых теперь была только мольба. — Забери меня к себе. Я не могу... не могу знать, что он дышит тем же воздухом, что и ты. Люмин замерла. Её руки, только что ласкавшие его волосы, дрогнули и медленно опустились. Слова Аякса, пропитанные ядом ревности и подозрений, ударили её в самое сердце. Эмоциональный фон беременности, и без того нестабильный, превратил эту обиду в настоящую бурю. Она сделала шаг назад, инстинктивно прижимая обе ладони к животу, словно защищая ребенка от его гнева. Её нижняя губа задрожала, а в глазах, где еще минуту назад светилось облегчение, теперь отразилась глубокая, горькая обида. — Ты... ты действительно это сказал? — её голос был едва слышным, надтреснутым. — После всего, что я прошла? Пока ты сражался со своим китом, я каждое утро просыпалась с мыслью, жив ли ты. Я глотала эти горькие отвары, я терпела косые взгляды всего Фонтейна, потому что я — «подруга преступника». Лини был единственным, кто не отвернулся. Кто приносил мне еду, когда я не могла встать от тошноты! Слезы снова хлынули, но теперь это были слезы разочарования. — И первое, что ты делаешь, придя в себя — это обвиняешь меня? В этом розовом платье... — она взглянула на подол, который он только что намочил своими слезами. — Я надела его, потому что хотела выглядеть красивой для тебя! Чтобы ты увидел меня живой и счастливой, а не тенью в тюремной робе! Вид плачущей, отступающей Люмин подействовал на Аякса отрезвляюще. Ревность, подогретая остатками темной энергии Бездны, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь едкий, удушающий стыд. Он увидел, как она вздрагивает от каждого его громкого слова, как её руки судорожно обнимают живот. В этот момент Аякс почувствовал себя не великим воином, а последним ничтожеством. — Люмин... нет, постой... — прохрипел он, пытаясь потянуться к ней. Острая боль в обожженных мышцах пресса снова прошила его тело, заставляя согнуться. Он тяжело задышал, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как горело его сердце от осознания собственной глупости. — Прости меня... — его голос стал тихим, полным искреннего раскаяния. — Прости, я... я просто сошел с ума от страха, что потерял тебя. Там, во тьме, я только и думал о том, как коснусь тебя снова. И увидеть этот запах... увидеть другого рядом... Люмин, я дурак. Самый большой дурак во всех семи королевствах. Он медленно, превозмогая судороги в мышцах, сел ровнее и протянул к ней ладонь — раскрытую, беззащитную, без малейшего намека на силу Предвестника. — Пожалуйста... подойди. Я не заслуживаю твоего прощения, но не уходи так. Ребенок... он не должен чувствовать, что его отец — монстр, который кричит на его мать. Аякс смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах теперь была только бездонная нежность и мольба. Он выглядел таким израненным — и внешне, с этими бинтами на ребрах и дрожащим телом, и внутренне. — Лини... если он помог тебе выжить, я найду способ отблагодарить его, — выдавил он через силу, подавляя остатки ревности. — Главное, что ты здесь. В этом розовом платье... ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Оно тебе очень идет. Правда. Люмин всхлипнула, глядя на его мучительные попытки извиниться. Обида еще саднила, но любовь и жалость к этому сломленному мужчине оказались сильнее. Она медленно подошла обратно, позволяя ему коснуться края своего рукава. — Никогда больше не кричи на меня, Аякс, — прошептала она, вытирая слезы. — Нас теперь двое. Мы всё чувствуем. Аякс закрыл глаза, когда её слова коснулись его слуха, и судорожно выдохнул. Этот выдох был полон не облегчения, а глубокого, обжигающего раскаяния. Его пальцы, всё еще грубые от мозолей и недавних битв, едва касались ткани её розового платья — так осторожно, словно он боялся, что Люмин исчезнет, стоит ему сжать руку чуть сильнее. — Никогда, — эхом отозвался он, и его голос сорвался. — Клянусь тебе всем, что у меня осталось. Своим именем, своей честью... если она еще чего-то стоит в твоих глазах. Он заставил себя приподняться на локтях, несмотря на то, что бинты на ребрах тут же налились багровым, а в глазах потемнело от резкой боли. Ему было жизненно необходимо быть ближе. Аякс потянулся к её руке и, дождавшись, когда Люмин не отнимет ладонь, прижал её к своим губам. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Прости своего глупого воина, Люмин. Я так долго сражался с монстрами, что на мгновение забыл, как выглядит настоящий свет. И этот свет — ты. И то, что ты носишь под сердцем. Он осторожно перевел взгляд на её живот, и его лицо на миг разгладилось, утратив привычную маску предвестника. В этот момент перед ней был не Чайльд, Одиннадцатый из Фатуи, а просто Аякс — напуганный, израненный мужчина, который внезапно осознал, что его величайшее сокровище не золото и не власть, а возможность услышать стук сердца их ребенка. — Иди ко мне... — прошептал он, освобождая немного места на краю кровати и игнорируя стон собственных мышц. — Пожалуйста. Просто посиди со мной. Я хочу знать, что вы оба в безопасности. Что ты здесь. Люмин видела, как дрожат его плечи, и как сильно он старается скрыть физическую муку за этой внезапной нежностью. Она понимала: сейчас он боится её ухода больше, чем любой смертельной раны. Люмин больше не могла сдерживаться. Обида, страх за него и гормональный шквал беременности выплеснулись в едином порыве. Она не просто присела рядом — она прильнула к нему, едва не задевая его раненые ребра, и накрыла его губы своими в жадном, отчаянном поцелуе. Это не был нежный поцелуй прощения. В нем был вкус соли от её слез, привкус железа от его разбитой губы и огромная, накопленная за дни разлуки страсть. Она целовала его так, словно пыталась вдохнуть в него жизнь, забрать его боль себе и одновременно наказать за то, что он заставил её так сильно страдать. Аякс замер на мгновение, ошеломленный её напором, но тут же отозвался. Его рука, всё еще дрожащая, запуталась в её золотистых волосах, притягивая ближе. Он отвечал ей с той же жадностью, забыв о ломающей тело боли, о бинтах и крови. В этом поцелуе он искал свое искупление, свою гавань в бесконечном шторме войны. Его пальцы судорожно сжали ткань её розового платья на талии, боясь отпустить ни на секунду. Когда дыхания стало не хватать, они нехотя отстранились друг от друга, соприкасаясь лбами. Оба тяжело дышали, их сердца стучали в унисон — быстро и неистово. И в этот момент тишины, когда мир вокруг них словно замер, «третий» участник их семьи решил заявить о себе. Люмин охнула, внезапно выпрямив спину. Прямо под ладонью Аякса, которая всё еще покоилась на её животе, произошло резкое, отчетливое движение. Ребенок, словно почувствовав близость отца и бурю эмоций матери, начал активно толкаться. — Ты чувствуешь? — прошептала Люмин, накрывая руку Аякса своей. Аякс затаил дыхание. Его глаза расширились. Под его пальцами, через тонкую ткань платья, он почувствовал серию ритмичных, сильных толчков. Малыш не просто шевелился — он словно пытался дотянуться до тепла отцовской руки, протестуя против того, чтобы Аякс снова закрывался в своей боли. — Он... он такой сильный, — выдохнул Аякс, и на его глазах, повидавших сотни смертей, выступили искренние слезы. — Люми, он дерется прямо как я. Он осторожно прижался щекой к её животу, закрыв глаза. Весь его боевой пыл, вся ярость предвестника окончательно испарились. Теперь он слышал не шум битвы, а тихую, но настойчивую жизнь внутри неё. Малыш снова толкнул его — прямо в скулу, словно приветствуя отца или, наоборот, отчитывая его за пролитые матерью слезы. — Слышишь, боец? — прошептал Аякс, обращаясь к животу. — Я здесь. Я больше никуда не уйду. Я буду самым лучшим щитом для вас обоих. Только расти... расти здоровым. Люмин гладила его по спутанным рыжим волосам, чувствуя, как внутри разливается долгожданный покой. Ревность, крики, война — всё это осталось за дверью. Здесь и сейчас были только они, их общая любовь и маленькая жизнь, которая уже вовсю диктовала свои правила.